Вернусь

      — Тебе лучше?       — Гораздо.       Альба отхлёбывает ещё немного горьковатого настоя, а после ставит кружку на тумбу и смотрит на Хайзенберга, что сидел на самом краю кровати и внимательно наблюдал за ней.       — Спасибо.       Хайзенберг кивает, дописывает до точки в своей записной книжке, закрывает её и ещё раз осматривает Альбу. Теперь у неё вид куда здоровее, чем прежде. Температура немного спала, появилось настроение и даже желание что-нибудь поесть, хотя она всё ещё достаточно вяло реагировала на всё, что происходило вокруг неё.       Альба тихо шипит, расчёсывает плечо, пытаясь достать до лопаток, но недавняя операция всё ещё неприятно напоминала о себе и сковывала её движения рук:       — Чёрт, чешется. Неприятно.       — Давай я посмотрю, что там такое.       Она поворачивается к нему спиной, стаскивает майку. Хайзенберг присвистывает, подсаживается к ней ближе, рассматривая её кожу. Под правой лопаткой пробился маленький росток с уже крепким стеблем, маленькими листочками и нераскрывшимся бутоном, он крепко цеплялся за плоть, а всё тело покрылось маленькими бугорками. Хайзенберг осторожно подхватывает росток пальцами, пытается его вытащить, от чего тут же получает от Альбы недовольное шипение, переходящее в жалобное поскуливание.       — Тихо, тихо. Потерпи.       Он медленно и осторожно вытягивает из неё маленький корешок. Альба закусывает губу, громко дышит, стараясь не обращать внимание на боль. Хайзенберг удовлетворённо хмыкает, когда ему удаётся сделать задуманное, показывает Альбе, что он вытащил, а сам внимательно наблюдает за раной, что совсем не хотела заживать.       — Что это? Точнее нет. Тут другой вопрос. Как?       — Ну, я не ботаник, но это отдалённо напоминает мне ромашку, что как раз и используется в жаропонижающих отварах, — Хайзенберг открывает тумбу и достаёт оттуда жидкость, чтобы залечить её рану. — Если это правильное предположение, то могу заодно выдвинуть теорию, что ты наделена копированием и воспроизведением всего, что сильно связано с мутамицелием.       — Но ромашки же… Или эти тоже были поражены? — она недовольно косится на задумчивое лицо Хайзенберга.       — Да, — он омывает ранку, притрагивается к бугоркам на спине. — А их здесь много, мы ещё вдоволь с ними намучаемся.       — Какое же «счастье».       Альба раздражённо фыркает, хочет ещё сказать пару неприятных вещей, но умолкает, когда руки Хайзенберга обвивают её талию, а он на миг прижимается к ней.       — Ой, да брось, достаточно неплохая способность.       — Да не в этом дело, просто…       — Научишься ещё её контролировать. Всё приходит со временем.       — Да я не из-за этого злюсь. Мне просто больно, неприятно. Тело зудит, чешется, ещё и эта жидкость… — она осклаблилась, отбилась от его рук, встала, прошлась по комнате. — Есть что-нибудь, что может облегчить мои страдания?..       — Есть. Смерть.       — Спасибо, этого мне не надо, как и тебе, поэтому ищи другой вариант. Есть какая-нибудь методика, чтобы быстрее… Скажем так, взять свою способность под контроль? Наверное, стоит просто акцентировать на ней внимание и пытаться что-то создать.       — Альба, расслабься, твой Каду ещё не полностью прижился, даже регенерация толком не работает, хотя это странно, ведь при подсадке Каду всё было в норме. И если ты сейчас специально начнёшь пытаться использовать его силы, то ничем хорошим это не обернётся.       Она вздыхает, садится рядом с Хайзенбергом, ища глазами майку. Находит, достаёт, надевает, наблюдает за Хайзом, что изучал цветок, который достал. И в правду, судя по листикам, это практически обыкновенная ромашка.       — А почему ромашка оказалась поражённой мутамицелием? Или выходит, что я могу создавать все растения из этой округи, которые только попробую?       — Не думаю, что это так работает. Не знаю. Я впервые сталкиваюсь с подобным, и у меня на всё это есть только догадки. Возможно, что ты просто можешь выращивать цветы, кто, чёрт возьми, знает этих Каду, я опираюсь только на свои ощущения. Здесь только ты сама со временем сможешь понять, что да как, — Хайзенберг тянется за сигаретой, но быстро одёргивает руку: — Чёрт, я забыл, что ты на меня будешь голодным волком глядеть, если буду курить при тебе.       Альба только отмахивается, мол, кури, сколько влезет, но всё же косо посматривает, когда он достаёт сигареты.       — Есть хочешь?       — Нет, спасибо, не хочу. Может, мне тебе что-нибудь приготовить? А то я смотрю, ты тоже особо не ешь в последнее время.       — Это всё из-за нервов, не обращай внимание. Просто… Волновался. За тебя.       — За меня, как за кусок драгоценнейшего мяса? — Альба усмехается, утыкается щекой ему в плечо.       — Ну, что-то в этом роде, — хрипло смеётся Хайзенберг, а после резко выдёргивает из её плеча растение, а Альба дёргается и взвизгивает. — Ещё один. На этот раз, вроде, подорожник. Прости.       — Ты!.. Ты! — она глубоко вдыхает, раздражённо покачивает головой. — Мудак. Предупреждать надо.       — Я уже извинился, что ты ещё от меня хочешь? — гаркнул Хайзенберг, заставляя её поёжиться и умолкнуть, недовольно скривив губы. — Ну и что ты смотришь на меня, как на врага народа?       — А разве что-то не так?       Он хмыкает, нетерпеливо дёргает её за руку, заставляя сесть ему на колени. Выбрасывает окурок в пепельницу, внимательно и жадно смотрит в её глаза. Уложить бы её поспать, а то выглядит всё ещё плохо. Снимает перчатку, касается лба. Температура в норме.       — Всё так. Абсолютно всё правильно.       — И что делал бы этот враг народа, не живи он на отшибе мира?       — С чего такие заумные вопросы? Неужели появился интерес к моей персоне? — Альба пожимает плечами, и тут же недовольно шипит, когда Хайзенберг выдёргивает очередной росток и мочит рану жидкостью. — Не знаю. Наверное, я бы хотел посмотреть на мир. Он же сильно изменился, пока я живу здесь. Посмотреть и решить, что делать и куда подаваться.       — Я думала, что пойдёшь завоёвывать мир, — он непонимающе выгибает бровь. — Ты же достаточно амбициозен и горд.       — Так вот, какого ты мнения обо мне, — Хайзенберг фыркает, целует в щёку, а после слегка прикусывает мочку, заставляя её шумно и рвано выдохнуть, обнять его за шею. — Не могу не согласиться с ним. А ещё я эгоистичен и ревнив.       — К какому трупу ты успел меня приревновать? — Альба хихикает, прикрывает глаза, утыкаясь ему носом в плечо. — Здесь же никого нет. Или тебе нравится, когда на тебя-любимого, смотрят с восхищением и благоговением?       Он не отвечает, лишь выдёргивает из неё очередной росток, от чего его тут же больно дёргают за волосы и раздражённо ругаются прямо на ухо.       — Ничего, скоро привыкнешь к боли.       — Звучит многообещающе, мне не нравится.       — Стоит предупредить тебя, — Хайзенберг оглаживает её плечи, шумно втягивает воздух. — К боли ты привыкнешь, это правда. И поэтому ты начнёшь пренебрегать безопасностью своего тела. Мол, не больно, да и заживёт. Но постарайся быть всё же осторожной, Каду сильно связан с нервной системой, поэтому побереги хотя бы голову и спину. Травма тебя, конечно, не убьёт, но жизнь нам подпортит знатно. Не хочу с тобой опять возиться.       — Я постараюсь запомнить эти нотации.       Альба усмехается, осознавая, что Хайзенберг на её вопрос никогда и не ответит, а это значит, что она оказалась права и попала в его больное и жалкое самолюбие. Но всё же, чтобы показать всё своё неудовлетворение от сложившейся ситуации, царапает ногтями рубашку на его спине, пытается слезть с его колен, но его пальцы цепко вцепились в её бёдра. Он хочет, чтобы она осталась. Ему нравится так, значит так и будет, спорить и сопротивляться бесполезно.       — А если у меня всё же окажется та способность, о которой ты говорил, то чем она тебе поможет?       — Тебе так интересно? — Хайзенберг посмотрел на неё сквозь свои очки, пытаясь найти в её поведении хоть что-то странное, но ничего не обнаружилось, кроме обычного человеческого любопытства. Можно и сказать. — Если всё будет именно так, то я буду только рад. Какое счастье, что можно клонировать Каду, а не добывать их от Матери и Мегамицелия или размножать.       — Боже, они ещё и размножаются? — Альба презрительно поморщилась. — Мерзость. Но чем плохи эти методы?       — В первом случае за тобой пристально следит Матерь, что меня… Раздражает, скажем так. Во втором случае Каду второго и последующих поколений получаются слабее первого поколения, что плохо сказывается на вживлении даже в трупы. Впрочем, не будем заглядывать наперёд.

***

      — Госпожа Лопес? — Герцог недоумевающе смотрит на Альбу, что молча ввалилась в его комнатку. — Не ожидал я вас сегодня увидеть. Вы выглядите немного… помятой. Особенно в одежде Лорда, которая вам явно велика.       Она косится на него, после чего перешагивает через его товары, пытаясь пролезть за Герцога, чтобы добраться до своего оборудования. А он в свою очередь старается не обращать внимание на несколько бардовых пятен на её шее.       — Вам, может, папиросу?       — Хайз говорит, что мне нельзя сейчас курить, — Альба хмыкает, возится некоторое время с пробирками.       — Да, вы правы, прошу простить меня за такую неосторожность.       — Бросьте, это не ваша вина.       Она выдыхает, осторожно выходит из-за Герцога, вновь перешагивая через товары.       — Как ваше самочувствие?       — Знаете, такое чувство, что хочется сбежать отсюда со всех ног и куда подальше, — Альба ненадолго замялась, после присела на какую-то балку, поправила на себе рубашку и продолжила: — Но это не моё чувство. Я знаю себя, знаю, что хотела и хочу вернуться домой. А это какое-то неправильное, не моё, будто пытаются подменить мне одно на другое, но делают это так по-детски, — она задумалась, помолчала, подбирая слова. — Есть у меня несколько теорий на счёт Каду, но ничего утверждать не могу.       — Вы достаточно быстро осваиваетесь, — Герцог кивнул. — Знали бы сколько времени потребовалось Лорду Хайзенбергу…       — Я не уверена, что ему вообще была бы интересна эта тема, если бы она не затрагивала его права и свободы. Силу хочет, а начальство — извольте, но нет. Вот и приходится ему копаться в этом дерьме самостоятельно.       — Но вы ему же поможете, так? — Герцог закурил, неотрывно глядя на Альбу, от чего та даже поёжилась, но ответила чётко и ясно:       — С чего бы? — она презрительно фыркает, в голосе прозвучал наигранный металлический холод. — Мне свою шкуру спасать нужно, а на счёт его… посмотрим. Как ему повезёт.       — А вы всё ещё стоите на своём, — он усмехается. — Похвально. Не каждый человек способен на такое.       — Вижу цель, не вижу препятствий. Даже если в качестве препятствия выступает Хайз.       Альба молчит, задумчиво глядя куда-то за Герцога. Теперь ей тяжело будет принимать какие-либо решения, но Каду прямо подстёгивал сделать что-то плохое. И сбежать. Да, она знала, что эти навязчивые мысли были «голосом» этого дрянного паразита, которому так хорошо живётся в её теле. Точнее, предполагала, что это так. Но кто его, чёрт возьми, знает? Раз даже Хайзенберг не может ничего толкового сказать. Может, он просто усиливает её мысли и чувства в несколько раз? Она мотает головой: не нужно этим сейчас забивать голову, потом попытается найти ответы на все интересующие её вопросы. А их много. Очень. Много. Начиная с этих простеньких вопросов и заканчивая: «Как и почему Хайз может чувствовать какие люди ему подходят для вживления Каду, а какие — нет?» Возможно, на этот вопрос она ответа не получит, ведь сам Хайзенберг не спешит говорить…       — Как ваш Каду?       — Мой? — она бледно улыбается. — Странно, но он не бьётся, под стать сердцу.       — Не бьётся?       — Да. Я слышала, как у Хайза оно стучит. Медленно, но оно всё же имитирует ритм сердца. У меня же совсем нет этого, — Альба касается грудной клетки, надеясь почувствовать его удары. Но ничего. — Кажется, я уже не чувствую себя живой. Будто во мне умираю я сама.