Жизнь без конца

      Через день мы за сутки скидали почти всё, что осталось. Это было настоящее безумие, хотя я практически ничего не запомнил.       В один момент у Тихона чуть не остановилось сердце — пульс бился невероятно быстро, он не мог стоять и чувствовал себя ужасно, хотя глаза всё равно закатывались от удовольствия. Я хотел вызвать скорую, но передо мной всё вертелось, мельтешило и руки тряслись — я не смог найти телефон. Позже я его так и не нашёл. Последние два колеса я сквозь меняющееся пространство смыл в унитаз, когда меня затошнило от желания сожрать их разом, чтобы не чувствовать злости на Тихона и отвращения от того, что с ним происходит.       В один момент он закрыл глаза и задышал ровно. Я никак не засыпал эти часы, лёжа рядом и не имея возможности пошевелиться. Всё тело ломило, пальцы ног и рук сводило. Я не мог нормально раскрыть рта ещё почти целый день после этого. Спал он не так долго и был очень потерянным, когда проснулся, мало понимая, за что я на него беснуюсь и ругаюсь сквозь боль в челюстях. Потом мы сидели рядом какое-то время с такими лицами, будто сейчас расплачемся, но слёз в нас не было.       Мысли о том, чтобы выпилиться, не покидали меня ещё неделю. Я думал, что, испытав такое дикое химическое наслаждение, никогда уже не в силах буду радоваться. Я удалил всю музыку, которую тогда слушал, потому что от неё внутри неприятно сжималось, пустело и я испытывал ужаснейший стыд. Тихона я тоже не мог выносить.       Меня почти бросало с в дрожь, и я закрывал лицо руками, когда вспоминал, как мы трогали друг друга.       Всё хотелось уебаться чем-нибудь ещё, но я старался бороться с этим. Денег не было совсем: ни у меня, ни у него.       Дня через два или три я подумал: при условии, что мы страдаем одинаково, гораздо вероятнее, он первым с собой что-нибудь сделает. Но я не знал и не мог понять, насколько он страдает. Тихон, в целом, выглядел, как обычно, только был чуть более слаб и ещё менее разговорчив.       Я тогда и не представлял, как много воображаю и что опека моя — это какая-то собственническая глупость. Всё-таки я сам никогда ещё в жизни по-настоящему не страдал. И даже тогда.       Стало легче, и я каждый день твердил ему, что пора начинать новую жизнь и что мы никогда до такого не опустимся и вообще больше не будем ничего принимать.       Однажды после такого он сказал мне:       — Когда будет восемнадцать, я уеду и уже никогда сюда не вернусь.       Больше я такие разговоры не заводил, хотя надеялся, что он со мной как-нибудь согласился.       Сам я попросил его при мне никогда не упоминать о наркотиках. Возможно, он это прослушал — я не уверен, но как-то вдруг ему пришло в голову начать рассказывать мне о своих психоделических трипах.       Мы уже больше двух недель были чистыми, и даже понемногу стали снова появляться деньги. Была середина декабря, мы с ним катились с горки на площади где-то в пол одиннадцатого. Вокруг никого не было видно. Я ехал на спине вниз головой, а он — следом. В одном месте выступала ледяная кочка, и я больно проехался по ней лопаткой. Шурша куртками о снег, мы затормозили, не доехав до конца, да там и остались.       Из кармана зашипело «i`ve lost all ambition for worldly acclaim i just want to be the one you love». Руки никак не доходили поменять звонок, и он каждый раз вгонял меня в тоску по доброму времени. Я не стал отвечать, потому что не хотел прикасаться к этому побитому уродцу. Мама как-то откопала мой последний телефон, хотя я думал, что выкинул его ещё год назад. Когда музыка заиграла во второй раз, я уже хотел было пустить им в какую-нибудь снежную фигуру из тех, что не обращали на нас внимания, но Тихон первым стянул его из моего кармана и сказал ответить, а сам улёгся у меня на животе.       Согласившись купить молока на утро, я всё же зашвырнул теху куда-то в сторону, отчего она потом, конечно, промокла и часть экрана перестала работать. Что было, впрочем, не критично.       — Мне кажется, или эти гирлянды висят тут уже десять лет? — спросил он.       — Не надо мне говорить того, что мне не нравится.       — Это не общение.       Я как-то противно хмыкнул в ответ, чего делать вообще-то не собирался.       — Не думал купить успокоительных?       Я возмущённо приподнялся на локтях, готовый снова начать злословить, но увидел его синеющие руки, раскинутые на льду, сказал только:       — Ты бы о себе сначала заботился, — и повёл нас до магазина.       Я в это время стал чаще болтаться со своими старыми приятелями — грубостью и беспричинной агрессией (то есть истеричностью). Жалел об этом, конечно, но ничего делать не собирался, потому что с ними чувствовал себя комфортнее. Я больше ни с кем не общался, а с матерью старался всё же вести себя посдержанней, поэтому выносить всё приходилось одному Тихону. Но он, кажется, почти не обращал внимания или я не знаю что. Я чувствовал иногда запах шмали. Считал, что мне либо мерещится, либо у него так вся одежда пропахла. А стираться он не любил, как и мыться.       Он настолько стал выводить меня из себя рассказами о том, как терялся среди времени, как рвал и уничтожал материю, как мог по часу рассматривать щербинку в стене, как чуть с ума не сошёл от страха, думая, что «Тихон» больше никогда не вернётся, как всё, что он знал раньше, оказывалось ничем, и т.д., и т.д., и т.д., настолько, что:       — Давай-ка завтра закинемся, — хотя он и не давал никакого повода сейчас.       Если бы я думал, что Тихон может над этим позлорадствовать или станет припоминать то, что я отвечал ему раньше, я бы этого ни за что не сказал.       — Думаешь? — он невидящим взглядом вёл по всякой всячине, не кажущейся вкусной, и до сих пор мелко потрясывался.       Тут я подметил пару дёшево блестящих ёлочных шариков на кафельной стенке у полки с фасолью.       — Да. Хочу новый год.       — Это не новый год.       — Вот это, — я показал пальцем на то, что увидел, — не новый год.       — Как ты не поймёшь! Это не для того, чтобы развлекаться, — это единственная вещь, от которой я не почувствовал вообще никакого волшебства, а совсем даже наоборот. Если ты будешь в плохом настроении, тебе станет только хуже. Я ведь не просто так всё это рассказываю.       — У меня башка уже месяца два не работает — я ничего не понимаю.       Тут возникла долгая пауза у кассы. Тихон взял какую-то шоколадку с воздушным рисом и кинул ко мне. Я купил, и мы остались кушать её внутри, у выхода.       — Я пытаюсь начать читать книжку, и у меня через три строчки начинает болеть голова, знаешь ты об этом?       — Знаю.       — А я вот не помню, чтобы говорил тебе, — это знаешь?       Я очень люблю смотреть, как люди кушают. Может, потому что они не могут следить в этот момент за тем, как выглядят, но мне это кажется очень милым. Особенно мне нравилось, как кушал Тихон.       — Это неудивительно.       Он не умел обращать внимание на крошки — я делал это за него.       — Я и сам могу вырубить. Себе. Знай теперь и это.       — Может, ты прекратишь?       — Может, прекращу… — мы выкинули фантик. — Возьмём?       — Раз ты хочешь.       И мы взяли. Назавтра я узнал, что он от нечего делать потащился за марками в своей осенней курточке ночью один, пока я от мелатонина сладко спал.       Кусочек картона с частью какой-то пёстрой картинки был у меня между пальцев в одной руке, во второй — неоткрытая коробка апельсинового сока.       — Я вот думаю: может, по половинке? Просто 250 я ещё не кидал, — без волнения спросил он.       — И что ты потом будешь делать со второй?       Он пораздумал.       — Верно.       Через секунду моя была у меня во рту. Мы сидели у детской площадки на низкой лавке, находившейся наполовину в сугробе, который навалил с дорожки трактор. Через десять минут я проглотил картон, и мы выпили соку. Ноги начинали мёрзнуть без движения.       — Уверен, что хочешь погулять? — спросил Тихон, когда мы уже прилично отошли. — Тебе вряд ли понравится.       — Почему?       — Сначала будет неприятно. Я бы лучше полежал в кровати.       — А я что-то ничего не чувствую.       — Как так?       Я обратил внимание на это всё вокруг, посмотрел немного и решил, что ни в коем случае не трезв, но осознать это ощущение я пока не мог. Впрочем, я всё равно ответил: «Как-то так».       — М-м.       Скоро я понял, о чём он сказал.       Всё, что я видел, начинало покачиваться, но не так, как при опьянении. Будто оно и подвигалось, и стояло на месте одновременно. Меня немного заштормило, но лишь в голове.       Небо было будто цвета чьих-то ясных глаз.       Я никак не мог понять этого состояния. Пропадало ощущение гравитации, и вообще было как-то нехорошо, хотя и не плохо. Шаг, на удивление, оставался ровным.       Солнце слепило идущих навстречу.       Я подумал, что меня тошнит, поэтому сказал, что нам лучше ещё погулять и подышать, а Тихон ответил, что мне «надо сначала свои шары увидеть». Я посмотрел на его — по пять копеек — и согласился.       Мы пошли домой. Как я этого тогда не хотел, но мы пошли к нему.       Уже через час я желал одного — лишь бы это кончилось. Я не понимал ни, что я хочу делать, ни, хочу ли я что-то делать, ни, как себя чувствую: нормально или не очень — ничего не понимал. Не хотелось разговаривать, не получалось думать. Я не мог сообразить, что вообще изменилось, чем это отличается от моего обычного видения. И до сих пор подташнивало.       Мне не нравилось это место.       Лампочка из дырки в потолке покачивалась, хотя воздух тут не двигался. Я замечал это всякий раз. Тихон давно сказал мне, что сам ободрал все обои у себя в комнате. Остались бетонные стены и обрывки над плинтусами. На них около двери было несколько красных наклеек, а рядом с кроватью: над ней и у ножки — фразы.       Написано было вот, что: «Стоит ли не жить, вспоминая, как было во сне», «Меня не посадить» (в ответ на вопрос об этом Тихон посоветовал слушать русскую музыку) — эти синей ручкой. Ещё зелёным карандашом и другим почерком было: «Теперь перед собой за старшего».       Когда я был тут в первый раз, у стены стоял стол — теперь его функции выполнял широкий подоконник от заделанного окна. Позже я нашёл под ним выцарапанные в бетоне печатные буквы: «ПОТОМУ ЧТО Я НАРКОМАН». Тихон рассказывал, что однажды соседские дети выбили камнем стекло и его отцу не пришло в голову ничего лучше, кроме как заложить его наглухо. Я спросил, почему бы этот мрак хоть занавесками не прикрыть — Тихон ответил, что они там раньше были.       Тут ужасно воняло сигаретами, но мне не хотелось оставлять дверь открытой. Дырка в стене под потолком и так давала достаточно — и больше — связи с внешним миром. Позже мне в неё было очень интересно заглянуть, и я притащил для этого стул. Тихон обычно открывал окно в комнате за дырой и дым вытягивался понемногу.       Он сидел на полу передо мной, я укутывался в покрывало от холода. Меня без причины морозило и трясло, а он сам был слишком холодным, чтобы меня согреть. Я видел, как он плавал глазами, и думал, выгляжу ли я так же.       Злые мысли исчезали. Изменение состояния происходило очень плавно, настолько, что я даже не успевал этого заметить и всё принимал, как данное.       Вообще всё обычное отступало понемногу. Память о прошлой жизни — тоже. То есть, если бы я захотел, я, конечно, вспомнил бы всё, что нужно, но я не захотел бы, и мало что заставило бы меня хотеть.       В какой-то момент я отбросил покрывало. Тихон посмотрел на меня загадочно и коварно улыбнулся. Он встал. Я стал внимательно следить за ним. Он спрятался за дверью так, что я его не видел. Я приподнялся на локтях — было очень интересно. Он вдруг выскочил из-за двери с расставленными руками и сказав: «Опа!»       Я смеялся так звонко и нелепо, как только мог. Он позже повторил со мной эту выходку — тогда я смеялся, как будто мне просто три года.       Всё, что было рядом, вдруг стало таким занимательным. Повсюду мерцали радужки. Я стал болтать без умолку. Тихон этому удивлялся, мол как я так вообще могу ещё мысли в слова складывать. Я ему что-то начал объяснять, якобы речь — это лишь орудие; не надо думать, когда им пользуешься, потому что ты это и так умеешь — как на велике кататься и всё такое, и всё такое. Задержать мысль на чём-то одном больше, чем на минуту, было невозможно. Цвета и объём изменялись, ничто не стояло на месте.       Потом, из-за того, что мы потихоньку переставали друг друга понимать, я даже в какие-то моменты заговаривал сам с собой.       Но пока что мы сидели на его драном ковре, игрались со всякими штучками и развлекались, как могли. Жизнь вокруг этой комнаты совершенно перестала интересовать — я даже начал удивляться, как это без нашего сознания и восприятия там что-то существует и происходит. Хотя отрицать я этого не мог.       Я постоянно повторял фразу «Так много всего». Один раз Тихон ответил мне на неё: «Тесно».       К сожалению, ни разу тогда мне не пришло в голову его поцеловать, но, я думаю, это тоже было бы довольно интересным мероприятием.       Тихон стал переключать мои треки по очереди. Он предложил мне пойти смотреть на улицу, но я посоветовал отложить эту мысль. Зазвучало что-то, совсем не похожее на мой вкус. Игривая скрипочка забудоражила во мне что-то. Она звучала немного надорвано, как мне казалось, и безобразно, но очень выразительно и изменчиво: то бурно, то завлекающе протяжно; то издеваясь и дразнясь, то убегая; то раздумывая, то действуя — будто сама жила. Там даже был момент, где высоты звука для выражения не хватало и вместо последних нот два раза глухо стукнула деревяшка. Не знаю, сколько произведений прозвучало, но с каждым мне становилось всё интереснее: я так забавлялся, удивлялся, возмущался, радовался, на лице так скоро сменялись эмоции, что я сам не мог за ними уследить.       В какой-то момент у меня потекли слёзы. Я думал: «Ведь то, что я слышу — это одна из самых прекрасных вещей, какие человечество (ничего себе!) вообще создавало! И это общеизвестно!» Мысли, на самом деле, были не такими и гораздо более пространными, но, если то удовольствие обличить в слова, то да. Примерно так и было. Тихон так умилённо и понимающе на меня смотрел, а потом заговорил что-то вроде:       — Гляди: моя кровать. Какие-то люди, понимаешь, приложили усилия, чтобы сделать собственными руками и трудом что-то такое, на чём кто-то, кого они не знают мог бы отдохнуть, восстановить силы, расслабиться, понимаешь? Как удобно и даже гордость берёт, что общество — такое. Система, все друг с другом связаны. И какие-нибудь люди делали им, — он показал на телефон, — вот эти скрипочки и пианинки, чтобы другие могли слышать эти прекрасные вещи.       Тогда я понял, что наши мысли уже сильно разминулись. Я решил добавить, чтобы он не почувствовал, как мы далеко:       — И тут у нас вещица, которую они тоже сделали, чтобы мы могли слышать сквозь века.       — Чтобы все могли.       А чувство было таким приятным.       Мы попытались заговорить о том, какой это странный процесс, что какие-то «сильные эмоции» вызывают какую-то «воду из глаз» и что эта физиология вообще такая странная, но наверняка этому есть логичное объяснение. Но эта тема была слишком конкретна — общие, нам обоим понятные выражения для неё было сложно подобрать, потому что мысли наши всё стремительней теряли вербальную форму. Мы заговорили о том, что смысл — это слишком много, чтобы уместить его в несколько букв, и одну мысль можно описать совершенно по-разному, а одно слово можно понять тоже слишком по-разному, поэтому хуй его знает, как теперь друг другу что-то объяснять.       Я перестал узнавать его лицо. То есть я знал, что это он, но лицо было каким-то совершенно невоспринимаемым — неузнаваемым, как будто это такая же вещица, как и всё, что я тут разглядывал. Тогда я задумался над тем, с кем же я вообще сейчас провожу время. Точнее над тем, что вот оно как бы тело передо мной, а разговариваю я с чем-то, чего материально не существует. Да и я такой же. Материально не существующий. Тогда и время уже растворилось, и органы чувств как-то разделились, перестав складывать всё в общую картинку; не уверен, исчезло ли эго, но суперэго — точно: ни перед кем больше не надо было отчитываться — короче, голова поломалась изрядно.       Мне стало интересно, что будет, если лишить себя зрения — я выключил свет. Я увидел, конечно, не темноту, но описывать это фрактальное безумие не стану. Немного заволновался. Я сказал:       — Где ты? Где ты? Я тебя не вижу.       Тихон отвечал мне:       — Ну конечно: ты же выключил свет. Включи его.       — Нет, нет, я хочу найти тебя так. Я не понимаю по голосу, куда мне идти, — протяни ко мне руки.       Я наткнулся на его пальчики коленом, взял его руки в свои и опустился рядом. Так мы посидели немного, посмотрели в лица друг другу, не различая их и не помня. Я, желая услышать что-нибудь, что пояснило бы мне немного, спросил:       — Кто ты?       — Да, да, действительно: кто я? А кто ты? Личность вообще нахуй пошла, да?       Я положительно оценил утверждение и вкинул такое:       — Мы купили это за деньги. Как это понимать вообще? — ответа не дождался.       Тихон снова предложил пойти к окну.       Мы вышли на кухню. Если честно, у меня не было каких-то предположений о том, поздно сейчас или рано, сколько времени прошло и сколько времени там за окном — я этого не понимал совершенно. Но я всё равно удивился закатному свету на стене дома напротив.       Я не понял, на что это мы должны там смотреть, и улица показалась мне куда скучнее, чем комната. Я спросил об этом.       — Ты подожди немного.       Тут из подъезда напротив высунулся мужичок, какой-то неспокойный с виду. Мрачно окинув улицу взглядом, он вжал голову в плечи, вышел и пошёл прочь, но не в сторону города, а в обратную. Мы прилипали лбами к стеклу, наблюдая за ним, пока тот не скрылся, а я не воскликнул:       — Ебать тип! Куда это он пошёл? Куда? Куда??? Ты знаешь?       — Нет, а жаль!       — Был бы я в состоянии, так сходил бы за ним.       — Это вряд ли.       — Ну да. Пойдём-ка вернёмся, а то меня это слишком волнует.       Во входную дверь постучали. Я перепугался жутко, но к ней подбежал первым. Глазка не было, поэтому пришлось смотреть через здоровенную замочную скважину. Перед лестницей стоял ещё один сомнительного вида мужчина, очень похожий на первого, но в другой одежде и пониже, кажется — хотя, может, угол обзора спутал.       Тихон легонько пихнул меня в щёку и взглянул сам.       — Скоро вернусь, — сказал он. — Не убегай.       Я хотел подглядеть или хотя бы подслушать, но они тут же скрылись внизу. Я задумался, чем бы мне себя занять в ожидании. Скорее, не задумался, а растерялся. Находиться одному стало вдруг непривычно и немного некомфортно. Я обхватил себя двумя руками и обернулся. Все двери были приоткрыты, кроме одной. Я подошёл и приложил к ней ухо.       Сначала было тихо. Послышался свист. Моментами он перебивался звуком, с которым перемешиваешь мясо в маринаде. Я затаился и даже не мог моргнуть. Одолевало желание взять и распахнуть эту дверь, посмотреть на это. Но я знал, что просто упаду замертво от экзистенциального ужаса. Скоро я отлип от неё и увидел, как из щели между косяком вылетела свёрнутая бумажка, которую Тихон вложил, чтобы дверь не открывалась просто так.       Ещё до того, как звук скрипа прекратился, я закрылся в комнате Тихона. Мне никак не нравилось то, что происходило. Тут я заметил на кровати зажигалку и вспомнил, что это за вещь, — то есть вспомнил про сигареты. Это было целым испытанием: отыскать их, осмотреть, понять, что это они, найти заново зажигалку, слившуюся с простынёй и всё такое. Вот я закурил.       Сигарета мне понравилась. Через несколько тяг меня затошнило, и сильнее прежнего. Я направился к унитазу, прикрывая рукой глаза, чтоб не видеть ту комнату, но недооценил скорость противника: меня вырвало на другую руку и пол коридора. Я схватился чистой за стену, покашлял и тяжело подышал. Так стоял какое-то время, предполагая, как я теперь могу поступить. Я чувствовал необыкновенное облегчение и мне наконец стало действительно хорошо. Ноги у меня были почему-то голые — я стал топтаться, скользить и шлёпать ими. Запахов я совершенно не ощущал. Я заглянул в ванную и нашёл там нечто, похожее на тряпку. Жаль, к использованию она была не пригодна, т.к. оказалась слишком трудна в применении — я посмотрел на всё это дело и рассудил так: «Ну тут как будто бы одна вода — к утру высохнет», и бросил всё (я был шокирован, когда вспомнил это на другой день). Я присел на бортик ванны и задумался. Мне не нравилось без Тихона, но связаться я с ним не мог, а от мысли выйти наружу мне становилось не по себе — всё-таки там какая-то другая жизнь, не моя.       Я думал, что нас с мамой Тихона разделяет теперь только воздушное пространство и что в любой момент она может оказаться передо мной. Живая и имеющая способность мыслить.       Я вот-вот стал бы корчить рожи, но снова что-то услышал. Я подумал, что сейчас Тихон придёт и найдёт меня, но скоро понял: это что-то другое за мной пришло. Я не мог определить источник и есть ли он вообще, но звук становился — не скажу «громче», но яснее и глубже. О, я не способен и десятой части передать из того, что в тот день ощутил — это просто неописуемо. Это слово «неописуемо» использовал Тихон в своих рассказах, что меня злило, и я говорил: «Это неуважение к русскому языку». Я убедился в обратном. Такой опыт и такие ощущения обыватель в своей жизни получить не способен — слишком мало людей испытывали нечто подобное. Для других — этих ощущений просто не существует, некому их называть. Это как то, что мы не можем придумать новый цвет, который никогда в жизни не видели. Так и увидев этот новый цвет, мы не будем способны его описать. Слов для такого ещё просто не придумали. Так вот: звук был неописуем. Он казался реальнее всего, что я слышал до этого. Будто он был прямо у меня в голове. И он менялся. Казалось, будто мимо меня пролетает что-то, потом будто я падаю по огромной трубе и там до сих пор отдаётся эхо от моего вскрика, потом будто по её стенкам что-то незвонко бьётся, потом будто я слышу что-то из-под толщи воды, и ещё, и ещё много всякого. Мне не становилось тревожнее — это, скорее, завораживало. Хотя и спокойнее тоже не становилось.       Дверь из ванной была открыта аж до обратной стороны, но я только еле углядел какую-то малообъёмную тень, как услышал страшный грохот в коридоре. Я замер на месте, никак не умея предположить, что вообще могло произойти только что. Я ждал в твёрдом намерении не шевелиться, даже если пол уйдёт из-под ног, но и этого не потребовалось:       — Что это?.. — Тихон вернулся скоро, как и обещал. Он растянулся лицом вниз на полу. Видимо, поскользнулся.       — Это я виноват.       Он отказывался подниматься из блевотины, поэтому пришлось дотащить его до ванны самому, что заняло немало времени, но не из-за моей немощности — Тихон был лёгенький, — а из-за мыслей вроде: «Ну а что такого? Может, оставить?». Он отказывался умыться, отказывался снять кофту, поэтому я залил его водой прямо так.       — Где ты был?       — Отвязался от Валеры и пошёл покурить.       — Но сигареты были тут.       — Он дал.       — А кто это?       — Сосед снизу.       — Он прямо под нами?       — Да.       — И что он сейчас делает?       Вода собиралась в плоские струйки, заливала ему глаза — он их не открывал. Он, кажется, был доволен: голова остужалась.       — Не знаю.       Я с нею пытался что-то колдовать, пока мы говорили. Она стекала по моим очень красивым пальцам на волосы Тихона.       — А нам ничего не будет? Зачем он приходил?       — Нет, полный порядок. Там другое дело.       — А зраки?       — Он ничего не сказал.       — Ты уверен, что он не пошёл звонить в полицию?       Я трогал их, подбирал и клал.       — Нет, не волнуйся. Я точно знаю. Всё хорошо.       — Мм… ну. А мы никому не мешаем?       — Нет, никому.       — Ты так долго курил одну сигарету.       — Я больше смотрел, как она тлеет.       Вода не хотела нагреваться.       — Понятно. Не знаю, спокоен ли я. Не знаю, хорошо ли мне.       — Я не могу этого знать.       — Я чувствую себя беспомощным.       Он повёл головой в сторону. На шее появились тонкие складки. Я так подумал, что Тихон, наверное, сильно устал. У меня позже сохранилось представление, что у него в голове изнутри всё искрится, будто она сейчас задымит, только у него там больше жидкости и эти извилины трутся друг об друга… нет, я не буду пытаться объяснить этот образ.       — Что на полу? — он открыл глаза, но посмотрел куда-то не на меня.       — Меня стошнило. Погоди! — я уронил на него душ. Чуть сам не навернувшись, передислоцировался в комнату, поднял с пола затухший бычок, но тут же выпустил его из руки, подумав, что мне нечего теперь с ним делать. Под бычком осталось чёрное пятно. Я хотел сначала просто вернуться, но вернулся с полотенцем. Которое меньше всего пахло затхлостью.       Тихон засыпал прямо так. Я сказал:       — Мы могли бы сейчас гореть в пожаре.       Его рука медленно потянулась к шлангу, а один глаз приоткрылся.       — Да ну? — он, конечно, залил и меня. Хотя у него это вряд ли получилось бы, если бы я не решил оставить в сухости полотенце. — Я купался в твоей рвоте — чего мне ещё в жизни достигать?       — Какой ужас.       Я достал его из ванны и потребовал раздеться. Тихон, обливая пол, вышел, и лампочка потухла. Вернувшись, он закрыл дверь, а я снова стал прислушиваться. Это сиротское тело было прямо передо мной, а он не хотел мне его показывать. Почему? Его тяжёлые от воды вещи шлёпнулись об дно ванны. Его тут уже не было. За собой он оставлял темноту.       — Ты не можешь сказать, сколько времени прошло? — спросил я, чтобы пойти на голос.       — Никак нет. Но нас уже попускает.       Я чуть-чуть расценил свои ощущения и сказал:       — Пожалуй, попускает. Мне было одиноко без тебя.       — Ты не думал, что меня могут зарезать на улице или вроде утащить в лес?       — Нет.       Снова протягивая руки во фрактальную пустоту, я ощутил не постель, а его. Наши ноги были липкими. Его кожа — иссохшей, неэластичной и мокрой. Я отёр его шею и плечи, потом забрался ближе к стенке.       Я пригласил его к себе под ручку, и мы улеглись. Пока я ещё пытался что-то болтать, он уснул. Я, в целом, расстроился и даже почувствовал обиду. Ладно бы он был где-то неподалёку, но теперь его не существовало вовсе. Со мной осталось только тело.       Ещё я тут же решил, что так думать неправильно, что человек устал — так пусть отдыхает. Но мириться с этим не хотелось. В нерешительности я провел полчаса, но всё же встал. Тихон был побеспокоен и не в полном сознании спросил, ухожу ли я. Я ничего не ответил, но услышал, как он получше укутывается в своё стёртое покрывало.       Мы с сигаретой смотрели в окно на кухне. До этого мне казалось, что всё выглядит очень красиво, но по-настоящему красиво стало только сейчас. Всё отливало перламутром, имело ощутимые взглядом объём, массу, фактуру и до сих пор сверкало этими радужками по краям. Всё выглядело спокойно и по-настоящему, только немного украшенно — причём какой вкус надо иметь. Оно так было всегда, только я не замечал.       Когда я вернулся в кровать, оказавшись снова в полной темноте, перед глазами всё ещё что-то возникало и радовало меня. Наконец вернулась способность к размышлению. Я думал о всяком, вроде: «Наверняка были такие моменты, когда люди, как я, под кислотой вспоминали о таких же, как они. Я сейчас думаю о них, а они думали обо мне. Нас разделяет многое, но мы всё равно касаемся друг друга сквозь время и сквозь всё нашими мыслями. Что может быть прекраснее? Сейчас от них могли остаться только кости в земле или они ведут озарённую ярким светом жизнь. Может, прямо сейчас мороз лижет им щёки, а они этому не рады. Может, сейчас это уже другие люди. Но я всё равно с ними теперь связан этим моментом, и это осталось тут навсегда.»       Я чувствовал его прохладную кожу, подносил его безжизненную руку к губам, играл его пальцами и вообще издевался, как мог.       «Одиночество. Я. Сознание. Бог кажется таким примитивным, когда ты ощущаешь всё это. Мы все безродные и бездомные. Ничего в этом мире нет моего или чьего-то, кроме наших тел, потому что всё у нас можно забрать. Даже кусок тела можно забрать, но не любой. Потому что иначе мы умрём. Тогда не будет нас, а значит, и самой возможности принадлежности. Но если у нас можно отнять жизнь и сознание — это не значит, что они не наши, потому что мы ими и являемся. Мы и себе не принадлежим, мы только можем делать, что захотим и пойти, куда угодно. Они могут ограничить меня, посадить в тюрьму, но я всё равно могу делать там всё, что захочу. Запрет ничего не значит — я могу просто делать, что захочу, насколько буду способен. Но так я умру, скорее всего. Хорошо, когда кто-то решает за тебя — так жить легко. Я только сейчас понял, что на самом деле могу никак ни от кого не зависеть. Это тяжело. Хорошо, что есть общество, и компромисс, и дома. Хотя все мы сироты. У нас нет никого. Все они — не мы, никто из них не надёжен полностью. Но это не плохо. Они так же свободны.» — этот отрывок я запомнил самым нескладным.       Я клал его голову себе то на живот, то на грудь, трогал волосы и дивился страшно этим созданием. Мне было слегка стыдно, мол вдруг он это всё чувствует, потому что он был очень тих, не сопел и дышал легко, как будто на самом деле не спал. Но это было не так: я уже мог отличить, когда он притворяется.       «Всё это такое неоконченное. Реальность в том и есть, что она есть. Мы даже не часть её — мы никак от неё не отделены. А я только что был вне её? Или я с ней поздоровался? Её так много — и внутрь, и наружу. Столько мелочей. Огромнейшая куча мелочей. Сейчас слишком много информации крутится между людьми — всю не удержишь в голове, поэтому её приходится упрощать, и у нас остаются только идеальные представления. А настоящего гораздо и гораздо больше — нельзя забывать обращать на это внимание. Я раньше удивлялся, как же так люди, которые жили за две тысячи лет до нас — казалось бы, отсталые — настолько лучше, чем мы, понимали жизнь и самого человека. А теперь знаю. Им не на что было сильно раскидывать взгляд, поэтому они могли смотреть вглубь. Да, основы у нас очень крепкие, хотя их и забывают всё больше. Вот бы жить вечно и всё узнавать да узнавать. Только идиот может скучать, когда вокруг так много всего. О боже, ” — на этом моменте я снова зарыдал.       Я чувствовал себя ребёнком, но сознательным, который впервые открыл глаза и встретился с жизнью. Я стал думать над тем, сколько было всего, что я признавал раньше в жизни, а оно, оказывается, не имеет ни настоящего смысла, ни значимости. И что эти игры меня раздражают — надо бы стать прямее с людьми. Как они поймут меня и мои чувства, если я им не объясню, ведь они — не я, и опыт у них совсем другой и голова не та. И вообще эти состояния опьянения чем-либо — это просто кошмар. Ты ничего не можешь делать, не можешь ничему учиться. «Такая чистка мозгов — это полезно», — так я подумал. Пора бы уже стать человеком — так я решил.       И скоро уснул сам.       Я вообразил почему-то, что совсем новый теперь, что всё будет по-другому теперь, да только проснулся тем же, что и раньше. Я помнил свои мысли, но они казались чужими. Да и как определить, мои они или тот я — это был уже не я? Но я всё старательно прокручивал у себя в голове, чтобы получше запомнить, потому что знал: это, наверное, моя единственная возможность стать лучше.       На нас рассыпался свет из дыры: я еле видел Тихона — он почему-то был одет и, уткнувшись в моё плечо, лежал как-то неестественно криво — я так умилился этому, что схватил его и обнял со всей силы, да так, что он в испуге очнулся и часто задышал. Я извинился. Когда он совсем проснулся, я сказал, что он проспал всё самое важное, что его глаза всё так же закрыты. А он сказал, что у него их, в отличие от меня, три, и ему хватает. Я его за это чуть не побил. Он стал смеяться надо мной и, сказав: «Наоткрывался уже», ушёл убирать с пола остатки меня, а я пошёл посмотреть. Кости торчали под тканью, когда он нагинался. Я наслаждался видением его неполноценности, радуясь, что перестал стыдиться подобных мыслей.       — И как тебе твой новый год?       — До него ещё далеко.       Я признался себе, что воспринимаю его чем-то нисшим, чем я, хотя и не умаляю высот его полёта. Я был большим человеком, чем он, а он…