Жизнь без конца

Сентябрь. Понедельник.

      Ветер пока не мог сдуть с улиц духоту и вонь, но уже пригнал тучи, и дышать становилось легче. Они набухали и набухали, но всё никак не могли излиться, и ожидание чего-то большого давило на город уже несколько дней.       Уроки кончились в одно время, Ка пересёкся с Сашей, и тот составил ему компанию в походе за сигаретами. Ка разнылся ему, как в школе становится всё унылее, а ходить туда всё бесполезнее, мол его там учат только прилежности.       — Возьми репетитора, — сказал Саша, поняв, что ничего нового не услышит.       С самого пробуждения Ка чувствовал постукивание внутри своей головы, всё нарастающее, будто к вечеру кто-то проломит ему череп изнутри. Обезбол не помог, и он мог хоть как-то облегчить своё состояние сейчас, лишь изливая негатив.       — Зачем? С моими предметами у меня всё гуд.       — Ты говоришь: тебя ничему не учат.       — Ну?       — Там научат.       — Блять ну ты же знаешь, что я имею в виду.       — Нет.       — Мы с тобой столько лет общаемся, и ты не понимаешь, что я хочу сказать.       — Как я могу понять, если ты мне не говоришь?       — Да ну ёбаный сыр, — Саша на это криво улыбнулся. Ка знал, что тот его прекрасно понимает, но просто недоволен и издевается. — Я не хочу тратить на это время: есть миллиард куда более полезных и интересных вещей, в которые я могу его вложить.       — Так не ходи туда.       — Мать ругаться будет.       — Даже если я продолжу предлагать, ты найдёшь ещё тысячу отговорок.       — Потому что это безвыходная ситуация. Всё что я могу с ней делать — это ныть, так что пойми меня и терпи.        Но Ка знал, что, если он продолжит, это кончится не очень хорошо.        Звуков вокруг, кроме соприкосновения материи — колёс с дорогой, листьев друг с другом, — больше не было. Идти в тишине среди этих пыльных шуршаний было как-то неспокойно.       — Ребята собираются на даче у Тани на выходных. Она сказала тебя позвать обязательно.       — Что за Таня?       — Таня Савченкова с моего класса. Ну та, которая мне подъезд заблевала на новый год.       — А. А-а. А ребята — это кто?       — Ну там те, се, — Саша разглядывал проезжающие машины. — Странно, что тебя Егорик не позвал ещё. Там Олина компания будет. Ещё кто-то.       — Что за Олина компания? Откуда у неё компания?       — Ты дурак?       — Без разницы, не пойду. Что мне там делать? Хуярить водку, прыгать в холодную речку, потерять ботинки и кого-то случайно выебать в предбаннике?       — Не понял проблемы.       — Я устал, я больше не могу, уже ничего весёлого. Понимаешь: я летом несколько раз просто брал себе бутылку пива домой, чтобы фильм посмотреть, и два раза на следующее утро мать не могла отстирать мою футболку от канавной грязи. А я тогда был один. Один!       — Ну да, ты как будто, напившись, только валянием в грязи и занимаешься.       Они уже подходили к киоску и ненадолго замолчали. Саша остался снаружи и через полминуты услышал оттуда: «С КАКИХ ПОР ГОСУСЛУГИ НИЧЕГО НЕ ПОДТВЕРЖДАЮТ???? ДА ПОШЛИ ВЫ НАХУЙ», потом стук, потом Ка вышел, задумчиво держась за подбородок. Он сказал:       — Я попытался выбить дверь ногой, в смысле открыть, но больно ударился. Там какая-то новенькая, выглядит моложе меня. О. О. Тихон! Купи сигарет?       В этот же ларёк направлялся другой паренёк. Свеловолосенький, с сонным выражением лица и огромным тёмным пятном прямо посередине него. Ка протянул Тихону карту, а тот ничего не ответил, взял её и скрылся за дверью. Саша сказал:       — С каких пор госуслуги что-то подтверждают? — Ка только улыбнулся и показал «пис». — На самом деле, я бы и сам туда не пошёл. На тусовочку.       — А почему идёшь? Ты же реально с нового года на них не появлялся.       — Отец сказал: не надо отделяться от коллектива.       —Тебе же нельзя пить.       — Я и не буду.       — Блять, его же Тихон зовут?       — Да. Ты же с ним не общался?       — Не-а.       — Ну и не надо. Ладно, давай, я домой.       — Ага, — они ударили по рукам, и Саша скрылся.       Мальчик вышел из табачки (как-то долго — подумал Ка) и кивнул в сторону Копеечки, за которой, где разгружают товар, обычно перед уроками перекуривают школьцы.       — Ты не сказал, что брать, и я взял — вот, — он положил Ка в руку голубой Мальборо компакт без кнопки. — А ещё я взял себе Кабинет. На твои деньги. Ну и купил тебе взамен жвачку, чтобы обидно не было. Вообще-то тоже на твои деньги, — он отдал и её.       Ка рассмеялся, но был слишком удивлён, чтобы доебаться.       Половину сигареты они выкурили молча, от никотина голове немного полегчало, и выражение страдания на лице Ка чуть разгладилось. Молчание Тихона будто совсем не напрягало. Сам он выглядел не лучшим образом: волосы как-то по-уебански пострижены, видимо, его подругой; незаправленная, не по размеру большая рубашка была в таком состоянии, что никакой утюг на неё уже не подействует, а на лямке рюкзака расходился шов, рискуя в любой момент порваться. Ну и там ещё пару непривлекательных мелочей. Короче, в целом, выглядел круто.       Только никто никогда, увидя его, не обратил бы ни на что из этого внимания из-за того огромного пятна на лице, типа ожога от кипятка. На нём даже каким-то образом проглядывали веснушки. Честно говоря, уродства это совсем не вызывало, но смотреть было всё равно страшно. То есть никак от него лицо не было перекошено и ничего похожего с Двуликим из Бэтмена.       — Ты знаешь, как меня зовут? — спросил Ка.       — Да.       — Откуда?       — Я твой фанат.       Он недоумённо посмотрел.       — Шутка.       — Блять.       Тихон заглянул в какой-то диалог и через несколько секунд сказал тихо: «Есть день — будет выходной», а потом уже громче спросил:       — Ты идёшь к Танюше в субботу?       — Похоже, что да.       — Почему нет в беседе?       — Только сегодня позвали.       — Понял, — Тихон спрятал телефон. — Ну, будь здоров, — пожали руки и разошлись. Ладонь его была неширокая и некрепкая, хотя Ка уже тогда заметил его довольно элегантные и умелые жесты.       Закинув жвачку, он с хмурым еблом потопал домой, раздумывая, почему соврал, и уверяя себя, что ни в коем случае туда не пойдёт.

Суббота

      Произошло неожиданное: отец Ка, будучи здесь проездом, решил провести день с детьми. Мать сообщила об этом утром, и Ка, планировавший этот день посвятить себе и саморазвитию, очень сильно возмутился:       — Скажи ему, что его тут никто не ждёт. Скажи удалить наши номера! Если придёт, я разукрашу ему лицо теми же кастетами, которые он подарил — так и скажи! — ругался он, понимая, что это вообще не имеет никакого смысла.       — Какими ещё кастетами?!       — Никакими, — он понял, что нужно срочно теперь отвлекать маму, — Свете нельзя с ним видеться, я запрещаю! Эти мужчины её развратят!       А маленькая Света сидела на кресле, уткнувшись носом в коленки, и широкими глазами наблюдала за происходящим. Ка знал, что ей нравится быть с отцом, потому что он её хорошо развлекает, дарит всякое и интересуется жизнью, хоть это и происходит довольно редко.       — Да что ты несёшь??? Это её отец! Кто тебе вообще дал право решать за неё? — он забавлялся с того, как мать воспринимает его максимально серьёзно, когда он несёт полнейший бред.       — Приходится делать это самому, раз ты не понимаешь, что лучше для твоих детей. Он же это только от стыда делает.       Девочка было подняла лицо, чтобы как-нибудь возразить, но, верно оценив ситуацию, передумала, натянула свою огромную старую футболку, отнятую у брата, до самых пяток, и спряталась обратно в коленки.       Тут мать всё же не выдержала и, когда последовало её нокаутирующее «Да как ты можешь?» (после которого Ка обычно в стыде замолкал и уходил в свою комнату, как минимум, полтора раза в неделю), он уже ничего не слышал. Через пару минут игнорируемых ругательств, накинув, что первое под руку попалось, он крикнул: «Я не вернусь, пока он не исчезнет!» — и вышел вон.       Желание очень больно ушибить отца било по голове, как в колокол.       Ему обычно становилось совестно перед сестрой, когда он использовал её для манипуляции матерью (хотя тут это приложить было сложно — это был просто цирк), и Ка подумал, что было бы правильно постыдиться и здесь, но почему-то ничего подобного он не почувствовал.       Под жалкими рябинками в каком-то дворе он лицом вниз упал в траву. От удара из головы всё вылетело. Он полежал, потом перевернулся на спину. На небе не было цвета. Он подумал: «Возможно оно тоже устало. И почему тут люди до вечера не выходят на улицу?»       Когда кто-то живой и сознательный был рядом, Ка ощущал себя спокойнее. Не от одиночества: просто тогда мог убедиться, что хотя бы не только ему выпала такая участь — быть способным задавать вопросы.       «Снова забыл ключи».       Вспомнив о земле под собой и схватившись рукой за пучок жухнущей травы, он распахнул глаза пошире, но в них не отразилось ничего, и он потерял последнюю мысль.       Минут через пять обгладывания взглядом всего, что под него попадало, когда из-за угла показался первый прохожий, Ка понял, что в трезвости не хотел бы быть обнаруженным в таком положении, и решил продолжить путь. Он не взял с собой и телефон, поэтому, когда отряхивался, уже знал, что ему некуда будет деть себя, кроме как на дачу к Тане.

Ближе к вечеру.

      За всё время блужданий и оттягиваний этого момента он так и не встретил ни одного знакомого, кто мог бы взять его куда-нибудь с собой. Очевидно, все были там.       На вокзале бегущая строка над магазином с конфетами и дорогим алкоголем показала ему время: 18:42. Ка оказался в смятении. Через минуту он был практически в ужасе: рядом не оказалось совсем никого за весь день. Туман покоя, до этого момента заполнявший его голову, стал вытекать из ушей. Он не понял, как у него получилось пропустить сквозь себя столько времени несмотря на то, что это происходило не первый раз.       Ка уже пару месяцев замечал, как всё больше рассеивается. Казалось, отвлекись он в достаточной степени хоть однажды, его тут же прахом разнесёт в разные стороны. Совсем не за что было зацепиться. Даже собственный дом он уже переставал воспринимать как дом.       Вскоре он был уже почти уверен, что встретил за день многих, но никого не заметил. Ка почесал голову, подумав: «Так не пойдёт: какое-то отсутствующее состояние», и присел на ближайшую лавку. Тогда он вспомнил, что не ел с самого утра, и это его совсем разбило. Он решил самым срочным образом найти компанию, иначе бы расплакался прямо на месте.       Ноги и устали от ходьбы, но голова от самой себя за миг устала ещё больше, поэтому он встал и пошёл. Ближе к частному сектору он даже почувствовал первую свежесть в воздухе.

..

      Участок был огорожен железным решётчатым забором, за которым второй стеной были наложены дрова во всю его длину. Деревьев не было — только с других участков на этот нависали пышные старые вишни и черёмухи. Там вообще не было ничего, кроме небритого газона, мангала, железной бочки и трёх то ли деревянных, то ли сколоченных из тоски строений с нагромождениями гниющих досок, арматур и всякой всячины рядом. Один из них был похож на сарай, второй — на сарай побольше, а третий — уже на что-то человеческое, оттуда доносились устрашающие звуки молодости. Ну ещё был туалет.       Ка, стоял, скромно держась за закрытую калитку и тупо рассматривая двор, и пока ни на что не решаясь. Копчёная труба на крыше среднего строения, из которой валил дымок, дала понять, что это банька. Наверное, такая же пустая, как и участок. К бочке было протянуто выбивающееся ярко-оранжевое устройство для накачки воды.       Ка кинул камушек в одно из подсвеченных неоном окон дома — ничего. Кинул второй, третий, облокотился задом на калитку и стал ждать. Вообще-то он мог бы и сам просто открыть шпингалет изнутри, протянув руку над забором, но ему не хотелось. Вдруг его тронула за плечо девочка. Низенькая, на вид лет четырнадцать, но она была чуть старше Ка. Нижние веки от радушной улыбки прикрывали её кукольные глаза, она сказала:       — Тут же открыто.       Таня впустила Ка и протянула руки, он её приобнял одной, и уже отсюда почувствовал запах неуклюжего суетливого движения.       — Ты будешь пить? — она повела его за руку в дом.       — У меня ничего с собой нет.       — Я не спрашиваю, есть ли у тебя что-нибудь — я спрашиваю: ты будешь пить?       Перед домом стояли почерневшие от дождя шезлонги, на них курили. Егорик с подпечённым лицом, сидевший на одном из них, спросил у девочки, куда выкидывать бычки — она показала в сторону дороги.       В доме течения и шума было человек на сорок, не меньше, хотя такое количество было невозможно. Всё завертелось: несколько улыбок, бутылка Бада в лапке, второй этаж, «мужской коктейль» в тазу для мытья ног, несколько несдержанных слов, забытых всеми через несколько секунд, разлитая водка, кусок апельсина, застрявший в горле, целующиеся девочки, борющиеся мальчики и прочее, прочее.        Перегревшиеся пьяные подростки высыпались на улицу, Ка ещё более-менее прямым шагом с сигаретой Петра в зубах обходил территорию, раздумывая, сколько ещё сможет игнорировать одно знакомое лицо.       На этом мероприятии присутствовала его бывшая девушка Оля, которую он сам бросил около пяти месяцев назад, после чего и ушёл в себя. Это был его первый опыт отношений, в которых от него действительно чего-то требовали, а этого от природной безответственности и непривычности Ка вынести не смог, хотя убеждал себя в том, что Оля — на самом деле суккуб, змея, которая не давала ему дышать. Где-то на периферии сознания всё же понимая, что он, похоже, где-то неправ и виноват, Ка испытывал иррациональные страх и неприязнь к этой девушке, хотя знал, что во многих отношениях это действительно прекрасное существо, с чем, в прочем, не согласна была народная молва. Она была красивой, с длинными волосами, внимательными глазами, короткими ресницами и очень элегантной чёрной родинкой под ухом. Она не любила краситься.       И сегодня она была здесь. А того, кого Ка действительно хотел бы увидеть, не было, но он, окружённый телами, уже позабыл об этом. Его усадили на шезлонг рядом с Сашей, не так явно, как обычно, скучавшем здесь в трезвости.       — Заебись, что ты пришёл, — сказал ему Сёма. — Водки слишком много, хорошо бы найти ещё пару лишних ртов.       — Дай я позвоню твоей маме, пускай приходит, — Егорик.       — Вы уроните второй этаж, если придёт Сёмина мама, — Саша.       — Для неё всегда найдётся место, — Егор указал руками, — прямо у меня на коленочках.       — Может, и к твоей сходить спирту полить на могилку, чтоб не скучала, — ответил Сёма.       — Ну ты и урод, — Егор.       — Ваши мамы и правда роскошные женщины, даже мёртвые, но одумайтесь. Всё, что тут есть — это на меня одного, — Ка.       — А ну давай проверим!       Дверь из дома распахнулась и ударилась о стенку, оттуда вышла девочка, немного хабалистая одноклассница Ка, не в лучшем состоянии, отняла у него треть сигареты и сказала:       — Сделай что-нибудь со своей кралей — мне смотреть стыдно, как она там свой задик уже на третьей стоянке паркует.       — Чего делает? Кра--аа-а-ля?? — Ка уже несколько лет отрицал эту манеру речи.       — Елозит жопой по чужим коленкам.       — Алён, ты ебанутая? тут все обжимаются и елозят жопами по коленкам, — сказал Сёма.       — Ну-ну, блять. И она вразвалочку пошла до туалета.       — Это пиздаболие: она сегодня только с Марком, — Саша это знал.       — Смысл ей тогда так говорить? — возразил Егор.       Они услышали сквозь музыку звуки блевания где-то за домом.       — А ты сходи проверь, — предложил Сёма. Егор постучал по бычку, подумал, потом поднялся:       — И схожу.       К этому времени тут уже организовали пепельницу из банки для огурцов. Сёма скинул свой бычок и тоже ушёл в дом.       — Цирк, — сказал Ка. — Я домой.       Саша рассмеялся, попрощался с ним и ушёл к ребятам у мангала. Дежурившая неподалёку Таня, не решавшаяся лезть к Ка, пока не напьётся, заметила его позорный побег и поспешила с этим разобраться. Он услышал из-за спины её: «Уже уходишь?» и попытался это проигнорировать, но у неё были слишком ловкие и крепкие пальчики.       — Ты меня не слышишь?       — А? — он развернулся.       — Тебе что-то не понравилось? Хочешь, мы кого-нибудь выгоним? — глаза так и искрились.       — Мне позвонила мама и сказала идти домой.       — Но у тебя же нет телефона.       — Она позвонила Саше. ээ..? А откуда ты знаешь?       — Ну иди тогда. Не мёрзни.        Она ушла недовольная. «Пугает» — подумал Ка. Ноги от девяти часов ходьбы (с непривычки после месяцев затворничества) действительно его уже еле держали, и он решил, что, если не поспешит, то упадёт и больше до утра не встанет. Поэтому он резко развернулся и чуть не воткнулся носом в него.       — А я тебя ждал. Ещё я очень пьяный.       Тихон моргнул и ответил на это:       — Есть в тг зайти?       — Я забыл телефон дома. А ты?       Тот пожал плечами. Послышался жуткий треск или звон выбитого стекла, через секунду остановилась музыка.       — Пойдём-ка отсюда, — предложил он, повеселев.        «А зачем тогда пришёл?» — приподнял брови Ка. Он оглянулся — дети побежали к месту происшествия смотреть и обсуждать, — сунул руки в карманы и пошёл за Тихоном.       Из-за того, что рядом была речка, сырость сгущала сумерки. Кто-то неподалёку с пыхтением рылся в своей Ниве в гараже, мимо прогуливалась стая собак — они облаяли ребят зачем-то, и сырость мешалась с запахом древесного дыма. Деревенская дорога с выглядывающими там и сям гладкими головками камней манила Ка прилечь отдохнуть, облокотившись на какую-нибудь древнюю гигантскую бесхозную шину. Но он помнил, что так может проснуться с ангиной в итоге.       Ка не замечал ничего вокруг, кроме этой дороги и ведущего за собой худенького плеча в непонятной оранжево-серой ветровке, запачканной в белой извести подъездной стены. Плавные перекаты ткани заставили остановиться с рвотным позывом у какого-то забора. Повезло, что никто не вышел на них ругаться. Из Ка выходила только вода, очень много воды, он даже обжёг себе второй язычок желудочным соком.       — Что-ж ты так накидался? — спросил Тихон, держа руку на его спине.       — Дают — беги, бьют — бери, — сказал Ка сквозь кашель. Когда он оклемался и поднялся, почувствовал себя лучше, хотя ужасно хотелось пить.       — Дают — беги)) хочешь я тебе дам что-то, отчего тебе в тыщу раз хуже станет?       — Конечно, без проблем.       Тихон достал из кармана пачку Беломорканала, немножко помятую, и протянул Ка.       — Беломорчик? Фу, точно не сейчас.       — А ты загляни.       Он взял её, и вытряхнул себе в руку содержимое.       — А вот это уже интересно. В ней оказались три папироски, туго набитых оранжевым и очень ароматным.       — Спайс, да? аххах.       — Нэт.       — Тогда надо бахнуть.       — Если тебе станет плохо — я тебя до дома не дотащу.       — Зато в следующий раз буду думать лучше.       — Ну смотри, — Тихон заулыбался себе под ноги. — А есть зажигалка?       — … нет.       — Печально.       Он остановился и стал стучать пальцами по бедру. До города было ещё минут двадцать, а возвращаться к ребятам у них не было никакого желания. Ка уже успел как-то выронить пачку и держал папироски прямо перед собой, будто это свечки за здравие. Тихон предложил:       — Можно постучать к кому-нибудь и спросить спичек.       — Да, и ещё засмолить прямо перед ними.       — Это действительно проблема, — он задумался на секунду. — Придётся постоять, да. Посмолить.       — Двадцать минут не страшно прогуляться — пойдём.       В этот момент через два участка от них на дорогу вышел мужчина, низкий, с пыльным лицом, одной рукой он волочил по земле бесформенный мешок, периодически на него поглядывая.       — Дружище, спички не найдётся? — обратился к нему Тихон, когда тот оказался рядом. «Да ну зачем?????» — подумал Ка.       Мужик так посмотрел на них, будто вчера их съел, вырыгал и теперь увидел, что жена за ним не убрала. Он засунул чёрную от неоттирающегося мазута руку в карман и бросил два коробка в Тихона — один тот даже умудрился поймать.       — Ну зачем кидаться-то?       Тот пробубнил что-то своим беззубым ртом и пошёл дальше. Ребята оглянулись на него в недоумении. Ка пнул упавший коробок в его сторону.       — Как думаешь, что в мешке? — спросил Тихон.       — Понятия не имею. Терпеть не могу таких людей.       Огонёк, папироска, пых-пых, шшшш — дымок.       — Она всегда так тухнет или это я еблан? — спросил Ка после третьей спички.       — Такое бывает — просто тяни помощнее.       Ка последовал совету и закашлялся, как сука, а Тихон веселился. Ярко запахло природой.       — Блять, я чуть лёгкие не выблевал.       — Не покашляешь - не покуришь.       Ка стал сплёвывать смолы, и они побрели вперёд. Он спросил:       — Водички нету, да? — тот покачал головой, а Ка вздохнул тяжко. — Так и. ээ. почему мы ушли оттуда?       — Таню щас доведут, и это так себе кончится. Серьёзно, она либо сделает вид, что всё хорошо, и будет страшно пассивно агрессировать весь вечер, либо вместе со всеми разнесёт халупу до конца. Так и будет, — он кинул дотлевшую папироску за спину. — Считай, я туда зашёл, только потому что про тебя вспомнил.       — И без меня же собирался, не?       — Планы поменялись.       — Ну понятно. Я вот ещё хотел спросить.       — Спроси, — Тихон обогнал Ка на пару шагов и развернулся к нему, продолжая идти.       — Кхм.       — Что?       Ка покашлял немного.       — Ну?       — Ээ. Я забыл, подожди. Я… нет, я хотел спросить. Я забыл, кажется.       — Раз забыл, значит, не важно.       На самом деле он не забыл, потому что лицо это было прямо перед ним. Он хотел узнать, откуда шрам, но подумал, вдруг это какая-то больная тема, хотя и вероятнее, что глупый несчастный случай. Он почувствовал, что поплыл. Тихон тоже почувствовал и спросил:       — Прёт?       — Нормально прёт. Теперь как будто лишние мысли отходят.       — Ты ведь курил уже?       — Пару раз. Давно.       — Я так и подумал.       — В первый раз ничего не дало, потом просто странно было. А сейчас будто почувствовал. Это потому что пьяный?       — Нет, просто с первых разов организм не понимает, что с ним происходит, а потом научается.       — А ты умный. Умный, да? Хорошо учишься?       Тихон наткнулся спиной на припаркованную древнюю газельку, удивился ей, обернувшись, и не понял, почему Ка не предупредил его, хотя тот сам не заметил. Пришлось пойти лицом вперёд.       — Блять, я только сейчас реально осознал, какой мужик стрёмный был, — сказал Ка. — Но как же хочется пить, ё-моё.       — Я думаю, у него в мешке были трупы котят. Он был мокренький, и тот на него постоянно оглядывался, как будто смотрел, задвигается там что-нибудь или нет. У меня дед, пока к нам не переехал от немощи, так же их выбрасывал.       — Там не могли быть трупы котят.       — Почему?       — Да где столько найти за раз?       — Он копил. Там трупики в осколках черепков валяются, они новеньким в рёбра и открытые сухие глаза тычутся и карябают.       — Кошмар какой. Ну вероятность есть.       — Конечно.       — Ты бы убил котика за-а-а…?       — Я это делал.       — Оу. И каково?       — Не хотел бы об этом говорить сейчас.       По его лицу Ка не мог ничего понять теперь, но заметил только, как его собственное - тоже разглядывают.       — Я вот даже муху раздавить не могу — обычно прогоняю их, и очень интересно было бы ощутить, как ты стираешь воспринимающий субъект из мира. Он же, по сути, перестанет существовать без тех, кто его воспринимает, потому что ни у одной вещи больше не будет имени. Просто понимаешь, какая эта огромная власть и сила — уничтожить сознание? Так говорится: ахуенно кого-нибудь убить просто взять тупо в голову выстрелить и похуй что за это могут посадить просто похуй на все эти мысли.       — Ты только что раздавил огромного жука, посмотри.       Ка взглянул назад, под ноги — и действительно, придавленный чёрный жучок размером со стиральную резинку последние разы подёргивал лапкой, пытаясь собрать свои внутренности.       — О нет, я еблан!       — Вот и не неси хуйни.       А диалог стал потоком, в который тёплыми ключами иногда вливался смех.

В городе

      «Тут так много людей — они, наверное, надышали — вот и тепло, » — подумал Ка. По пути они успели напиться из колонки.       — Тяжко без сигарет. Я ещё весь день ничего не ел — у этих уёбков были только кирики тоннами и фрукты. Я голоден, я не могу идти! Мне пло-о-охо… — он встал посреди дороги на пешеходе и стал крутиться, о чём пожалел. Тихон вернулся и утянул его за локоть подальше. Тогда Ка стал стряхивать с его ветровки извёстку, о которой тот, видимо, знал, потому что не обратил внимания.       — Я бы сейчас с кайфом стянул пирожок, — сказал он.       — О чём ты!       Тихон улыбнулся и потёр правый глаз.       — Давай-ка лучше сядем посидим, — Ка потянул его к лавочке.       — Ты потом не встанешь — может, лучше домой?       — Не-не-не-не-не-не-не-ен-не-ен-н-е-е-не. Ты посмотри: такая красивая скамеечка только для нас, её недавно покрасили, её недавно поставили — надо сесть. Я реально чувствую себя не очень.       Сели. Небо тогда уже почти прояснилось, но из-за низкого фонаря не было видно звёзд.       — А вот там где-то Большая Медведица, — Ка показал пальцем наугад и случайно оказался прав.       — В ней и рядом есть несколько звёзд, вроде, семь. Это плеяды, девочки, которых Зевс, чтобы спасти, поместил на небо вместе с Орионом, который на них охотился, и теперь он вынужден вечно гнаться за ними среди звёзд и никогда не догнать. Я бы тебе показал его пояс, но тут не видно.       — Ого. Ого. Много ты ещё такого интересного знаешь?       — Возможно.       — Ты так долго меня разглядываешь.       — А. Прости, — он и так сидел в относительно скромной позе, а теперь и голову опустил, хотя всё так же улыбался. — Я просто не привык людям в глаза смотреть, и, когда разговариваем, обычно смотрю в нос или уши или ещё куда.       — Ничего себе.       Цвета, пыльные, как лицо мужика, сейчас были освещены тёплым. Ка вспомнил, что за ними стоит ещё что-то: что, если к ним прикоснуться, ты совсем не цвет почувствуешь. А днём, не ощущая связи с миром, он мог его лишь видеть. Мутными глазами. И ещё он заметил, что они сидят напротив кинотеатра:       — О.       — Что?       Ка почесал щёку, и рука упала сбоку.       — Когда ты там был последний раз? — спросил он, укладывая обе себе на коленки.       — Где?       — Тут, — он показал пальцем.       — Не помню, — Тихон откинул голову и прикрыл глаза. Он за сегодня не меньше устал. — Вроде, я там не был.       — Ка-аак? … Ну ты ничего не потерял.       — Знаю.       — Отвратительно место: тут показывают только прорусское ублюдство и блокбастеры самые популярные. Закуток ебучий. Все так требовали, чтобы у нас сделали кинотеатр, чтоб не ездить в другой город, а в итоге туда никто не ходит. Они в курсе всех благ цивилизации, но колхоз майнд не позволяет приспособить их к жизни в таких местах. Как же жалко это выглядит.       — Я не люблю кино.       — Ты меня просто убиваешь сегодня. Объясни, пожалуйста.       — Ты слишком разговорчивый для мёртвого. Не знаю, просто после аниме-шедевров слишком скучно на это смотреть. Люди ходят бродят, решают проблемы. Как-то не трогает смотреть на других, когда можешь посмотреть на почти что своё отражение. Анимация куда зрелищнее.       — Блин. А мне наоборот приятно. Простора для фантазии куда меньше, поэтому она вкладывается не вширь, а вглубь и получается прикольно. Хотя и достаточно редко. И выглядит оно целостнее, и больше похоже на человеческие объятия, чем когда из тебя просто высасывают душу неадекватной драмой о спасении мира и прочем.       — Ну мне нет до этого дела, у меня нет вкуса. Кстати, наебал. Один раз я под маркой не мог домой прийти в этом состоянии и купил тут билеты на два фильма подряд, только я их не помню. Они мне оба не нравились, и я просто в наушниках под музыку смотрел в темноту под экраном. Это было в тысячу раз интереснее.       — Ебать ты, парень, угараешь.       Они так и сидели, не двигаясь.       — «Нет вкуса» — это огромная проблема. Он от рождения не даётся: надо очень много чего перепробовать, чтобы понять, что для тебя лучше, что — хуже. Людям в основном хуйня всякая нравится, потому что им не с чем сравнивать — меня это раздражает. Если ты не хочешь при восприятии прилагать ума, и тебе дают что-то, где ровно в эту меру его надо не прилагать, то ты доволен. Если меньше — то ты ничего не понял и разочаровался, либо посчитал это псевдоинтеллектуальным калом, как было с Домом, который построил Джек. А если больше, то для тебя это просто тупорылая хуйня. И я даже не про глубинные смыслы, не про отсылки или что-то: просто понимать, что к чему и почему. Я вообще связно говорю?       — Я понимаю, о чём ты.       — Может, это немного высокомерно звучит, но мне похуй — меня это реально угнетает. Блин, как круто: я могу вообще без остановки разговаривать.       С неба Ка по лысеющей берёзке спустился к голове Тихона. Тот в этот же момент открыл глаза, но не стал на него смотреть, и Ка заметил, что они отражают позы друг друга. Ему показалось, что веснушки, проглядывающие через тёмное пятно на лице, больше похожи на следы стряхнутого горячего пепла. Тихон переспросил:       — Получается, тебе очень нравится кино?       — Я бы так не сказал.       — Тогда какое твоё любимое развлечение?       И тут взгляд Ка стал пустеть. Он хорошенько завис минуты на две или три.       — Развлечение. Влечение на раз. Не хобби, понимаешь?       — А, даже так. Я всё равно не знаю. Серьёзно. Мне вообще очень редко бывает действительно интересно и весело. Хотя сейчас хорошо.       — Тогда доставай ещё одну.       — А я бы её так унёс. Да уж.       Ка достал третью, и они немного догнались. Он сказал:       — Мне кажется, теперь я точно не встану. Сегодня я ночую на лавке, забудь меня. Блять, в глазах так мутно. Смотри, я их хоть могу полностью открыть?       — Нет.       — Нет??? — он потёр глаза и попробовал снова. — Я стараюсь!       — У тебя не получается — ты просто дёргаешь векамиахаххахха. Нет, забудь об этом. Ты не сможешь. — Ка отвернулся вперёд и стал придерживать их пальцами, чтоб не закрывались, хотя скоро руки устали. — То есть ты мне только что так страстно затирал про кино, работу головой и сравнение, из чего можно сделать вывод, что ты, наверное, сам и работаешь головой, и имеешь, с чем сравнить, и при этом тебе ничего не интересно. Вот это уже действительно высокомерно.       — Я не знаю. Я устал думать.       Тихон засунул руки себе под футболку, чтобы немного погреть их об тело, а Ка вскинул свои, как пух из перин:       — Холодно скоро будет отдыхать! Как же, блять, пить хочется. Опять.       Они пошарили по карманам, наскребли двадцать два рубля и пошли в магазин, потому что водой из колонки Ка чуть не отморозил себе зубы. По пути его немного напрягло молчание:       — Расскажи тогда про своё развлечение.       — Люди.       — Это многое объясняет, — на самом деле, он не понял ничего. — Ещё пару предложений?       — Ну, понимаешь, не то, чтобы мне было дело до того, о чём они думают или какие они. Скорее даже не люди, а сам по себе человек, и на что он способен. Я недавно понял, что не могу в голове уложить, каково это раньше было людям кому-то полностью принадлежать или кем-то полностью обладать. То есть рабство. Какими бы необразованными они ни были и прочее, это же всё равно люди, тоже сознательные и с чем-то в голове. Каково вот им было признавать абсолютное подчинение, признавать себя вещью и прочее. Даже когда просто какие-то земли захватывали и разную знать забирали в рабство, они же в основном смирялись. С ними могли делать абсолютно что угодно в какое-то время, а использовали всё равно в основном как рабочую силу, для наложничества и прочей бессмыслицы. Так и сейчас какие-нибудь маньяки похищают людей и держат их у себя в подвале, а потом через несколько лет разрешают жить с ними в доме и даже в магазин ходить и прочее, а они не сбегают, потому что запуганы. Ни разу ещё не встречал такого примера, чтобы они не хотели всё это время сбежать, но не сбегали же. К насколько жутким условиям вот может психика приспособиться. Но это максимально неинтересно, животно и маньячно. Если бы у меня был свой человек, я бы наверняка что-то покруче с ним придумал.       — Теперь я хочу купить человека.       — А за сколько ты бы себя продал? Мне.       — То есть такие мысли — это норм, кайф, а «ахуенно кого-нибудь убить» — это уже чересчур, да?       — Ну да, это же противоположные вещи. Мне интересен живой человек — тебе интересно его убить.       — Я не думаю, что ты решил бы создать ему сказочную жизнь и любить, как котёнка. Ты же даже их убивал. Так и что: разве отнять жизнь у человека, забрав её себе или уничтожив её полностью, имеет большую разницу?       Ка всё ещё чувствовал ужасную сонливость, но диалог спасал его от того, чтобы идти с закрытыми глазами.       — Конечно, имеет. Во втором случае у меня одна жизнь, а у него — ни одной, а в первом — у меня их две. Это куда выигрышнее.       — Страшно о таком говорить, настолько всё обесценивая.       — Ты мне не ответил, за сколько продашься.       — В деньгах это слишком сложно определить. Сколько бы ты предложил за меня?       — Ну смотри. Во-первых, я думаю, что правильно будет отделить цену конкретного человека от цены его жизни. Вторая должна быть для всех одинаковой, хотя, сколько она бы составила, сложно сказать. Чтобы жизнь создать, большого ума не надо: нужно только здоровье. Ну, допустим, для этого нужно девять месяцев жизни женщины и некоторое количество страданий. А вот за отнятую жизнь человек платит ахуенно немало. Как надо, конечно, но это немало. Так вот возьмём из них среднее арифметическое: пятнадцать лет отсидки за обыкновенное убийство минус девять месяцев и разделить на два — это будет семь лет и полтора месяца. Цену мы выражаем в деньгах, поэтому возьмём за единицу измерения среднюю зарплату в России за месяц: то есть сколько этот человек смог бы заработать денег сам за всё это время. Я недавно смотрел: там было что-то около шестидесяти тысяч. Двенадцать месяцев умножить на семь плюс полтора это будет семь на десять семьдесят плюс семь на два четырнадцать это будет восемьдесят пять с половиной месяцев умножить на шестьдесят это.............. четыре тысячи восемьсот плюс триста плюс тридцать это будет пять тысяч сто тридцать умножить ещё на тысячу это будет! пять миллионов сто тридцать тысяч. Ого, по моим расчётам цена жизни равна цене неплохой квартиры. Ладно, допустим. А вот цена человека — это уже куда сложнее. Тут можно вычислять его полезность и качество, но это совсем не главное, отчего спрос на рынке зависит. К тому же я тебя совсем не знаю, чтобы это всё определить: у меня даже отзывов мало. Хотя твою цену можно было бы узнать по тому, сколько человек захочет со мной за тебя поторговаться и на какие суммы они будут готовы. С твоими родителями, думаю, пришлось бы побороться. А потом ещё, т.к. ты не вещь, а человек, учитывая мои моральные ценности, я был бы готов отдать за тебя гораздо больше, чем нужно. Но это всё не имеет значения: скорее всего, я бы похитил тебя за бесплатно.       — Я что-то… я кроме конца не успел ничего понять, — эти циферки он сравнил в голове с мурчащим дачным радио.       — На самом деле, я так почти никогда не разговариваю: просто ты сказал, что устал думать, так что я думаю за двоих. Так за сколько?       — Знаешь… Я бы мог отдать себя тебе, если бы ты отдал себя мене. Мне.       Тихон остановился, и Ка обернулся к нему.       — Я ожидал куда более глупого ответа, — хотя его лицо не способно было выразить сейчас ни удивление, ни удовлетворённость и вообще ничего, кроме усталости. У них остались только слова. — Знаешь, как называется то, что ты сказал?       Ка призадумался и снова покрутился на месте. Потом ответил:       — Бартер?       — Любовь.       — Ахуеть, — и они побрели дальше. — Тогда мы никогда больше об этом не заговорим.       — На самом деле это только мысли, и я бы скорее сам подчинился, чем стал отнимать свободу у другого.       Забыв о воде, они проходили теперь мимо того места, где Ка утром упал на землю — он с жалостью об этом вспомнил. Уже действительно становилось прохладно. Тихон смотрел себе под ноги, потому что свет фонарей до туда не доходил. Все эти слова, в которых они сами не были до конца уверены, втягивало в себя окружающее увядание, наполняясь каким-то зыбким смыслом, который не стоило лишний раз тревожить, рассматривая. Дыхание становилось тише, а тела были так окутаны усталостью, как после тяжёлого и полезного дня. Ка уже не ощущал ног, просто шёл. Через некоторое время Тихон спросил:       — Где твой дом?       Мозг Ка уже был так подплавлен, что он и в этом вопросе увидел абстрактное понятие, но на всякий случай переспросил.:       — Где я живу?       — Да.       Они были близко, и Ка показал пальцем.       — Я, наверное, пойду. А ты?       — Ещё прогуляюсь немного.       Он проводил Ка до окна, посмотрел, как тот умеленько забирается, пожелал добрых снов и ушёл. Ещё минутку Ка наблюдал удаляющуюся спину, потом напился воды, а наутро многое забыл.