Вернусь

      — Хайз, ты можешь помочь мне с… — Альба замирает, внимательно всматриваясь в его фигуру. — Ты что, напился? — и тут же тихо сама себе под нос добавляет: — Спит?       Она подходит к нему ближе, разглядывает его тупое, но умиротворённое лицо, пустые бутылки из-под алкоголя, вытаскивает из его ослабевшей руки ещё недопитую бутылку, немного отпивает прямо из горла и судорожно кашляет, поперхнувшись. Коньяк. Вообще, Хайз нынче не давал ей ни алкоголь, ни сигареты, и Альба понимала почему, но желание немножко нарушить правила себе же во вред было сильнее его наставлений, поэтому Альба быстро допила бутылку. Благо, что алкоголя всё же оставалось немного.       Немного подумав, она подходит к дивану, который раньше она далеко не сразу смогла разглядеть во всех этих завалах, перекладывает с него весь хлам на пол и расчищает к нему путь. После возвращается к Хайзенбергу, снимает с него пальто, а затем, подхватив его под мышки, стаскивает со стула и с трудом волочит к дивану, куда его благополучно укладывает.       — Даже не проснулся… С-скотина, — раздражённо шипит Альба, но всё же приносит своё одеяло и накрывает его. — Не спал хрен знает сколько, теперь будет ещё и спать хрен знает сколько.       Альба вздыхает, присаживается рядом с диваном на корточки, разглядывая его лицо. Хмыкает, осторожно убирает его волосы, чтобы не беспокоили его сон, пускай и крепкий. Пальцы немного дрожат, она пытается утихомирить саму себя, сжимает край одеяла и утыкается носом ему в плечо. Тяжело. Ей больно от осознания того, что нужно будет сделать, чтобы выбраться отсюда. Для начала нужно бросить этого мудака. Несносного, бесячего, с едким прокуренным голосом и гадким характером. Но блядски осторожного и чуткого, как бы он не старался это скрыть. С ясным сознанием, которому может позавидовать любой человек, и с яркими, незатухающими во всей этой сырости идеями и мечтами. Она даже ему немного завидовала.       Она тряхнула головой, резко встала, стараясь думать совершенно о другом. Вернулась к его рабочему столу, стала сгребать весь мусор в одну кучу. Удивительно, как он успел столько выпить за столь непродолжительное время. Хотя, она давно сюда не заглядывала, возможно, что это просто накопилось.       «Тогда странно, что я не чувствовала от него запах перегара, когда он выходил», — тут же опровергла Альба свои рассуждения, покосившись ещё раз в ту сторону, где лежал он.       Рука останавливается на ножницах, Альба внимательно рассматривает их, а после пихает их к себе в задний карман. Давно хотела подрезать волосы. Здесь не было ничего, кроме обычного мыла, поэтому волосы быстро стали сухими и ломкими, а на ощупь неприятными.       Она садится за чистый стол, тихо хмыкает, улыбаясь, достаёт несколько его тетрадей и записных книг, которые открывает на последних листах, вчитываясь в его тексты. Немецкий язык всё ещё не поддавался ей, но общий смысл и посыл Альба уже могла уловить. Но, к сожалению, ничего интересного она не нашла. Просто было подробное описание её же состояния, да очередные размышления про эксперименты и новые задумки. Жаль, но в этом оказалась вся натура Хайзенберга: писать то, что ей не сдалось.       Альба, предварительно положив всё взятое на место, выходит и направляется в душевую. На вид это была обычная старая душевая, которую, похоже, Хайзенберг всё же когда-то пытался подлатать и обновить. Холодная, мрачноватая, Альба всегда не любила подобные места, они её пугали. Звуки воды здесь были другими, а в других «кабинках», которые были отделены одними перегородками, казалось, что кто-то присутствовал, и это был даже не Хайз. А шум воды, из которого её мозг так усердно пытался выцепить что-то знакомое, лишь нагонял больше страха. Но, иного выбора у неё не было.       Раздевается, неспешно ступая по холодному шершавому полу, подходит к одному из душу и, глубоко и неровно вздохнув, включает воду. Благо, что тёплая вода была всегда: на нижних этажах вечно что-то жглось, поэтому не составляла никакого труда обогревать воду. Вначале она, по старой привычке, насупившись, просто стоит, невольно вслушиваясь в шум, обдумывая всё происходящее. Каду ей попался страшно «прожорливым» и жестоким, но пока она могла подавлять подобное. А ещё он оказался настойчивым. Ужасно настойчивым, что заставлял её даже во сне думать о побеге. Ему здесь совсем не нравилось. Альба закрывает лицо руками, покачиваясь из стороны в сторону. Наконец, она всё же берёт в руки ножницы и, мысленно прощаясь с ними, срезает первые несколько прядей. Их было не жалко.       Внезапно случается самый страшный страх, о котором постоянно она думала, находясь в этом помещение. Что-то холодное дотрагивается до её спины, и она, испуганно и возмущённо взвизгнув, оборачивается, собираясь в ту же секунду начать обороняться ножницами. Но вместо этого она прижимает к стенке Хайзенберга, который выглядит так, будто ничего и не было, лишь тихо и хрипло дышит. Альба облегчённо выдыхает, но смотрит на него с недовольством. А после берёт за грудки промокшей рубашки и силком тащит под воду, на ходу включая холодную.       — Мудак, даже помыться не даёшь, — шипит неровным голосом она, изредка подрагивая, ведь ей приходилось стоять под ледяным душем, удерживая Хайзенберга. — И хер ли ты молчишь?!       — А я что-то должен говорить? — невозмутимо отвечает он, покорно оставаясь на месте и с усмешкой глядя на неё.       — Да, должен. Вначале нажрался, уснул, а потом ещё полез ко мне, даже ни единого слова не сказал, — возмущённо просипела она, глядя, как он тянет руку к смесителю. Гораздо тише добавила: — Спасибо, что хотя бы в одежде.       — Да что ты там не видела? — с усмешкой спрашивает Хайзенберг, настраивая воду на более тёплую. — И что это мы собрались делать? Отрезать волосы?       — Чёрт, это не твоё дело. Так что умолкни, Хайз, — колкую шутку на его первый вопрос Альба решила умолчать, понимая, что ни к чему хорошему для неё это не приведёт. Наконец, она отпускает его, потирая руками плечи, что покрылись мурашками. — И свали.       — С чего бы? — он лишь фыркает, в его руках оказываются ножницы, которые она успела уронить на пол. — Тебе помочь?       Альба хочет возразить, но Хайзенберг спрашивал просто для приличия: выслушивать ответ он не собирался. Просто поворачивает её спиной, подцепляет несколько прядей и срезает, ориентируясь уже на срезанные волосы.       — Хоть я и не просила, но спасибо.       — Мешают?       — Волосы? Да, сильно высохли, ломкими стали.       — У меня, наверное, такие же, да?       — Они у тебя жёсткие, так что это не так заметно. И вообще, — она слегка поворачивает свою голову, пытаясь через плечо посмотреть на него, — с каких пор ты стал волноваться о своей внешности?       Хайзенберг не отвечает, отрезает её волосы, а после притрагивается пальцами к её плечу, очерчивая мышцы, ведёт их немного вперёд, проведя по ключице.       — Хайз, не стоит.       Она недовольно цыкает, дёргает плечом, но он руку не убирает. Хайзенберг неспешно смывает остатки отрезанных волос. Убедившись, что ничего более не осталось, рукой ведёт вниз, берёт за грудь, ощутимо её сжимая, прижимается губами к шеи, а второй рукой приобнимает за талию. Ножницы плавным полётом отправились куда подальше. Альба в любой момент может резко дёрнуться, не хотелось, чтобы кто-либо после этого напоролся на что-нибудь острое. Стоило всё же раздеться.       Альба выдыхает через рот, упирается руками в холодную стену, отлично понимая, что это выглядит, как приглашение.       «Да для него вообще всё выглядит, как приглашение».       Но на деле её всю потряхивало. От гнева. Странно, но она не чувствовала ничего возбуждающего, будто все её гормоны, отвечающие за это, куда-то испарились. Стоит отметить, что она давно чувствовала это притупление, но сейчас — особенно явно.       — Хайзенберг, не надо. Отойди от меня, — предупредительно прошипела она, но это не принесло никакого результата. — Хайзенберг, блять, ебучий ты бомж, я тебе сказала отъебаться от меня! — Альба с силой ткнула его локтём под рёбра. — Что я непонятного сказала, а?!       Кажется, он, захрипев, сделал несколько шагов назад. Альба прикрывает глаза, глубоко и неровно вдыхает: она медленно теряет контроль, уступая паразиту. Кажется, ему совсем не нравится это место, а Хайзенберга он принимает за врага, который держит его в клетке. Но нельзя ему поддаваться, даже если цель общая.       — Хайз, прости, я… — она поворачивается, услышав его ругательства, испуганно замирает. — Это что ещё такое?       — Что это такое? — Хайзенберг фыркает, оттягивает рукой от своей шеи одну из древесных пут, пытаясь ножницами разорвать её. — Это у тебя нужно спросить, явно твоих рук дело.       — Я не…       Альба испуганно водит глазами из стороны в сторону. Из-под испорченной плитки то тут, то там выбивалось несколько извивающихся корней, которые по своему виду были очень похожи на то, что она видела в отчётах о Луизиане. Похоже, мутамицелий.       «Ебать, тентакли. Изнасилуй его ещё», — тут же неосознанно «пошутила» она про себя, но на деле ей было страшно.       Она смотрит на свои руки и, также увидев на них мутамицелий, охает, переводит виноватый взгляд на Хайзенберга, который отлично справлялся и без неё.       — Перестань так на меня смотреть, — недовольно рычит он, ломая корни, которые уже успели затвердеть и в некоторых местах уже даже рассыпались в труху. Всё происходит слишком быстро. — И успокойся. Иначе, скрывать не буду, навредишь ещё и себе.       Альба садится на корточки, обхватывая руками плечи. Он прав. Наверняка это всё происходит из-за нестабильного состояния. Видимо, при вспышках гнева она теряет всякий контроль над Каду и его способностями. Нужно либо делать всё, чтобы лишний раз не тревожить саму себя, либо уже изо всех сил пытаться сделать себе подконтрольным этого паразита, что, конечно же, приведёт к новым разрушениям. Не очень то похоже, чтобы он был рад подобному хозяину.       — Это вообще нормально?       — Это? — Хайзенберг отпинывает от себя оставшиеся корни, осматривая масштабы уже случившейся трагедии. Опять придётся пытаться привести это помещение в порядок. — Честно? Не очень. Странно, что ты так плохо справляешься, раз даже самое обычное раздражение так сильно влияет на ситуацию.       Альба утыкается носом в колени, стараясь не думать о происходящем, но получалось это плохо.       — Если бы ты послушался меня, всё бы обошлось.       — Согласен. Виноват, — она с удивлением на него смотрит. — Я не буду отпихиваться от того, что является правдой, — Хайзенберг, придавив последний ботинком последний отросток, подходит к ней, протягивая руку, а, когда она берёт его за руку, поднимает её на ноги. — Но с тобой нужно разобраться, это не дело.       Он внимательно осматривает её тело. Странно, ведь он ожидал, что, если она и будет воспроизводить мутамицелий, то это будет происходить в первую очередь при минимальном взаимодействии ней. С её пальцами, кожей, например. Но всё оказалось куда интереснее и даже немного опаснее, от чего хотелось ещё больше экспериментировать, но он понимал, что торопиться не стоит. Впрочем, на её теле тоже выросло несколько корешков мутамицелия, что теперь постепенно отмирали, оставляя кровавые ранки. Хорошо, что они нынче хотя бы заживали.       — Эм… — Альба рассеянно протянула. — Прости. Не хотела. У меня сейчас даже не очень хорошо получается контролировать эмоции.       — Вот как. Обычно у тебя это неплохо выходило, — он кивает. — Ладно, видимо, нам придётся начать обучаться этому заново.