Жизнь без конца

      Середина ноября.       Ближе к семи.

      Срезая к дому Тихона через пустырь, парням пришлось мочить кроссовки в слякоти, хотя их давно пора было сменить на ботинки. Темнело, и сложно было отличить, где тропинка, а где лужа.       — Я уже не понимаю, где вода, а где моя нога а---аааа-а… — Ка остановился и стал ковыряться в кармане. — Смотри сюда, — он вытащил новенькую пачку голубого Мальборо, повернулся к Тихону, распаковал её и стукнул по дну, чтобы вылетела сигарета. Но их вылетело штуки четыре и все попадали.       — Ну ты дуралей, — Тихон толкнул его в плечо лбом, чтобы шёл дальше. Немного волос упало на лицо. — Как думаешь: стричься, нет?       — Да пусть растут, — Ка запихнул их тому обратно в капюшон и закурил. Оказавшись на асфальте он пнул камушек, Тихон его отбил, тот беззвучно улетел в сугроб, и они стали смеяться.       — А что смешного?..? ххххх — но Ка не мог остановиться.       — Ты либо это сразу понимаешь, либо объяснять, и чувствуешь себя идиотом.       — Ладно-ладно, — когда успокоился, он спросил, — ты же знаком с Сашей, да?       — С каким?       — Э-э, ну да, вы же одиннадцать лет вместе учитесь. Что-то я не подумал.       — А-а. Вы же типа лучшие с ним друзья, да?       — Наверное. Я его так сам не называл.       — А меня бы как назвал?       — Не знаю. Тихон — хорошо звучит.       — Это мило, — а он понял, что тот что-то от него хотел. — Ну и что там с Сашей?       — Нормально всё.       — А зачем ты спросил?       — Хотел узнать.       — Что узнать?       — Да так.       — Мать жива?       — Ладно, что ты о нём думаешь?       — )) Не знаю. Думаю, я о нём того же мнения, что и он обо мне.       — Какого мнения?       — А ты его не спрашивал?       — Нет.       — Пиздишь.       — Пизжу. Ты же знаешь, что я хочу услышать.       — Знаю, конечно. Но ещё рано об этом говорить.       — Ясно.       В последнее время Ка стал всё меньше общаться с кем-то, помимо Тихона, и, хоть он был вполне доволен таким положением, некоторый осадочек вины присутствовал. Но у всех было полно и своих дел, так что это особо никого из его старых друзей не трогало. Ка всё больше утверждался в том, что Сашины опасения напрасны, что Тихон — это единственный человек, который по-настоящему заставляет его чувствовать вкус жизни и всё такое, но, продвигаясь в изучении его личности, он не мог отделаться от ощущения тайны, закинутой лучшим другом.       Ка был не слишком хитроумен в общении и свои мероприятия по дознанию проводил лобовым методом. Люди были к нему вполне расположены, так что рано или поздно всё открывали, но Саша стал просто игнорировать его последние попытки, поэтому Ка, как бы этого не хотел, был вынужден обратиться к другой стороне.       Он имел миллиард догадок и предположений, но ни одна из них не казалась ему достаточно правдоподобной, а намеренное сокрытие правды только подогревало его интерес. Хотя вероятность того, что это окажется только какая-то невпечатляющая мелочь, была высока.       Ка стало досадно оттого, что с ним опять только что поигрались, зато ему дали понять, что однажды-то время придёт. Он и не мог предположить, как скоро. Тихон вдруг сказал:       — Хочу быть самым сильным человеком на земле, с огромными сверкающими мышцами, и негром.       — Зачем?       — А, да просто. Не понравился ебальник — НЕТУ ЕБАЛЬНИКА. Не понравилась остановка — НЕТУ БЛЯТЬ ОСТАНОВКИ, — эти слова он сопровождал забавными ударными движениями, а потом стал нападать на Ка. Он просто мёрз немного из-за мокрых ног. А тот веселился с его попыток и только сказал:       — Мы миролюбивая раса, — и показал два пальца.       Тихон сразу успокоился и выпрямил спину.       — Просто если у тебя тяжёлый кулак, слова автоматически весят больше.       — Большие кулаки для тех, у кого биба маленькая. Я стараюсь не разговаривать с теми, для кого мои слова сами по себе ничего не весят.       — Ну тоже верно. Но это ведь не всегда от тебя зависит.       Они переходили по железному мостику неглубокий ров, отделявший от города одну улочку (скорее, двор), в котором раньше пролегала железная дорога. Тут вразброс стояло трое жёлтеньких в аварийном состоянии двухэтажек и одна блевотно-небесного цвета пятиэтажка поновее. Виднелись раскидистые клумбы с торчащими палками, уже подзанесёнными мокрым снегом, и пара железных стоек с потрескавшейся краской, на которых когда-то висели качели. Удивительно было, что их до сих пор не украли на лом. Машина не могла сюда проехать — они парковались прямо перед рвом, а за домиками начиналась густая кустовая растительность, которую если пересечь, можно было выйти к новой железной дороге, огибавшей город.       Ка со всей силы прыгнул на середине моста, отчего тот так загремел и прогнулся, что голуби разлетелись неподалёку.       — Я, кажется, что-то сломал.       — Нет, он скоро станет, как был.       Дом Тихона был крайним и как будто самым убитым. Одной стороной он смотрел впритык на пятиэтажку, из-за которой с окна больше ничего не было видно. У его подъезда до сих пор был деревянная дверь. Чтобы войти, приходилось нагибаться: здания хорошенько просели. Ка раньше не был ни в одном из них. А подъезд был даже почти аккуратен и недавно покрашен.       Тихон жил на втором этаже слева, за тяжеленной серой металлической дверью. За ней не пахло совсем ничем, кроме пары ноток пыли и табачного дыма.       — У тебя отец был связан с криминалом? — спросил Ка, разуваясь.       — Думаешь, мы бы тогда тут жили?       — Может, дед?       — Не знаю. Снимай носки.       — Просто дверь, похоже, песком набита. Это от пуль. Я таких ещё сам не видел.       — Круто. Надо будет в неё пошмалять.       — Он посыпется.       — Прикольно же. Не знаю, она тут до нас стояла.       — А давно вы тут живёте? — они кинули носки на батарею в ванной.       Убогая, с болезненными бледно-зелёными стенами, а сама ванна — в рыжих разводах. Ка понравилось.       — Ага. Мне тогда лет восемь было. Нам на старой квартире не хватало места для шестерых, и они по цене нашей человеческой двушки взяли эту трёшку. Правда дед через несколько дней умер, и стало, в целом, немного лучше.       Все комнаты здесь связывал один длинный прямоугольный коридор, идущий от входа прямо — было похоже на этаж гостиницы. Ка ни разу в жизни не видел подобной планировки.       Он стал заглядывать во все двери. Дом казался запустелым. Неброские цвета, вид из окон на эту мрачную пятиэтажку, какие-то бабушкины хрустальные вазы и тарелочки повсюду, отсутствие фотографий, засохшие букетики, посеревшая чистая мебель — Ка не мог понять, как тут может жить семья. Всё вокруг без определённой причины отдавало гордой тщательно скрываемой бедностью. Это оставляло какое-то сомнительное впечатление.       Тихон, выглянув и заметив занятие Ка, показательно закрыл дверь комнаты, что была в конце по правую сторону, и вернулся к себе. Ка не успел заглянуть, но она почти сразу открылась перед ним сама собой.       В широкую щель он увидел мутноватое окно, скрытое нежно-розовой занавеской, под которым стояла кровать непонятного размера: меньше, чем обычная. Бурое покрывало лежало скомканным в её конце. Простынка была такой мило, что Ка решил: верно, Тихон не хочет, чтобы он нарушал девичье личное пространство. Но, сделав шаг, чтобы закрыть комнатку поплотнее, Ка почувствовал веяние чего-то очень неправильного и разглядел нечто: с кровати свисала нога, непонятно чьего пола: синие ногти так отросли на ней, что носок, если надеть, скоро бы порвался. От пятки в белом налёте высохшей кожи под пёстрый застиранный дачный халат поднимались выпуклые варикозные вены.       Всё это Ка наблюдал не больше пары секунд, пока случайно не выдал:       — Здравствуйте, — и Тихон тут же снова захлопнул дверь перед ним. Ответа не послышалось. — Она сама.       — Я знаю.       — Кто там?       — Моя мама. Она болеет, — сказал он, отмахиваясь и снова заходя к себе.       — Извини.       — За что?       — Не знаю.       Ка проследовал за ним. Тут не было окна.       Если считать, что до этого Ка было не по себе от всего увиденного, то теперь он был в ступоре. «Как этот цветочек вырос без света?» У него немного закружилась голова, срочно нужна была тема для разговора. Тихон переложил две единственные тетрадки из рюкзака на полку к остальным. Его комната выглядела опрятнее, чем у Ка.       — Так когда придёт время?       — Какое?       — У вас ведь с ним точно что-то случилось. Я хочу знать.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что вы это упорно скрываете.       Тихон присел на кровать и опёрся на руки.       — Я не думаю, что имею право тебе говорить, раз он сам этого не сделал.       Ка стоял, оперевшись на стол и жевал щёки от напряжения. Тут ему хотя бы ясно дали понять, что что-то есть.       — Скажи хоть, насколько это серьёзно.       — Ну.. помнишь же: у него девушка зимой была.       — Девушка? Прошлой зимой?       Тихон утвердительно моргнул. Ка потупил в пол немного, но ничего не понял. Потом покачал головой.       — Так он тебе не говорил? — Т. это почти с восторгом сказал.       — Я не знаю о чём ты.       — Так он не говорил! — его глаза засверкали. — Тогда садись, садись сюда. Не настолько уж вы близки, получается, значит, ты не будешь ругаться, если я расскажу.       — Я — ругаться?       Ка пододвинул компьютерное кресло ближе и присел. Тихон пожал плечами.       — А когда это конкретно было?       — Ты можешь догадаться.       — Могу.       — Ну, получается, о ней только я знал. Больше никто.       — Как же так вышло?       — Я как-то напоил его очень сильно и единственный раз увидел, как он плачет.       — Ужас, — и Ка стал внимательно слушать.       — Это ещё в декабре было. Я тогда из всех его циничных фраз понял, что она с другого города, на пару лет старше, и он с ней очень много месяцев переписывался, несколько раз виделся и никому не говорил, но потом там оказалось что-то что-то кого-то кого-то, и что она вообще шалашовка грязная и снова опускает мнение о женщинах в его глазах, и он её бросил, короче. Мне так неинтересно было, но я зачем-то слушал. А потом всё вообще стало забавно. Он ещё месяц делал вид, что мы незнакомы: наверное, стыдно было за себя, либо не помнил — не знаю. А потом… Ты точно не будешь ругаться?       — Всё в порядке.       — Пообещай. Я тебе вообще-то страшные вещи сейчас буду рассказывать.       — Обещаю.       — Вот запомни это. Ладно. Я в то время не особенно владел тем, что происходит у меня в голове: тоже достаточно неприятных вещей творилось, и лезли всякие мысли, но об этом я сейчас не буду говорить. И я тогда всё время носил за щекой то лезвие за, то иголку зачем-то. Ну иголку сначала, чтобы делать дырки в фольге, потому что иначе она вечно терялась, и я заебался покупать новые, а потом просто понравилось. И у нас закончилась математика, вроде. Я вдруг увидел, как его за секунду не стало — это выглядело немного подозрительно, и я за ним пошёл, а он просто ушёл в туалет. Я подумал: ну хуй с ним, и сел на подоконник попарить, а потом понял, что он там слишком долго и ни единого звука не издаёт. Сидел, ждал, а потом звонок прозвенел, и он всё ещё не выходил. Подумал: может, плохо человеку, и надо как-то помочь, а там дверца не закрывалась. Я постучал и спросил, но он ничего не отвечал, и я открыл, а он сидел там с ногами на крышке унитаза, руками обнимал коленки и качался из стороны в сторону, не замечая меня. Было похоже на паническую атаку, а я о таком ещё понятия не имел. Блять, — Тихон натянул рукава на пальцы и как-то поскромнее сел. — Так не хочется продолжать, — но Ка на это ничего не отвечал. Его лицо не менялось. — Короче, у меня что-то в башке заиграло, и я стал с ним говорить, просто какую-то чепуху плёл, и плёл, и плёл, пока он на меня голову не поднял. Тогда я показал ему в зубах лезвие и стал ждать, а он протянул мне руки. Я вывел у него беленькой полоской сердечко, и там выступила маленькая капелька. Я посмотрел на него, а он не отрывал глаз, и я решил, что всё нормально, стал выводить поглубже, поглубже, и, когда закапало на крышку, он на меня опять голову поднял, и я по взгляду был уверен, что он меня поцелует, но этого не произошло. Вообще я был заворожён этим всем и надавил ему пальцем на руку — полилось пиздец, но не так, чтобы опасно, а через секунду его уже не было. Похоже, он рукав спустил и прижал, чтоб на пол не капало, не знаю, но ни одного следа больше не осталось. Я веселился, как конченый, пока оттирал всё с крышки туалетной бумагой. Потом я собрал его вещи в рюкзак и оставил где-то на подоконнике, а на следующий день узнал, что он дома дорезал себя и чуть не сдох…       Он так и остался с приоткрытым ртом, смотря куда-то вбок, а ресницы его дрожали.       — Нихуя не весело, да?       Теперь они молчали. Через минутку Ка стал тянуть себя за волосы, не имея понятия, как воспринимать то, что сейчас услышал, пока Тихон карябал один ноготь большого пальца другим. Теперь ему было слишком неловко, и он решил продолжить:       — А потом мы никогда об этом не заговаривали, и делали вид, что нас не существует друг для друга. Это были самые странные ощущения в моей жизни, которые я до сих пор не могу осознать. Самое странное, что они были положительными, за что я старался себя стыдить, но не получалось, — теперь и он был очень напряжён.       — И как ты относишься к этому сейчас?       — Я стараюсь не думать об этом. Это слишком неправильно. Во мне нет большой агрессии, чтобы наслаждаться насилием, каким бы то ни было, и нет большой морали, чтобы себя порицать — я просто не понимаю произошедшего, оно меня слишком волнует. Вот так.       Ка на это упёрся носом в кулак и засопел.       — А ты?       Он помотал головой:       — Ты поспособствовал самоубийству моего лучшего друга. Как я могу к этому относиться? Я, блять, понятия не имею.       Ему было бы плевать на обещание не ругаться, если бы он был сейчас на это способен. Ещё он успел как-то понять, что Тихон и сам уже достаточно себя за это корил, хоть и не говорит, так что это не имело смысла. Ему стали лезть в голову всякие бесполезные мелочи, как это обычно бывало при каких-то слишком сильных эмоциональных воздействиях, и он отвлёкся на то, что мама Тихона не могла сейчас не слышать всего этого. На кровати она, судя по положению ноги, сидела, значит, не спала, дверь здесь была открыта, а говорили они не так уж тихо. Он спросил:       — А где все остальные?       — Кто? — Тихон тут же встал и залез в ящик, чтобы достать деньги на проезд, за которыми они пришли.       — Ты сказал семья — шесть человек. Ну и минус дед.       — Понятия не имею.       Он стал осматриваться, размышляя, не понадобится ли ещё что-нибудь.       — А как зовут твою сестру? У тебя же сестра есть, да?       — Лиза, — он захватил со стола ключи и достал с другого ящика пачку жвачки.       — Она маленькая?       — Вообще-то она умерла. И отец тоже. А брат уехал учиться.       — Оу.       Делать здесь было больше нечего.       — Только не думай, пожалуйста, что я чем-то из этого отягощён, — выходя, он пнул ногой снова открывшуюся дверь, — а эта грязнуля теперь даже с гостями не здоровается.       Потом он подметил ахуевший взгляд Ка и пояснил:       — Она ничего не слышит. А если слышит, то хорошо притворяется. Так уже давно. Нет, стой, погоди.       И он вернулся к себе за двумя парами сухих носков.       — Вряд ли это поможет, конечно, когда кроссовки насквозь мокрые, но похуй.       А Ка ему на это сказал, надевая их:       — Понятно теперь, почему ты столько денег спускаешь на всё это говно.       — Ага. Только давай сейчас не об этом. Когда буду готов о таком говорить, я сообщу.       Он заметил, что ноги Тихона были такими аккуратненькими и бледными, как женские. Он старался уже ни о чём не думать, но не получалось. Обуваясь, он сказал:       — Если бы с моей мамой такое произошло, я бы не обзывался.       Тихон завязал один шнурок и сел на пуфик.       — Хочешь знать, почему я так делаю?       — Хочу.       — Вот дед мой.. это который котят топил. Он был смутьян и безобразник, но не дурак, и всегда учил говорить только так, как я на самом деле думаю, чтобы не заработать раздвоение личности. А иначе, мол, это ещё и неуважение к вещам, людям и тому, чего они на самом деле стоят. Хочешь грубить — груби, но, если тебе начинают на это часто указывать, надо не подстраиваться, а думать, почему ты такой злой на всех и заслуживают ли они этого.       — Это твой поступок не оправдывает.       — Ты сам свою мать ненавидишь, только не говоришь, — он протянул руку, Ка его поднял.       — Значит, уважаю больше, чем ненавижу.       И ни один другого не отпустил. Через пару секунд взаимно передаваемого телесного тепла Тихон чуточку встревоженно поднял голову, но не нашёл в лице Ка ничего, кроме вниимания, и стал трясти руку вверх-вниз:       — Здарова.       Ка это волнение показалось таким умилительным, и он пожалел того у себя в голове, прежде чем поцеловать. Они оба не поняли, как так получилось. Ка показалось, что мужские губы особенно не отличаются, только это было совсем без страсти.       Тихон вытер рот, слезинку под левым глазом, сказал:       — Нет времени на твои шутки: нам надо торопиться, — и вытолкнул Ка за дверь.       Пока он закрывал её, Ка думал: «Почему он не в детдоме?»

Спустя час езды, пару кварталов пешком и ещё некоторое время.

      Всё последующее происходило удивительно быстро.       Прибыв к Диме на апартаменты, имевшие, между прочим, две ванные комнаты, ребята обнаружили человеческий беспорядок. Их заставили стоять на месте и даже не разуваться, пока остальные метались туда-сюда, из комнаты в комнату, иногда перешёптываясь, мол: «А может, он всё-таки…» и прочее, но причину никто не объяснял. Через пару минут входная дверь снова открылась, и в неё почти ввалилась ранее не знакомая девушка в не самом адекватном состоянии, которую от падения удержал ранее не знакомый парень. Девушка нависла на плече Ка, разуваясь, и, дыша в него перегаром, стала нашёптывать:       — Что за загадочный молодой человек… мы не встречались в прошлой жизни?.. кажется, я обещала любить тебя вечно?.. — а он в ахуе смотрел на это, не зная, что выбрать: скинуть её с себя на пол или вытолкнуть вон и закрыться. Но выбирать не пришлось: сопровождающий стащил её с Ка, а изнутри дома послышался женский истошный крик, а потом Мишин голос:       — Блять, да я тебя еле задел!       — Тань, он тебя еле задел.       — У меня сотряс! — и она выбежала в прихожую, а за ней и остальные. Можно было проходить, а Миша продолжил:       — Я больше тебе в жизни даже подержать ничего не дам, дура!       — А что случилось?       — Ну с кем не бывает, скажи? — Таня.       — Со мной не бывает, — Миша потряс зипом с пятнадцатью колёсами перед глазами ребят, показывая на него пальцем и кривляясь. — Она это потеряла. Это — пол моей зарплаты.       — Я просто уронила за кровать — они же не на улице потерялись!       — А могли и на улице!       Костя забрал у него зип и унёс.       Помимо названных лиц, на квартире находились ещё двое, не стоящие определения. Ка захотел найти стаканчик, чтобы попить воды. Пока он залипал на шикарные, но безвкусные комнаты в поисках кухни, Тихон принёс ему колесо и попросил без него не кидать, мол, надо сначала распиться. За шумом воды снова послышалась ругань. Он решил, что не хочет пока что на это смотреть, потому что звучало всё как-то не очень весело, но через минуты три Тихон потянул его к выходу под аккомпанемент:       — Нахуй ты тут не нужен! И щенка своего не забудь!       Ка, обуваясь в смятении, попытался расспросить, Таня порывалась уйти с ними, но ни у одного из них не вышло. На улице Тихон сильно повеселел:       — Сейчас мы с тобой закинемся и пойдём в какой-нибудь клуб, либо поедем ко мне домой, как захочешь. В любом случае надо уёбывать поскорее.       — А что случилось-то?       Он достал из рюкзака изниоткуда взявшуюся бутылку воды, запил свой кубик и передал её Ка.       — Он к той девчонке уже неделю клеится, а я её не уважаю. Блять, она такая тупая, ещё и уёбанная.       — Ты что-то не то сказал, да? — Ка держал свой на ладошке.       — Пей скорее. Я просто понял, что не хочу сегодня сидеть с этим быдлом немытым и с этой жабой. Пей, пожалуйста.       — Погоди, расскажи поподробнее.       — Ну вот, не успели. Я надеялся, что они ещё побухают немного, — он сказал это, посмотрев Ка за спину. Тот обернулся и услышал выкрик:       — ГДЕ?       Тихон крикнул в ответ:       — ЧТО ГДЕ?       Михаил с той парой невзрачных ребят, в лице одного из которых Ка подметил неспособность логически мыслить, предложил им отойти поговорить в какой-то закуток с тупичком и забытой богом мусоркой. Видя это место, можно было не гадать, чем всё кончится. Тихон попросил Ка не открывать рта и постоять в сторонке зачем-то.       Речь велась с руками в карманах, говорили негромко. Ка не волновался, он расслышал несколько фраз от тех троих (у них голоса погромче были): «Просто верни и ничего не будет», «Будет-будет, только чуточку меньше», «Не нравится мне, как ты себя ведёшь», «На каком основании я должен тебе верить?», «Так дела не делаются» и прочее.       Минут через восемь этой бессмыслицы Тихон провёл руками по лицу в измождении и куда громче сказал:       — Ты чо, бредишь?! Твои дружки в десять раз меньше заслуживают доверия, чем я, и ты это знаешь.       Ка тоже надоело, и он подошёл. Он понимал, что ни о чём ином не может вестись речь.       — Как же ты меня заебал. Снимай ботинки, давай проверять. Дай сюда рюкзак, — Миша передал его своим ребятам на осмотр, а сам стал шмонать Тихона с максимальной дотошностью после того, как тот вытряс перед ним ботинки и стельки. Когда дело дошло до паховой области, Т. сказал:       — Дружище, почеши там ещё, ты очень близок.       Тот сразу поднялся и, почёсывая кулак, сказал:       — Я тебе не дружище, блять, и никогда им не был.       — И как к тебе обращаться?       — Михаил Сергеич.       Ка сказал:       — Твоё имя — это трата букв.       — А, да, точно, он же мог тебе их отдать, — и Ка пришлось вытерпеть ту же процедуру. Единственное только, что мизинцем он прижимал к ладошке свой кубик очень крепко и незаметно, но его всё же отобрали. Больше никто ничего не нашёл.       — Сука, как же я зол!       — На то, что твои друзья тебя наебали? Верни Ка его колесо.       — Я знаю, что ты их куда-то скинул, тварь.       — Ну можешь, я прошу тебя, хоть раз головой своей подумать, обезьяна ты ебучая?! — это был единственный раз, когда Тихон не сдержался в такой неподходящий момент. Не было уже смысла на что-то надеяться. Миша пыхтел от злости.       — Я тебе этот грязный язык вырву нахуй. Слушай сюда. Либо мы сейчас решаем деньгами, а деньгами можно решить, потому что я тебя в любом случае найду. Либо мы решаем это дело, — он звонко хуйнул по мусорке, — пиз-здюлями.       — Образина слюнявая, никогда в жизни ты не получишь от нас ни копейки, — сказал Ка вместо Тихона, а тот смиренно выдохнул и покивал. Миша почти даже растерялся на секунду, пытаясь понять, знает ли значение слова «образина».       — Даже если меня наебали, я извиняться не стану! — и Тихону прилетело в челюсть. — Я знаю, что ты закинулся, и пока ты ещё кайфовать от боли не начал…       Один из дружков его перебил:       — А ты дай по животу, чтоб его стошнило.       Тихон засмеялся с этого очень громко и плюнул Мише в лицо. Ка, воодушевлённый, тоже решил, почти не имея серьёзного опыта, помериться силами и первый дал в печень тому, кто, как ему в тени показалось, сказал предыдущее. Он понимал, как мала вероятность того, что у него получится снести этих двоих, но Ка, по крайней мере, очень старался, пока, даже после опорожнения желудка, поток оскорблений и смех из трещащих рёбер ни капли не сопротивлявшегося Тихона не перешли в еле слышный хрип. Миша хотя бы не дал ему упасть лицом в собственную рвоту и не кинул его в мусорку, что радовало.       Дело много времени не заняло. Миша удалился, расспрашивая друзей, что же значит то слово, оставив ребят валяться. Через несколько минут гордого отдыха, когда штаны уже совсем промокли в грязи, у Ка зазвонил телефон. Он прокашлялся и снял трубку, не посмотрев, кто это.       — Да?       — Здравствуй, — вдруг зазвенело в ушах, и он не сразу распознал говорящего. — Почему на сообщения не отвечаешь?       — Занят был.       — Весь день?       — Да.       — … Ты с ним?       — Ага.       — Хорошо себя чувствуешь?       — Как нельзя лучше.       — Звучишь, как будто тебя избили.       — Что за бред. Какая тебе разница?       — … … Какая-то проблема?       — В тебе проблема. Разве я должен рассказывать своему лучшему другу о личных вещах?       — Что случилось?       — Если мы ещё пересечёмся, напомни мне, как я оскорблён и ненавижу тебя.       — …       — Потому что… Потому что… А ты молчишь, да. Не хочешь делиться переживаниями. Ну иди тогда нахуй.       Он кинул трубку и со стороны услышал полуживое:       — Вот это ты сейчас хуйню сделал.       — Забудь об этом. Я удивлён, что они у меня телефон не отобрали. И тебя не убили.       — Ему не нужны были никакие деньги, никакие наркотики. Сейчас он, наверное, самый довольный в мире. А я, кажется, потерял зубик. Ты уж прости меня, пожалуйста.       Ка заметил, что уже какое-то время его помаленьку покрывают снежинки. В глазах совсем чуть-чуть мутилось. Он подумал, что надо поскорее поднять Тихона, не то он простынет. Хотя, как ни странно, это потом произошло только с Ка.       — Да ладно тебе.       И вдруг над ним нависла рука и высыпала нечто на грудь. Раз, два, три… тринадцать штучек. Ещё одно было уже далеко, а последнее, чуть подваренное, растекалось в метре.       — Мне правда очень жаль.       — Ты самый конченый в мире человек.       — Я знаю, — и он страшно закашлялся, но скоро отпустило.       — Но я прощаю тебя.       — Эх. Хэх. Ура!       — Это самая тупорылая ситуация в моей жизни. Зато теперь они мне ничего не должны. Ну что за хуйня: мы валяемся в какой-то грязной жиже.       — А-А-А-А как же похуй.       Ка собрал колёса в руку и сел.       — Ты сможешь подняться? — в ответ послышалось неоднозначное мычание, и Ка заботливой рукой поставил Т. на ноги.       — По-моему, у меня ещё пару рёбер сломано.       — Может, вызвать скорую?       — Да нахуй надо.       — Последний автобус скоро уйдёт.       — Я так не хочу передвигаться.       Он подхватил Тихона за пояс, а тот себя — за живот, и они поплелись найти себе хотя бы подъездную лавку. Потом стали отдыхать. Через минутку Ка понял:       — Забрали сигареты.       — Уроды.       Тут он первый раз посмотрел на лицо мальчика при нормальном освещении и забыл вообще всё. Больше всего он приметил два отпечатка от перстня с кровавой мазнёй вокруг.       — Бред какой-то, — Ка зачерпнул немного чистого снега и вытер это, пока тот морщился, а потом рукавом — насухо. Он заглянул Тихону в рот: один зубик, и правда, вылетел. — Ну хоть не два, — тот сонно смотрел перед собой.       — Вот для этого я хочу быть сильным.       — Я не понимаю, почему мальчика скорее научат драться, чем разговаривать.       — Культура насилия — это прекрасно.       — В каком месте? — он ткнул ему в скулу, — Тут? — в ребро, — Тут? — в бочок, — Тут? — а тот жался подальше. — Кто-то не рассчитает силу и размажет тебе голову об стену.       — Это маловероятно.       — Судя по тому, что было, думаю, ты и так неслаб.       — Я просто безмозглый. Смешно же дураку, что рот на боку, — огромная снежинка упала ему на нос и лежала там несколько секунд — настолько он был холодным. — Просто я не считаю физическую боль чем-то значимым. И смерть тоже. Хотя я её уважаю. Мне кажется, она больше всего, что существует.       — А мне всегда казалось: есть что-то ещё больше. Что-то, что нужно понять, такое огромное и прекрасное. Что-то, без чего твоя жизнь действительно не будет иметь ценности перед смертью.       — Ты это обязательно когда-нибудь поймёшь. И расскажешь мне.       — Я люблю высокомерничать. Ты хоть понимаешь, насколько мы с тобой хорошие и шикарные люди?       — Ты — может быть, но я-то вор.       Ка вскочил со скамейки, о чём его тело очень пожалело:       — Грязный воришка, где мои яблоки? Ты знаешь, сколько нынче стоит селекционное оборудование? Мой прапрадед посадил эту яблоню ещё маленьким со своим отцом в девяностые годы позапрошлого века, и за всё это время она ещё не была так осквернена!       — Ты конченый, — он уже стал опять неслабо похрипывать.       — Я всегда считал, что людей надо не по поступкам, а по мыслям судить. Это как то раздвоение личности, про которое ты сегодня сказал. Да к тому же ты не у людей украл, а у них.       — Тоже верно.       — И вот смотри-ка: нас поколотили, а мы сидим, веселимся, ни на кого не обижаемся, наживой не давимся, — он открыл руку, в которой колёсики подмокли маленько. — А где ты их спрятал-то?       — Не спрашивай.       — В этой материи находится наслаждение. А давай-ка я их выброшу нахуй: зачем они нам? — и он замахнулся.       — Стой, стой. Их ведь можно продать.       — Это грязная вещь. Это будут грязные деньги. Но вообще как хочешь, — Ка оттянул ворот его кофты, высыпал всё туда и присел обратно, — они ведь твои. Только я к ним не прикоснусь. Хотя не твои, нет. Я тебе запрещаю их употреблять, а так — делай, что хочешь.       — Думаю, ты заслужил мне запретить.       — Ну так вот: сидим говорим тут о всяком, слушаем, слышим друг друга — разве это не хорошо?       Тихон стал собирать с пузика драги.       — Ты, кажется, не то слово используешь. Я про «хорошие». «Хорошие люди». Я, как минимум, не так это понимаю.       — Значит… значит, мы красивые.       — Я, по-твоему, красивый?       — Да, да. Я уже думал об этом.       — Ты такой радостный…       Ка уже хотел продолжить, но почувствовал, как коснулись уголка его рта и улеглись на плече. Он и замер так, чтобы не спугнуть момент, а когда уже не мог остановить стук зубов, походивший на звук дрели, заметил, что парень спит.       — Да блять!       Иного выхода не оставалось. Ка набрал маме. Оказалось, что экран сильно треснул.       Тело на нём дышало тяжело. Он запрятал его руки под кофту (не под свою), чтобы они грелись от животика. Снежинки потихоньку мерцали в свете фонаря, и Ка не заметил, как раза три успел сам задремать. Ощущения были ужасными. Если б телефон сел, так можно было бы действительно умереть.

Чуть за одиннадцать.

      Мать была в ужасе. Ка отделался от расспросов, сказав: «Не слежу за словами», и успокоил, что друг всего лишь уснул. Они ехали в травму.       В машине шум дороги был слышен глухо и работала печка. Тихон лежал у Ка на руках в одной футболке. Они ехали уже минут двадцать, когда тот открыл глаза. Непонятно, почему, ведь его организм был так истощён. Он спросил как можно тише:       — Где это мы?       — Едем домой. Тут моя мама.       Он вежливо поздоровался, извинился за доставленные неудобства и поблагодарил. Мать была очарована его добродушием и стала извиняться за непутёвого сына (ведь он ей наплёл, что один виноват), а Тихон отмахивался.       Он потянулся, отчего футболочка немного задралась, открыв небольшой участок живота. Ка это заметил и оказался рад, что не смог отговорить маму ехать в травмпункт, хотя мальчику об этом не сказал, опасаясь, вдруг тот станет бунтовать. Но такого бы не произошло. Животик этот был сиротски худ и бледен, да так мил, но сейчас на него смотреть было невозможно. Ка прикрыл его.       Т. нежился в его руках ещё какое-то время, пока он незаметно поглаживал того то за плечо, то за ушком.       Оказалось, что у него есть пару трещин в рёбрах, но они не были сломаны.