Жизнь без конца

      Я очнулся от спайса. В глаза будто песка насыпали. Надо мной мирно склонённое лицо Тихона, которого я сначала не узнал.       — В себя пришёл?       Ощущение, что вокруг была толпа людей только что. Запах подгнивающих от влаги растений напомнил, где нахожусь. Руки не хотели подниматься. Пришлось часто поморгать. Тихон полез на моё кресло, чтобы открыть форточку позади, я спросил:       — Что было?       — Я тебе потом покажу фотографию, где у тебя муха на ресницах сидит. Я думал, ты умер.       Послышалось с дивана:       — Если Смерть существует, то я, по-мойму, с ней познакомился.       Там валялось два тела. Одно из них, пузатое и кудрявое, тянуло руки к потолку и говорило, а я отлично понимал, о чём.       - Настоящая. Она была где-то под моей спиной и не давала перевернуться, чтобы на неё посмотреть. По-мойму, она пыталась затянуть меня в диван. Я уже почти стал им. Я почти понял…       — Не интересует, — сказал Тихон, и руки упали. Когда его голос растворился, он ещё добавил: — Надо сигарету.       Наши сигареты были моими, поэтому он протянул мне руку, чтобы помочь встать. Ой, блять, какой же это был бесполезный, никчёмный и самый главный день в моей жизни. Тело продолжило литься:       — Как не интересует? Как не интересует? О чём вообще можно по-настоящему говорить, кроме Бога, Смерти и Вселенной? То есть кроме вечности, конечности и непостижимости.       — Заткнись. Ты бредишь, — сказал Тихон, показывая указательным пальцем ему в лицо. Его Дима звали. Довольно мыльный человек, противненький, с какими-то зачатками манер и галантности, но абсолютно бездарный. Он не излагал мысли, а вкидывал «цитаты вконтакте», как выражался Тихон, хотя я не понимал, почему он испытывает такой негатив. А Дима, вроде бы, вообще не понимал, что тот его испытывает. И я добавил:       — Да хоть о том, как тут воняет тухлой землёй. Подумай, на что больше похоже: на кладбище или на стройку? — я даже заметил, как он взялся пальцами за подбородок и действительно задумался, но мы уже переместились в прихожую. Забавное существо.       И место тоже было забавное. Я не мог понять, для чего тут вообще разуваться: на полу чернейшие разводы с налипшим мелким мусором, задутым с улицы, ковёр в зале весь в каких-то косточках и комьях пыли, а какого он цвета был изначально, уже нереально было определить. Зато на кресле и диване хорошо выстиранные накидки, хотя немного воняющие, оттого что сырыми были убраны в шкаф. Мы не нашли куртку в прихожей и вернулись. Я всё хотел заглянуть под одну из накидок, но держался. Я сказал:       — Так резко всё кончется, как будто мы и не курили. Я не могу понять, нравится мне это или нет. Так можно на работе на обед выйти, угареть и спокойно вернуться, и день не заруинится, как если бошки утром покурить. Я после этого вообще ни на какие дела не способен до вечера.       — Ты, я — одна хуйня, — ответил Тихон. Мне нравилась эта фраза. Была ещё хорошая: «сегодня в ахуй, завтра — похуй», но Дима снова заговорил:       — Так глубоко то, что ты сказал: кладбище — это конец, стройка — начало, а пахнет одинаково…       — Меня твои истории просто доебали уже, — это снова Тихон сказал.       Тот только заулыбался и сладко потянулся. Он лежал в горе каких-то неубранных oversize бабушкиных вещей, оттуда торчали такого размера трусы, что мой взгляд в них утонул на некоторое время. Какие-то дырявые колготки с начёсом… Это всё было, похоже, чистеньким и вкусно пахло. А второго тела уже не было на месте.       Самым интересным здесь было бесформенное нагромождение комнатных растений. На всех полках, тумбах, в углах, на холодном балконе, даже над кухонными шкафами, где им не хватало света. Все они выглядели полубольными, вялыми или готовыми сейчас же рухнуть и сдохнуть, но они, я думаю, никогда бы не сдохли раньше, чем их хозяйка. Они пытались тянуться к солнцу. А в ванной, обклеенной какими-то воздухонепроницаемыми плёнками, под ультрафиолетом росли два добрых куста конопли, самые живые из всех живых существ в этой квартире, самые окружённые любовью. Растила их не бабка, а её внук Константин, у которого мы были в гостях. Как мне сказали, он ростит шмаль для себя и своих — это его хобби, а мать его, увидев эти произведения селекционного искусства в Костином шкафу, решила, что он наркоторговец, отпиздила и выгнала из дома, при этом не уничтожив растения, а заботливо передав их ему через порог, предварительно накрыв марлей. Главной проблемой было то, что на этаж ниже них жил полицейский, а мама, по словам Тихона, просто любила лупить Костю, адекватно не объясняя причин, а он любил, когда та его лупила, потому что чувствовал себя большим человеком, зная, что может вырубить её с одного удара, но не делая этого. Короче говоря, это была не квартира, а огромная теплица. Но и помимо растений тут были другие кучи хлама: доисторические швейные машинки, неработающий телевизор, кучи тюбиков от кремов для рук, сервант с хрусталём и прочие барахольческие приблуды.       Я потянулся тоже, а Тихон нашёл мою куртку. У него было в этот день хорошее настроение. Он был способен агрессировать только при нём — я это заметил.       — Хотите чай? — раздалось женское за спиной. Я обернулся в испуге:       — Нет, не надо мне предлагать! Никогда больше! Мать меня растила, вкладывала усилия, и чем я занимаюсь??? Я не справляюсь: ___(       Она непонимающе посмотрела на меня.       — Есть кофе, хочешь?       — А. Чай — буду.       Мы передислоцировались на кухню. Таня была с нами. Та самая Таня, она оказалась полупокерной полуподругой Тихона. Они явно долго общались, но и явно огромной симпатии друг к другу не испытывали. Зато ко мне она испытывала, кажется, всё, что только можно. До этого она даже кинула некоторую обидку на него за то, что Тихон «украл» меня с их «блядок». Это её собственное определение.       На кухне было тесновато: можно было стукнуться головой об какой-нибудь шкафчик или запутаться в засаленных листьях. Крашеный белым, замызганный ближе к стене стол еле давал место, чтобы сесть за него, но, если постараться, можно было даже оставить путь к раковине. Половину его покрывала клеёнка с грушами в кружках от стаканов, а посередине стояла маленькая сколотая фарфоровая чашечка, служившая пепельницей. Под собой она скрывала прожжённую чёрную дыру. Может, раньше в качестве пепельницы использовали сам стол. Чайник уже попыхивал, мы закурили.       Маленькая девочка, протиснувшись под столом между нами, залезла к Тане на коленки. Её имени я так и не узнал. Ей было девять лет — это была сестра Кости, которую ему сплавили на день, чтобы отвезти бабушку в санаторий. Я не понимал, почему никого не смущает, что ребёнок находится в комнате с четырьмя курящими, дымящими прямо на неё, но и сам смущаться не стал. Девочка ходила с Костиным телефоном и листала сейчас тикток, на пару с бульканьем в чайнике и кастрюле разбавляя тишину.       Подошло второе тело с дивана — я его имени даже называть не хочу.       — Вот это я с кайфом продристался.       — Миша, ты коммуникативно обделённый урод, — ответила ему Таня. Девочка ей завторила:       — Коммуни. Ком. Что? Урод хи-хи-хи.       — Это не главная проблема, — сказал Миша. Задорное уёбище — он мне тут больше всех не нравился. — Главная проблема: я не понимаю, где Беседа, где Принцесса Нури? — он стал шариться по шкафам и достал целлофановый пакетик с белой наклейкой. — Техуаньхунь — что такое?       Девочки встали и вышли. Я засмеялся, и тут же устыдил себя за эту тупость.       — О, местечко.       Он был большим, коротко стриженным и, кажется, не имеющим понятия, что ему от жизни нужно. Сев на нагретое, он стал докуривать брошенную Таней сигарету и спросил, почему я так погиб с двух тяг.       — В себя ушёл, — сказал я. Они не знали, что я курил такое первый раз, а мы почему-то этого им не сообщали.       — Не люблю такое. Хх-хх-х, вот, посмотри, — и он показал фото с мухой на моих ресницах. Я сразу же стал тереть этот глаз, и Миша засмеялся.       А Константин был молчаливым. Он снял чайник, открыл его — пар обволок его лицо. Он приподнял у окна порыжевшую кружевную занавеску и смотрел за неё несколько секунд неподвижно. Не понятно, чего он хотел там найти; может, просто выглянуть отсюда. Потом он стал умело заваривать чай, за чем наблюдать было приятно, а Миша продолжил болтать. У него был большой рот и удивительно хорошая для наркомана дикция, но больше ничего.       — Говорят, мол у молчаливых людей как будто бы ебать какой богатый внутренний мир, — не было понятно, имеет ли он кого-то в виду, но я решил, что нет. — Типа если они все мысли держат в себе, то их, наверное, там больше, чем у тех, кто «делит на два», повторяя их вслух. Это же бред, я прав? — никто на это отвечать не стал. — Типа если человек элементарно свои мысли не может выразить в слова, мне кажется, у него их просто нет. Ну, то есть ему ведь, значит, нечего сказать. Разве сложно говорить? Я просто транслирую всё, что в моей голове — это же просто. Или я не прав?       Мне подали чай в чистенькой кружечке первому. Запах был увлекательным, с нотками морских водорослей. На секунду он заставил меня улететь куда-то, а потом Тихон обмакнул в мой чай печеньку, за что мне пришлось потребовать обмена.       Какое-то подобное его милое действие пару недель назад заставило меня вспомнить, как Александр посоветовал мне не начинать с ним общаться, и я задался большим вопросом. Тогда я понял, что за всё время, проведённое вместе с ним, я не нашёл в Тихоне решительно ни одного недостатка, кроме его нелюбви мыться и некоторой отрешённости от насущного. Хотя был ещё один странный момент, о котором позже. Нельзя сказать, что за этот месяц я многое узнал о нём. О личной жизни, семье и прочем он не распространялся, и пару раз ловко уходил от вопросов об этом. Больше я не спрашивал. Был, конечно, один явно отрицательный пункт — наркотики, но мне казалось, что дело было не только в этом, ведь Александр обычно всё говорит прямо.       На днях, прогуливая дополнительные, я зашёл к нему на работу, побуждаемый большим интересом. Он уже знал, что я вожусь с Тихоном: я рассказывал всякое, но старался не докучать своими травокурческими приключениями, т.к. он эту тему очень не любил. Александр же, в свою очередь, больше никак негативно о Тихоне не высказывался.       В этот раз я стал жаловаться ему, как меня доконал хулиганский ветер и всё такое прочее. Он помаленьку мне отвечал и занимался своим делом, а я всё думал, как бы так аккуратненько подвести речь, куда надо, но не вышло:       — Что ты думаешь о Тихоне?       Он, не переставая что-то месить, ответил:       — Ничего не думаю.       Я на это молчал долго, пыхтел ноздрями и пристально смотрел в затылок, на что ему пришлось обернуться и сказать:       — Я не твоя мама, чтобы решать, с кем тебе общаться, а с кем — нет.       — Что ты знаешь о нём? Говори.       — Это психически нездоровый человек — вот и всё.       — Ну мне к таким не привыкать, — если бы он был в состоянии оказаться задетым, его бы задело, но я знал границы. — Скажи, на основании чего такие выводы.       — Спроси у него об этом сам.       Миша своими огромными ноздрями разгонял пар чая, рассматривая кусочки листиков на дне и вряд помня, о чём говорил. А Тихон всё же:       — Я не согласен.       — А? Тогда объясняй.       — Не хочу, — и он отпил немного.       — Объясняй! — Миша поднял на него голову. Он всегда так тупо-угрожающе выглядел — я бы ему всё сразу объяснил. Он сверлил Тихона взглядом, пока тот разглядывал крошки печенья на дне — просто уморительно. — Тогда ты объясняй! — он обратился ко мне теперь. Я взглянул сначала на Т. — тот приподнял брови от забавы, потом на Константина — он стоял, оперевшись на раковину и с интересом наблюдал. Я подумал пару секунд и сказал:       — Ну… Разговаривать детей учат, значит это навык. Навык может быть хорошо развит или плохо. Если ты пришёл в гончарную студию, ты можешь представить у себя в голове невиданный миру неадекватно прекрасный горшок, но ты ни за что не слепишь его, пока не научишься это делать. Я думаю, с выражением мыслей так же: у каждого они есть в голове, но воплотить в реальность своей речью — это надо уметь. Не у всех получается. Поэтому внутренний мир никак от говорливости или молчаливости не зависит. Ты никогда не узнаешь, что у человека в душе.       Мы все заметили искры напряжения головного процессора у Миши в глазах, и Тихон пошёл на удушающий:       — Ты прав, но у меня всё куда проще. Я думаю: не все стоят того, чтобы делиться с ними своими мыслями.       Мы заслышали лёгкую морось по окну, а Миша от потянутой извилины внезапно выдал:       — Что у тебя с мордой? Почему ты не говоришь?       — В детстве кипятком облился, — ответил тот, максимум спокойствия.       — Врёшь.       — Не вру.       — Врёшь.       — Не вру.       — Почему врёшь?       — А ты почему Карине врёшь, что она не от тебя залетела?       — ДА БЛЯТЬ! — он стукнул по столу и ушёл.       Я в ахуе прикрыл рот рукой, сдерживая смех. У Тихона было примерно то же выражение: он смотрел в одну точку, готовый взорваться. А Костя, садясь на его место, сказал:       — Недоумок.       Какая же странная компания. Я не понимаю: это такие извращённые проявления любви и привязанности или им настолько похуй, как они друг к другу относятся, только из-за того, что им не с кем больше употреблять. Хотя мне кажется, что наверняка есть, с кем. Наверное, правильно будет дать пару слов о том, как мы с ними связались.       Через пару дней после нашего знакомства Тихон сказал, что свозит меня в D., познакомит с «настоящими женщинами», хотя в первую же поездку те нас не дождались и обиделись, а когда мы прибыли, было уже поздно, надо было где-то заночевать. В итоге он познакомил меня с этими ребятами. Тани с нами в тот раз не было, но оказалось, что это она Тихона с ними свела, а меня от неё уже заочно знали, как «пример для подражания». Позор.       Я, в целом, не любитель широких мувов, тем более поездок на автобусе за три пизды, но 50 минут звучало ещё не так страшно. Фраза «настоящие женщины» не слишком впечатляла — мне, скорее, просто хотелось посмотреть, чем Тихон живёт. Посмотреть на его друзей и узнать, кто он, так сказать. Потом мы стали периодически мотаться в D., и я привык. А почему девушки в тот раз нас не дождались — это уже история.       День тогда был какой-то пасмурно-торжественный, а Тихон без солнца всегда становился маленечко сонливым, а от этого — дохуя игривым или как это можно назвать.       В автобусе неудобно разговаривать, поэтому я просто садился у окна, а он — рядом со мной и притворялся, что спит, поэтому мы оба, получается, не могли бы никому уступить места. Нередко мы ездили на хороших автобусах, куда сесть можно только на вокзале, но он и в них так делал, хотя уступать никому не надо было. Я не понимал, зачем, но не спрашивал. Интересно, куда постоянно девается напряжение от моего неудовлетворённого любопытства? У меня такая политика: человек захочет — сам скажет. А когда реально надо, я спрошу. А если на какой-то вопрос к себе я не могу ответить, значит, время ещё не пришло. Хотя вероятнее всего то, что мне, на самом деле, нихуя не любопытно. Не уверен. Я вообще давно уверенности не чувствовал.       А Тихон тогда клянчил у меня наушник. Я издевался, мол «а что я за это получу», но потом вдруг краем уха заслышал следующее, произнесённое пухлым хамоватым мужским голосом:       — Ну я и достаю ей все старые билеты из карманов, а это тогда ещё было, когда там двадцать штук тебе нарвут, чтобы от D. до M. доехать, говорю: «Ищите». Она мне: «Молодой человек, нету нашего!» Я ей: «Ну и что теперь?» А она мне: «Штраф пятьсот рублей — вот, что!» А я оглядываюсь, а там остановка, а она только оглянулась там на кого-то, а меня уже нету. «Безбилетник!!!»…       Я тут же вставил один наушник Тихону, второй — себе и включил что попало. Потом я привстал, оглянулся и предложил пересесть на свободные задние. Мы скинули куртки и развалились там.        Тёмно-синие шторки плавали без ветра и ездили туда-сюда, за окном набухали для последней грозы облака. Что берёзка мимо ни пронесись, так каждая, как напуганная оборванка с парой граммов кое-чего в кармане. Дым тоненькими столбиками поднимался из труб.       Спустя минут пятнадцать постукивания стекла по лбу я увидел у обочины несколько бесхозных кобылок, кивавших мне головами. Я толкнул Тихона, успевшего свесить голову и показал пальцем. Он их увидел, но теперь перед нами мчался длинный-длинный решётчатый забор.       Т. вдруг поднялся, скинул оба наших рюкзака нечаянно, падающий из него наушник я поймал, а он, встав коленом мне на ноги и держа левой рукой моё плечо, теперь тоже прилип к окну. Это всё было очень неудобно, но больше меня волновала оторвавшаяся с концами лямка портфеля, которая начала расходиться, ещё когда мы залезали на самую высокую сосну в городе, чтобы там нажечь («просто. по приколу»). Я пытался до него дотянуться, а не мог — пришлось скинуть Тихона и понегодовать:       — Понимаю, я бы тоже хотел прокатиться, но ты мне ногу сломал ай-й-йй.       У него аж лицо растянулось:       — Хотел бы, да?       И я всё сразу понял. Он вышел в проход и сделал несколько ласково-манящих жестов, а я завертел головой.       Он вдруг схватил наши вещи и побежал в сторону водителя. Я, конечно, повёлся.       На середине где-то схватил его за шиворот и стал ругаться негромко, просто чтобы оправдать себя перед пассажирами:       — Ну что ты делаешь? Мы их давно проехали! Нам не вернуть ушедшее, не надо огладываться назад! Сделай выводы и иди дальше! Да ну ё-моё он же здесь не останавливается! — а он молчал и тянул меня вперёд, а я даже не крепко его держал…       За окном пролетел знак «Государственный природный заповедник Талмус» с оленем и голубой горой, и я вспомнил, как туда несколько лет назад сестру возили кататься на лошадях, когда я злобный остался дома играть в игры и есть чипсы. Пришлось сказать громче:       — У нас не останется денег на похавать, если мы туда пойдём! Если мы вообще успеем доехать! — я его хотел стукнуть, но приходилось отвлекаться на извинения перед теми, чьи локти он задевал нашими вещами, и я видел край его гаденькой улыбочки всё это время.       Я бы легко мог его остановить — я сильнее, но кожа за воротником была такой горячей. Водитель ему ответил довольно грубо и стал затирать, мол, если бы каждый останавливался, где хотел, и прочее, и что он не таксист и т.д., а Тихон уронил ему питик на колени, и вот мы на обочине. Этот питик мне сунули под мышку, выгоняя.       Так мы оказались хуй пойми где: в меня холодный ветер плюётся редкими каплями, а Тихон стоит позади, довольный. Я молча стал одеваться. К счастью, остановка оказалась недалеко. В общем-то поэтому нас бесплатно и вышвырнули.       Сначала я на него не смотрел. Потом посмотрел. Он держал пальцами обеих рук свой рюкзачок за вешалку с таким лицом — я даже не хочу это описывать.       — Ну? — спросил он, наслушавшись свиста голых веток.       — Что «ну»??? ЧТО «НУ»?????? Блять, дружище, а ты подумал, как в такую погоду по полям скакать? Зачем мы здесь, скажи?       — Я не уверен, где тут вход… — он начал оглядываться, а я закрыл лицо руками, надеясь развидеть это. — Мы его, вроде, немного проехали? А, ну да, вон он там, — он указал и пошёл в противоположную от остановки сторону.       Я его развернул, стукнул слабенько и сказал:       — Ты знаешь, почему нельзя пальцем показывать?       Он вдруг схватился за голову и через секунд пять ответил:       — Нет.       — Потому что вдруг там ангел стоит, а ты ему глаз выколешь.       — …ты в бога веришь?       — Нет.       — Я тоже.       Он был напуган, сильно. Я не понимал, почему. Мне стало стыдно. Я извинился, не знаю, за что.       — Нас ведь ждут, да?       — Да.       Я дал ему время передохнуть или вроде того, но уже загремело в небе. Он как будто отошёл немного, но не расслабился. Мы всё ещё стояли на месте. Я спросил:       — Тогда что будем делать?       — Я не знаю.       А он мне в глаза посмотрел. Интересно. Я вспомнил про пятьсот рублей и ещё вспомнил, что Тихон не говорил, что у него есть налик. Я протянул ему купюру.       — Ты что, отобрал их у мужика? — он так расстроенно сказал это, глядя на неё. У него вообще была не особенно богатая мимика, но очень натуральная — мне нравилось за ней наблюдать. Он почему-то не забирал деньгу, и я сунул её ему в карман. А ещё я опять не понял, откуда у него могла возникнуть такая мысль.       — Нет, это он сам.       Хоть мы тогда и спрятались под крышей остановки, за четыре секунды до того, чтобы стать внутренностью автобуса, дождь отхуярил нас как следует за опрометчивость. Мы оказались зажаты бабульками, как говно в кишках. Тихон положил на меня голову, потому что мы были слишком близко, и снова прикинулся, что спит, а я, признаться стыдно, нюхал его волосы, чтобы перебить смрад смерти. Я ненавижу. Такие обстоятельства.       ______________________       — Вы говорите: чай, ромашка. В чём разница? — поинтересовался я.       — Ромашка — это когда ромашку в аптеке покупают и в реагентах варят, а чай — это когда чай. Есть ещё мох — это я не знаю, что за животное, — пояснил мне Константин.       — Эвона как.       Димы слишком долго не было, и он пошёл проверить, как там мальчик. В кружках оставалось по паре холодных глотков, а мы сточили последний мешок печенья, которое совсем не шло китайскому чаю. Никому не оставили.       Когда Дима вошёл и положил свёрнутый листочек в клеточку на стол, я закрыл глаза руками. Когда Тихон распаковывал, я подглядел между пальцами, увидел, как там дохера осталось, и завыл. У Тихона был смех такой идиотский, как у поломанного динамика. Тогда просто позиций с травкой нормальных не было, и мы решили взять чая.       Дима сжал мне плечи и сказал:       — Ещё по одной, да? — я ему дал в бок локтём. Миша, услышав это, крикнул из зала:       — МЫ! ВСЕ! БУДЕМ! КУРИТЬ! СПАЙС!       И все ему в ответ заорали:       — ДА!!!!!!       Я был в ужасе. На меня уже были нацелены вороватые взгляды — отступать было некуда. Я ещё подумал, что наелся и напился — теперь во мне много сил, значит, нестрашно. Фатальная ошибка.       Морось переходила в дождик, небо темнело от густоты облаков, и на кухне включили свет, чтобы забить по штакету. Все снова вернулись сюда, не оставив места, и Миша предложил Константину дать покурить его сестре. Кажется, он тоже не знал её имени. Я ни разу не видел, чтобы девочки с таким маленьким ртом, как у Тани, так громко смеялись. Лицеме-е-е-ерная. Кто-то там писал, как живые эмоции красят самые уродливые лица — похоже, это действительно так. Она не то чтобы была уродиной — просто какая-то сомнительная внешность. Как будто что-то негативное на ней отпечаталось. Не слишком похоже на хорошего человека. Но когда смеялась или увлечённо рассказывала что-то, было лучше. У Димы вот лицо было просто добродушно-тупым — это тоже прикольно. Ещё у него была короткая шея. Почему-то он мне лучше всех запомнился, хотя нет смысла его описывать подробнее. Я тут был самым красивым. Тихон был в разы красивее в своей искалеченности, на мой взгляд, но под это определение больше подходил я. Блять, как же я люблю смотреть в зеркало.       Мы потрещали сигаретами, и меня сразу затошнило. Несколько секунд хватило, чтобы успеть пробраться к раковине. Пустой и металлической. Самой чистой здесь. Вышло всё, что я съел. М-мм. Хорошо, что полоскать не стало и всё закончилось за пару минут. Последнее, что я помню — это как, пока пил воду, думал, что никогда в жизни больше не буду курить эту дрянь.       Александр, кстати, откуда-то и про эту компанию был наслышан, считая их маргинальными отбросами. Ну не откуда-то, а от Тани, конечно. Он вообще всё обо всех откуда-то знал, хотя был не самым социальным человеком. Это от его внимательности и хорошей памяти, которую даже транквилизаторы не смогли убить. Я, может, воспринимал об окружающих столько же информации, если не больше, но мой мозг игнорировал её, как нечто бесполезное и неприменимое, а вот он ей умело пользоваться. Чаще всего он был прав, делая какие-то выводы о людях, и я разводил его на сплетни со мной, но настоящая ситуация всё никак не прояснялась. В этот раз я решил сам всё понять.       Не верилось мне, что тусить на бичовских хатах, получать пиздов за долги и не есть по несколько дней, угарая — это такие уж плохие вещи. Зато хоть что-то у людей в жизни происходит, и есть, о чём рассказать. Я знал, что, если втянусь в это, мне воздастся, но ведь за всё хорошее надо платить.       — Сколько можно уже так много ему забивать? Вы с первого раза не поняли, что ли? — услышал я Таню, которая мотала меня туда-сюда за плечо. А я снова был в кресле. Дима валялся на полу с тарелкой воды рядом. — Безмозглые, блять. На вас два трупа. Тебе хоть нравится? — обратилась она ко мне. — Ау-у.       Я разлепил рот:       — Не знаю.       — А с нами нравится?       — Да, — тут я не соврал. Я не успел понять, как опять упал с небес на землю. Ощущение оборвавшегося сна, который очень хотелось бы досмотреть. Она начала лепетать что-то там про чьего-то кого-то, я не понял. Её болтовню тут никто никогда не слушал особо, хотя там иногда бывали реальные перлы, а я ещё из вежливости старался строить внимательное лицо.       Ещё однажды Александр сказал: «Ты теперь, как он, в синяках всё время». Он почему-то не боялся, что нас бьют, но это и не так было: мы просто лазали по всяким нецивилизованным местам. Я и в детстве по всяким заброшкам налазился, но под покуром приятнее где-то у природы, чем в городе, а дома сидеть в этом состоянии я терпеть не мог. Как-то мы наблюдали за парой бурундуков и решили, что хотим быть такими же милыми и бессознательными: типа просто чуть более подвижными деревьями. Они только выживают, а нам надо балансировать между выживанием и созерцанием, то есть как будто делать выбор. Звери напрягают мышцы, а мы — волю. Так тяжело.       Познание и, в принципе, восприятие мира, конечно, могут окупить все страдания человечества, идущие от способности выбирать, но как много людей это понимает? Как много людей вообще понимает причину своих страданий? Иногда я думаю, что лучше бы мы совсем перестали делать детей. Я, конечно, рад, что живу тем, кто я есть, но во всех вокруг столько обид, ненависти и боли, которые отнимают силу думать о большем и к чему-то стремиться. Разве их можно в этом винить? Разве плохо, когда никчёмные личности, лишь отражения ублюдства, творящегося вокруг, выбирают существование вместо жизни? И вот я теперь среди них. Я не сужу людей — я их только осуждаю.       Хотя я и не уверен в том, что говорю. Наверняка случайности возможны: вся эта квантовая физика и прочая лабуда, в которой ничего предсказать невозможно. Хотя и то, может, только от незнания. Но психологическая свобода выбора, вполне вероятно, отсутствует, ведь мы просто гены, на которое оказала влияние окружающая среда. Что-то ведь, по нашим скромным понятиям, не может появиться из ничего, значит, и выбор делается только на основании чего-то уже заложенного и только из данных жизнью возможностей. Если я прав, то и оценка чужих действий не имеет никакого смысла.       Осознавать эту материалистическую бессмысленность так обидно и даже оскорбительно. Это самая бесполезная, подлая и гадкая мысль, которая может только оправдывать слабость. Я больше никогда не буду об этом думать. Пока я не узнаю счастья, я буду стремиться только к удовольствию и гнить заживо. Меня это устраивает, но оправдывать это я не хочу. А они недавно уже заняли у меня денег. Не уверен, что вернут. Да будь у меня их больше, я бы сам тратил всё, что могу, на людей вокруг, лишь бы они радовались. Уроды.       — Что-то ты совсем поник, — Таня помахала мне. — Может, спать хочешь?       — Да, хочу, — я чувствовал себя, как под тяжёлым пуховиком. Даже зевнул. И все зевнули тоже.       Тихон сказал:       — Если мы с тобой сейчас не вздремнём, то уснём в автобусе и уедем куда-нибудь не туда.       — Добро.       — Я же вас потом не растолкаю, — Костя.       — Я растолкаю, — Таня.       Я почувствовал себя сносимым зданием, когда падал на бабкину кровать. Костина сестра здесь на стуле всё ещё листала тт. Я узнал, что Тихон обычно спит на животе. Когда я был уже в полусознании, ощутил кожей его тихое дыхание. Я повернулся к нему, приоткрыл глаза и вдруг так резко ощутил его брошенность и беспомощность в этом мире. Что он такая же обременённая сознанием бедолага, как и я. Что не может быть иначе. И я еле-еле коснулся его пальцев. Они дрогнули, и он сказал, не открывая глаз:       — Хочешь взять меня за руку?       Я не знал, что сказать, но надеялся, что не доставляю беспокойства. А он протянул её мне. И я взял, совсем не подумав, что что-то может случиться. Мы так осторожно держались. Хотя ничего и не случилось, потому что, когда уснули, расцепились.       Этот странный момент его испуга на обочине… тогда будто его нутро сверкнуло, и мне захотелось, чтобы он никогда во мне не сомневался и ни о чём со мной не беспокоился. А теперь он дал понять, что и сам не против этого. Он был похож на человека, которому комфортнее при большом количестве социальных связей, который желает открыться кому-то, но не готов к этому, боясь оказаться раненым. Смог бы я ранить такое существо? Интересно, сколько времени нам потребуется, чтобы обрести доверие и понимание?       Иногда моя фантазия рисует картинку, где я, ничего не укрывая, смотрю человеку в глаза, а он вдруг сразу понимает всего меня, как будто мы соприкасаемся душами. Общаться душами без посредников вроде языка было бы идеально. Музыкой, пением, я не знаю. Как во сне, когда там всё понятно и логично, а когда появляется сознание, то есть когда просыпаешься, кажется полным бредом. Или как общение не обременённых индивидуальностью — то есть одиночеством — детей. И почему же нам так нужно, чтобы нас поняли? Почему мы не можем найти цельности в самом себе… А если направить себя друг в друга полностью, может ли появиться настоящая цельность? И какими силами тогда мы будем творить и познавать? Или же мы станем в два раза более сильными?       Его лицо такое безмятежное.       к чему всё это?..       ____________________________       А потом произошло что-то, чему я всё ещё не могу найти объяснения. Хотя насколько «потом» оно было или, может, это было до, да и было ли вообще, я не знаю. Я вспомнил это на следующий день, но никак не мог определить, в какой момент и в каких обстоятельствах это случилось. Я чётко помню слова, но не ситуацию.        Сначала я подумал, что это был либо сон, либо под спайсом, но ни в том, ни в другом случае такого связного диалога произойти не могло.       Вот, что там было:       — Но ведь он прав: какие ещё более важные темы для разговора могут быть, кроме Бога, Смерти и Вечности?       — Конечно, прав, только он идиот, и за этими словами ничего не стоит.       — Почему ты так в этом уверен? Не похоже, чтобы он просто за кем-то повторил.       — Да дело даже не в этом. Я не имею в виду, что у него нет оснований так говорить, просто никакой действительно ценной мысли за этим не стоит — я знаю, потому что общался с ним. Он не может размышлять сам, поэтому только прибегает к уже давно обозначенным абсолютам и фантазиям — так всегда было. О чём-то дельном поговорить невозможно. К таким вещам надо приходить, а не отталкиваться от них. Он от своей ограниченности не может ни в себе, ни в окружающем разглядеть ничего действительно заслуживающего внимания, поэтому думать может только о огромных вещах, которые априори должны быть значимыми, хотя, на самом деле, даже в них он не верит. Это просто бедолага, которая не может принять своей ничтожности и уж тем более осознать её величие.       — Ого… Но я всё равно не понимаю, почему ты так негативно к нему относишься из-за этого. Мне кажется, такая позиция вполне приемлема. Разве много что меняется от того, видит человек смыслы вокруг или нет? Это же всё выдуманная хуйня, которая на жизнь никак не влияет: мы делаем вещи, которым сами придали значение. Может, я даже в том смысле, что однажды человечества не станет, никто не сможет об этом вспомнить и оценить, а для вселенной никакого смысла от этого не останется, но я о таком думать не люблю. Мы вот с тобой болтаем о всяком таком абстрактном, по сути, просто для интереса — это, так сказать, наш способ взаимодействия с реальностью, способ её понимать и принимать, и мы просто стараемся объяснять то, что видим, потому что нам так спокойнее. Потому что отсутствие смысла для нас — это больно. А он просто взаимодействует с этим иначе. Типа это ведь совсем необязательно: понимать то, что на самом деле не требует от тебя понимания. Может, это не стыкуется с твоими ценностями и понятиями того, что должен представлять из себя человек, но в этом его способе существования нет совсем ничего плохого. Другие интересы вот и всё.       — Ну ты закрутил, конечно. Я ведь совсем не об этом. Я к нему негативно отношусь, просто потому что с ним невозможно общаться: это очень скучно. Я такое не люблю, вот и всё. Но ты, по-моему, упускаешь кое-что. Он ведь точно так же боится этой бессмысленности, его интерес тот же, просто он не хочет прикладывать усилий и убегает от этого самым простым путём — в элементарные вещи, которые сами по своей сути должны вносить какую-то значимость. Я удивлён, как он в бога не верит.       — М-да, я долбоёб… Но я всё равно не согласен. К таким стоит испытывать сочувствие, мне кажется, а не открещиваться от них. Я просто очень люблю людей. Хотя и очень не люблю.       — Да ну… По-моему, вообще ни к кому не надо испытывать сожаление. Страдают все: и кошки, и мышки. Я восхищаюсь теми, кто испытывает величайшее страдание ради чего-то большего. Всякие подвиги людей на войне, когда они жертвуют единственным, чем они действительно владеют…       — Ну тут ведь всё тоже довольно относительно. Во всей этой обстановке настолько обесценивается человеческая жизнь, что такие вещи, как кинуться на амбразуру, становятся обыденностью. Человек этого страдания даже не ощутит.       — Пусть он и не ощутит, но оно по факту им останется. Просто стремление застилает взгляд — разве это не прекрасно?       — Нет. Это ужасно. Это пугает.       — А я восхищаюсь. Один выбор, один миг становится важнее, чем всё, что ты прожил. Ты отдаёшь всего себя за то, что знаешь и во что веришь, не думая об этом. Это выглядит грязно, но это невероятный экстаз от присутствия смысла. Дима был бы таким человеком, я уверен, он бы бросился, только бы дать возможность. Я бы и сам хотел так умереть.