Жизнь без конца

      Вижу свои ноги в зеркале. Я могу шевелить ими и ещё моими руками. Какой-то воздух бродит вокруг пальцев. Я не давал открывать окно — сколько дней?       Что-то далёкое, но так предано мне. Не бойся, я тоже страдаю. Нет-нет, ты такое скромное, когда я думаю о тебе. Я нажимаю пальцами и скольжу ими вперёд. Ткань трёт и ранит. Кожа стала очень чувствительной. Как мне сделать так, чтобы тебе было приятно? Я отогнул локоть и провёл ладонью по животу, вниз, и по ногам.       Одеяло слезло. Рука осталась между коленей, и тело задрожало. Если бы кто-то тёплый обнял меня и погладил.       Ма ма.       Кто она? Она за стеной. Она нам не нужна. Она слишком реальна. Была бы мертва, она бы больше заслуживала любви. А эта — слепая. Она не знает, кто я. Она любит не меня, а то, что она меня создала.       Тварь.       Я потянулся к телефону, случайно сбросил, и он повис на зарядке. Я услышал какой-то коровий звук из своего рта, когда съезжал с кровати. Кто это сделал? Я?       Сашенька не отвечает. Я ему ещё ничего не писал.       Пишу: Ты занят?       Я так не хочу курить. Это что-то другое убивает меня. Я говорю себе: Чего ты лежишь на полу? вижу свою коленку и обнимаю её.       Пытался забраться назад, но съезжал. Секунд через двадцать забрался, как вдруг увидел щель света. Пришлось спрятать телефон под ребром. Мне сунули градусник под мышку. Становилось теплее.       Когда я открыл глаза, тут снова были только мы. Кажется, прошло несколько часов. Я увидел, что через минуту после моего сообщения Саша ответил: Да. Смотрю на это слово.       Я убрал телефон. Угол между стенами тёмный — его не разглядеть. Больше нельзя игнорировать необходимость пойти в туалет. Раньше казалось, что я вешу куда меньше. Сильно кружилась голова. Тело было слишком занято, чтобы мне помогать. Я обхватил его руками под локти. Мне было жарко. Мы стояли, и я сказал: Пойдём.       Снаружи, из-за двери в зал, сверкнули глазёнки, и она захлопнулась.       — Что тебе надо? Я видел.       — Отвали! Иди поешь!       Мне не понравился громкий голос.       — Не пойду.       Я не хотел есть.       Я остановился перед унитазом и снова потрогал свой живот. Такое скромное и послушное. Тебе пришлось из-за меня сделать больно другому. Мне жаль, что моё сознание в тебе.       Немного позже я стою перед зеркалом и смотрю на его глаза. Мы касаемся рук друг друга. И я касаюсь его губ. Они гладки и прохладны, но я ведь вижу их. И они так нежно следуют за мной. Ты любишь меня? Я могу верить тебе? Я хотел бы быть с тобой дольше, но мои ноги устали.       Потом я смотрел с постели на его ноги, спасаясь от угнетения моей головы болезненными ощущениями, пока снова не уснул.       Я выливал в окно то, что приносила мать, и туда же выкидывал таблетки. Мы не смогли бы вынести ничего постороннего. Я даже их двоих не выносил. Я мог воспринять только то, что они показывают, а они не стараются показывать себя с хорошей стороны, ведь мы «семья». И я провожу столько времени с людьми, которые показывают мне только себя настоящих при том, что я не был заинтересован в них изначально. Они такие отвратительные и мне приходится это терпеть.       Другие люди… вот бы они никогда не вмешивались. Только кто-то любимый. Мы как будто общаемся с ними и видим их, но ведь на самом деле это только… это не они. И видим мы не их. Мы ведь просто взаимодействуем с чужими инструментами через свой. Я называю тебя «моё тело», значит, не ассоциирую себя с тобой.       Но мы с тобой так близки, ближе, чем со всеми остальными. И ты в моей власти. Но ты — не я. Это так странно. Где же тогда я? Я уже думал об этом? А есть ли разница, сознательное ты существо или нет? Сознание — это я, а ты — нет. Разве я могу не любить тебя только из-за этого? «Сознание не может быть одновременно познаваемым и познающим» — а схуяли? Оно, значит, не может быть одновременно любящим и любимым? А можно ли будет назвать это самодостаточностью? Или это уже избыток? Это выше человека или ниже? И так забавны эти физические процессы. Боль. Интересно, если бы мозг находился в голове, но органы чувств — в других местах, я бы ощущал себя в голове, как сейчас, или там, где были бы они? А боль… Я бы никогда не порезал себя.       Я не видел смерть. А он видел. Каково это? Думаю, я бы ничего не понял.       Мы с кем-то пытались бить палками голубей. Если бы нашёл, с кем, я бы, может, и сейчас этим занялся. Я задел тогда одного, он стукнулся о скамейку, дёрнулся, перевернулся, завертел крыльями и в итоге просто побежал, волоча одно по земле. Я смеялся, а тот догнал его и ёбнул палкой по башке, что раздавил её в мякоть блять, и на нас закричали с окна, и мы ушли. Вроде я заигнорил его потом и пошёл домой.       Смерть.       Щелчок.       Смерть.       Растворение.       Насколько похоже состояние до рождения на состояние после смерти? Сознание ведь не появляется по щелчку, тогда почему оно так исчезает? А может, при смерти от старости совсем и не так. Наверняка это совсем разные вещи. Я не могу строить предложения. Как я устал сворачивать всё в знаки. Почему я до сих пор думаю словами? Как от этого избавиться…       — Сегодня заедет отец.       Вмешательство других. Почему я должен прилагать усилия для комфорта. Просто оставьте в покое и давайте мне деньги, если так любите. Животные.       — Нет.       — Да, Ка.       Стоит и ждёт, что я начну с ней ругаться, как будто хочет этого. Привыкла, значит? Идиотка. Думала бы головой, мне бы сейчас было тринадцать. Хотя не мне.       Спрячь меня.       Глаза закрылись.       — Он заедет.       Зачем она это повторяет? Разве больной не заслуживает сострадания? Разве все не должны заботиться обо мне и делать всё, как я хочу, пока я болен?       А ты что скажешь? Ладно, не надо тебе говорить — побережём нас. Ты старше меня, ты умеешь, знаешь и помнишь больше, чем я. Я так долго не обращал на тебя внимания. Или я сейчас думаю неправильно? Разве нам не свойственно всё олицетворять? Разве не так появился бог? Не от неприятия одиночества и беспомощности? Одному быть так сложно. Как будто сознание — это что-то страшно незавершённое, и оно просто не может найти полноту в самом себе. Или мне так кажется только потому, что я мал? Я снова проявляю к тебе неуважение. Теперь ты мой бог. Это так легко: я просто люблю тебя.       Её нет, и нам нужно бежать. Но сначала нужно отдохнуть.       Я нашёл в шкафу прошлогодние ботинки и укрыл в них свои ноги. Не было сил одеться, и я обернулся одеялом. Я упал с окна в сугроб и полежал так немного, потом поднялся, вдруг появилось много сил. Мне было тепло и нравилось тихое белое небо. Пока шёл, я выбирал какую-нибудь редкую крупную снежинку в воздухе, сдувал её перед носом, и она разлеталась на крошки. Они не хотели лететь вниз.       Косметика дома осыпалась, я видел какие-то узоры на кирпичах — похоже на высохшее мясо под сдёрнутой кожей. Земля затягивала его. Мне пришлось практически заползать внутрь.       Там не было зимы — только чуть влажные стены и запах плохо выстиранных носков, разложенных на полумёртвой батарее. На каменном полу валялась чёрная куртка с присохшей к ней серой грязью. Я на какое-то время остановился перед ней, подумав, что она лежит ровно в том положении, что и её тело недавно. Возможно, он уже в полу — подумал я. Я наступил на куртку и прошёл наверх, хотя ощущение было, что только опускаюсь вглубь.       Дверь стояла передо мной, пока я за неё не потянул.       Свет и запах не выходили оттуда.       Я ступил внутрь и не смог даже вздохнуть. Еле удержавшись на ногах, я прикрыл лицо и нос одеялом, но смрад так же легко тянул из меня воздух, влезая во внутренности. Было отвратительно от понимания того, что он уже плавает в моей крови и вот-вот окажется в мозгу. Я начал потихоньку двигаться к его комнате, я еле видел. Здесь летом бы даже мухи не летали.       За дверь со мной влетело немного этого и с хлопком растворилось. Я сперва подумал, что моё обоняние отказало, потому что это было необычно. Здесь оно почти не ощущалось. Почти ничего уже не ощущалось.       У кровати одеяло с меня упало. Я опустился на колени и протянул руки к тёплым лопаткам, но их там не было. Мышцы были уже не так живы: я приподнялся и лёг на это место. От подвижения ткани отпустили его последний запах. Я уткнулся носом в подушку, но она больше ничего не могла мне дать.       Он не приходил сюда больше. Прошло так мало времени — разве могло всё просто исчезнуть вот так?       Странно: всю жизнь было ощущение, будто мы в маленьком котелке, где все друг с другом спокойно варятся, мешаются, контактируют — и как в таком месте может появиться неизвестность?       Вата пухла в голове и не давала места мыслям.       Совсем скоро я почувствовал тошноту и понял, что плохо прикрыл дверь. Я уже не мог подняться, поэтому подтянул с пола своё простывшее одеялко и укрылся с головой. Всё поплыло.       От темноты я проснулся.       — Ты здесь?       Мне никто не ответил.       Я почувствовал под ногами что-то. Его футболка. Я надел её поверх своей, она была больше. Встав, я задел на полу что-то металлическое, и оно покатилось. Ещё один гвоздь. Я наугад нацарапал им справа от дверного косяка: здесь нет места злости, грусти и боли. Практически не помню, как дошёл до дома, но, выйдя из этого места, я почувствовал, будто меня достали из тёплого аквариума. Вокруг бродили люди.       Я упал лбом в дверь своего подъезда, — она была холодной — набрал номер, и за мной вышла мать. Она спросила: где ты был? Я сказал: У Тихона был. Она как-то странно вытянула подбородок и через пару секунд сказала: Понятно. Только тоже странно сказала: так, будто не могла что-то проглотить. Она вдруг стала обнимать меня.       Я увидел потолок в белой извести и услышал мерные звуки. Тихие шорохи. Первые бессознательные секунды были мечтой.       На моё лицо смотрела девушка. Её тёмные длинные волоски намагниченно висели в воздухе. Пошевелившись, ощутил накопившуюся болезненность. Я хотел сказать ей привет, но у рта сначала плохо получилось и он издал что-то невнятное, хотя девушка, кажется, поняла.       Среди смазанности всего я стал ловить редкие чёткие кадры.       — Как ты себя чувствуешь?       Её руки лежали на коленях, а волосы сильно секлись. Я приподнялся, чтобы прокашляться и спросил, нет ли у неё воды. Она подала мне бутылку с тумбы. На той стояли цветы. Я попил.       — Как себя чувствуешь?       Я не мог понять, чего она хочет, и мне это не нравилось. Её лицо было слишком направлено на меня, поэтому мне пришлось сказать:       — Близко к смерти.       Только я не смог не улыбнуться, но она и без того потерялась, стала выглядеть почестнее, и, видимо, не знала, что теперь сказать. Она была не из моего мира, она куда больше была в социуме и деятельности, и её тонкие нервы слишком трогали реальные вещи. Не знаю, почему она не могла игнорировать подобное. С ней нельзя было так разговаривать.       Я заметил, что её живот немного втянулся. Помню, как лежал на нём. В её комнате — маленькая такая комнатка — были наполовину оборваны жалюзи, а окна не закрывались полностью. Облака снаружи не могли найти себе места, толкались — от этого их тошнило дождём. Он попадал внутрь, но не мог достать нас. Ей было скучно, и на её узкой чёрной кофте очерчивались соски. В какой-то момент она задремала, и я был готов тоже, но вдруг стал различать что-то неясное, перебивающее гул ветра и процессы внутри живота. Что-то похожее на слова. Клянусь, я был уверен, что голос звучал из её пизды, только, когда я съехал, чтобы прислушаться лучше, она вдруг поднялась и стала говорить про то, что мне надо бросить курить. Сигареты.       Так давно и хорошо это было, что похоже на сон.       — Обними меня, — сказал я.       — Я не могу.       У меня не было сильного желания. Я не хотел чего-то именно от неё, только тепла какого-нибудь тела.       — Почему?       Она шумно выдохнула и отошла к окну. Я немного отвернулся.       — Я скоро улетаю, ты знаешь?       — Куда?       — В Москву.       — Понятно.       Она села на подоконник.       — Ну и что ты? Что ты не смотришь на меня?       — Спина затекла.       Она постучала ногтями.       — Я хотела сказать, что видела тебя последние месяцы. Это было ужасно. Я не знаю. Очень плохо так говорить, но я рада, что это кончилось, иначе он бы и тебя в могилу увёл. Я надеюсь, что у тебя всё будет хорошо.       — Да уж, может быть. Хотя я бы и не был против могилы.       — Да ну о чём ты говоришь? — я тут не услышал ничего, кроме «я знала, что так будет, и зачем пришла?».       Я хотел ответить, но снова закашлялся, а потом со стыда передумал и стал вытирать какими-то салфетками глаза. При каждом движении сильно отдавало в голове.       — Ну ещё бы, конечно. Это просто безнадёжно. Какой же ты слабый. Как тебе жить с другими, когда ты даже о себе позаботиться не можешь?       Действительно, как могло быть иначе?       — Чего ты на меня ругаешься?       — Ты кем меня считаешь?       — Чего?       Почему я должен это терпеть?       — А все твои друзья считают меня сукой. Знаешь, почему?       — Тебя и без меня многие не любили, — хотя она и не плохой человек…       — Я не понимаю, как так получается, но тебе даже ничего делать не надо, чтобы заставить их верить во всё это дерьмо и в то, что ты хороший парень и что с тобой безопасно иметь дело, а потом тащишь в свои выдумки и… ты, может, совсем и не виноват в этом… только мы уже не дети, а ты — опять один. Как и хотел.       Никогда не понимал, откуда она делает такие выводы.       — Твоя маманя почти в истерике. И чего ты улыбаешься? Я знаю: ты понимаешь, что я говорю. Я знаю, как ты нас всех ненавидишь. Почему ты такой, Ка? …я, получается, злодей?       — Ну не молчи.       — Я не знаю, что тебе сказать.       Она взмахнула руками, через два шага упала мне на грудь и расплакалась. Да уж. А я только проснулся. Кость её брови упиралась мне в рёбра — было неприятно, но я ничего не мог поделать. Я положил ей руку на голову. Только, когда она плакала, у неё почему-то не текли слёзы, и лишь дыхание становилось надрывным, а плечи дёргались. Корни её волос выделялись в коже. Я всмотрелся в них и вернул глаза на стену.       Минут через семь или восемь моей прострации, когда я успел более-менее прийти в себя, она последний раз отвратительно дрогнула и поднялась.       — Это ты. Я теперь точно знаю, что это из-за тебя произошло. Господи, бедный мальчик, — посмотрела куда-то в сторону. — Как ты можешь быть так спокоен? Или ты…       Она снова что-то там поняла и почему-то молчала. Я не стал ничего говорить и снова отвернулся к двери.       — Ты не знаешь.       Блять, о чём?       — О чём? — и развернулся обратно.       Она взяла одну свою руку другой и сказала:       — Ты кое-кого убил, кажется. Прощай, Ка. Мы с тобой больше никогда не увидимся.       Она немного поклонилась и быстро ушла. Сказать, что я охуел, — ничего не сказать.       — Ты нормальная?! — крикнул я ей. От громких слов сильно дало по голове.       Двери здесь не хлопают. Поклонилась. Поклонилась. Какого чёрта, зачем? Почему этот бред происходит со мной сейчас? Ещё и двери не хлопают. И хорошо, что ушла. Только вот я опять один. Наверное, это ненадолго. Нет, как же?       Ха.       Ха-ха.       Я совсем забыл про тебя. Похоже, что я сделал тебе куда хуже, прости. Я ведь так могу и тебя случайно убить. Нельзя этого допустить. Не бойся. Не бойся. Ты трудишься — я постараюсь тебе помочь, как смогу. Прости меня.       Оно меня послушало, и мы снова стали ласковы друг с другом. Мы наконец-то опустились отдохнуть. Это невозможно. Я ведь болен — почему это никого не волнует? А из окна, далеко, виден мой дом. Похоже, было утро. Нет, нет, сейчас не о том. Если бы кто-то пожалел меня. Ладно. Закрыл глаза и решил больше не двигаться, оттого что ткани шаркались.       Интересно, кого же я там убил?       Когда я снова заметил цветы на тумбе, я увидел среди зелени, не слишком пышущей жизнью, листочек с надписью синей ручкой: Прости, сын. Да уж — подумал я.       А я ещё и лежал в какой-то другой своей одежде. Не знаю, чем я болел. Тело было тяжёлым. Если приходилось, я старался двигаться аккуратно, иначе мозг бился о стенки черепа и истиралась кожа.       Я ещё ни разу не лежал в больнице, но мне здесь было куда комфортнее, хотя внешне всё выглядело не очень. Здесь была ещё одна незастеленная койка и плинтуса — в краске от стен. Ко мне приходила южная женщина в голубой рубахе по имени Марта и ухаживала. Я чувствовал, что обо мне заботятся без любви, зато деятельно и желают добра без сомнения. Это было совсем другое ощущение. Немного заботы, направленной ко всем вокруг, досталось и мне — это было ужасно приятно, как улыбка Будды.       Когда Марта мерила мне температуру, я спросил её: Я кого-то убил? Она сказала своим полным голосом, быстро и почти не задумавшись: Нет, конечно, милый, что ты такое выдумываешь? Я поверил ей больше.       Вечером с работы пришла мать и принесла какие-то вещи, только она была, похоже, не в состоянии разговаривать. У нас в январе испортились отношения: пока не заболел, я с ней особо не пересекался даже дома. Сейчас она выглядела не подходяще для этого места. Какой-то оторванной и не готовой показать, где болит.       Я спросил, от кого цветы, — она сказала, что от отца. Я подумал, что он идиот, и отвернулся от них. Это странно и жалко.       — Хочу сигарету.       Она, видимо, очень обрадовалась возможности сказать пару привычных слов, даже не успев понять сначала мои. О, это ужасно забавно было бы наблюдать, если бы это был случайный человек, а не она. Я видел краем глаза. Пооткрывала рот, пошевелилась, пока не поняла, а потом сказала:       — Тебе нельзя.       — Я просто хочу сигарету.       Она поднялась со стула зачем-то, и я представил, кем бы был сейчас, если бы она меня в детстве била. Это кажется таким неестественным и ненормальным сейчас, но это так легко. Очень легко могло бы стать не так. Каково жить с теми, от кого ты зависишь и от кого не можешь уйти или спрятаться, когда они делают тебе больно? Когда ты такой маленький, и они бьют тебя. Когда тебе пять, и они закрывают тебя на ночь в холодном сарае в одном платье, и ты зовёшь боженьку, не зная, кто это такой, и… Нет. Не мои мысли.       Так вот она зачем-то встала и, прижимая к животу сумочку, просто вынула из неё один свой тонкий синий Пал Мал, за которым на пол полетели ещё четыре. У неё была такая кожа на руках, немного потемневшая и которую можно сильно оттянуть от мяса. Такой рукой, подрагивающей от возраста, она положила сигарету около цветов, а потом присела на пол и стала собирать упавшие. Не сказав больше ни слова и, видимо, чувствуя жалость к себе за этот позорный момент, она немного постояла, посмотрела на меня и вышла.       Я хотел спросить у неё, кого же я убил, но не успел.       Я понял, что у меня нет зажигалки, когда взял сигарету. Захотелось раздавить её пальцами, но тело было слишком нежным. Я убрал её под подушку.       Я видел из окна, как мать идёт домой пешком.       Она принесла мне телефон. Я писал Саше, но он ответил только утром. Он написал, что «мой друг мёртв». Я запутался. Потом пришла сестра со школы, со второй смены. Я ничего не помню из промежутка между этим сообщением и её приходом, но с ним я будто освежился.       Я давно её не видел. У неё растёт грудь. Забавно. Она тоже станет такой? Кажется, она немного больше понимает. У нас почему-то не очень похожи лица. Только лбы и разрез глаз, наверное.       Она тоже начала заболевать, и, кажется, из-за меня. Сейчас она выглядела озадаченной и осторожной. Волосы свисали по плечам и рукам.       Я спросил её: Что-то случилось?       — Ты не знаешь, да?       Может, хоть она скажет? Что всё на самом деле хорошо.       — Он умер.       — Кто?       — Тихон умер.       — Чего?       Так эта малышка что-то сказала? Мы оба заулыбались. Может, немного по-разному: у нас разные рты.       — Ну типа замёрз насмерть, — проглотила немного слюны. — Рядом с нашим домом.       — Да не может быть такого.       Нет, она улыбалась так, будто сама об этом не знала.       — Кхе, — она прикрыла рот, и остались только глазки. — Он, возможно, уснул как-то, и его занесло снегом. Прямо перед нашим подъездом.       Теперь я совсем ничего не понял. А глазки её не желали видеть происходящее.       — Я сама его не видела, но, говорят… Знаешь, полицейские спрашивали, не мог ли он тут кого-то ждать. Мы сказали, что не знаем.       Свет. Свет-свет. Она в осадке. Закружилась голова, потому что я плохо дышал.       — Не думаю, что это такое дело, где будут искать виноватого…       Она ещё что-то говорит?       — Его нашли вот случайно, когда ты уходил. Ветер подул, и, вроде, кто-то увидел волосы.       И чего и чего и чего ты улыбаешься, дурочка? Так умно говоришь, и так глупо улыбаешься под своей ручкой. Эмоция: страх реакции, вина за её ожидание и безучастность от неполного осознания произошедшего. Как точно. Дурочка прощена.       — Как это могло произойти, я просто не понимаю.       Нет, нет, она снова об этом. Мне надо реагировать? Как? Блять, как на такое реагировать? Секунду. Секунду.       — А ты не шутишь?       — Ни капли не шучу, Ка.       О нет, без улыбки стало совсем плохо. Я просто чуть не закричал, когда отвлёкся.       .       .       .       — Тебе лучше уйти сейчас.       Иначе никак.       Она присела перед коечкой и, взяв меня за руку, уткнулась в неё носом.       — Ка, прости меня, прости, но тебе никто не говорил, и… слушай, мы так любим тебя, помни об этом, ладно?       — За что ты извиняешься?       — Ууумм… я не знаю. Ведь это был твой друг.       — Да какой он мне друг, боже, просто уйди, — я отодвинул её от себя за лоб, и она поняла.       Она ушла, ничего не оставив.       Но это же какой-то бред. Ведь вот совсем недавно он был, тут, в руках у меня. Как такое может быть? Ведь не может же?       Я в какой-то момент посмотрел на Сашино сообщение и кинул телефон в стену, хотя он не долетел, и я потом крючился от кашля и бил себя по рукам и ногам и вдруг стало плохо и я ничего не понимал и я был недоволен я не знал что мне делать, но что-то делать надо было. Тогда прошло уже часа два.       Они додумались до того, что, если я захочу уйти, стоит оставить мне хотя бы тёплую одежду. Его жёлтенькая футболка тоже была здесь. Теперь от неё пахло только порошком.       Когда пришёл, я не увидел дома. Был только прямоугольник замёрзшей земли с торчащими корешками посреди всего белого: ни труб, ничего. Наверное, он куда-то убежал. Всё было таким расплывчатым, и я подумал, что это может быть просто больная дурь. Я тёр глаза. У меня никогда ещё не было таких значительных галлюцинаций, и я думал, насколько могу верить себе. Я вроде воспринимал время вполне правильно, хотя кратковременная память работала не очень хорошо. Нет-нет, дома действительно не было.       Через этот пустырёк задул ветер, и я отвернулся, не стал подходить. На подъезде многоэтажки закуривал тот мужчина. Я подошёл к нему и спросил сигарету.       — Дом рухнул — я сам видел, — сказал он, продолжая смотреть вперёд.       — Да? А где он?       — Поди знай.       Мы стали смолить. Мне сейчас не хотелось брать это в голову, но пришла мысль.       — Там кто-то умер?       — Да, малой, двое. Твои жили? — он кивнул вперёд.       — Нет.       Он как-то значительно протянул «а-а». Ветер сам сдувал пепел с сигареты, и мне становилось не по себе. Мужик шумно выдыхал дым.       — Так и… кто умер-то?       — Брат мой там жил. На лестничной клетке: его жена, как собаку, в дом пускать перестала. Он там уже себе куртку вместо постели устроил. Свалил человека алкоголь. Заснул там, да и… Арматурой — вот такая дыра в голове, — он показал пальцами. Рот у него двигался очень медленно. — Ты, главное, к бутылке, парень, не лезь, а там уж… Э-ээ-э-эх! Как появился, так и не стало.       Он поглядывал на меня, то ли ожидая реакции на это выступление, то ли уже от недовольства, что её нет.       — А ты чего? Нездоровый такой. Соли куришь? Анашу?       — Нет, я болею.       Сука.       — Ну лечись, друг. Домой бы шёл.       Если бы не было надо, я бы с таким человеком никогда в жизни сам не заговорил.       — А кто второй?       — А?       — Умер кто второй?       Он, как слабоумный, повернул ко мне голову, причмокнул губами и сказал:       — Да тётка там была больная.       Я теперь понял, что он немного поддатый. Ещё я понял, что ему до всей этой ситуации, как и до брата, дела особого нет, и он просто… я даже не знаю, что. Для чего так делать передо мной, случайным парнем?       — И что с ней сейчас?       — Мертва.       — Нет, а с телом что?       Он похлопал глазами и отвернулся.       — Нет, этого не надо видеть. Ты зачем такое спрашиваешь, пацан?       — Ты идиот?       Я сразу пожалел, что сказал это, но он, похоже, из-за ветра не расслышал. Или расслышал. Почему я обратился к нему на ты?       — Чего?       — Извини, я тебе соврал: у меня тут кое-кто жил. Мне нужно узнать, что с этой женщиной сейчас.       — А-а, так ты бы сразу и сказал, а то уже чуть не поссорились. Сын у неё был, приехал вот, забрал. Утром хоронить будет двоих.       Я был удивлён тем, что он не начал барагозить.       — А где он сейчас, не знаешь?       — Не знаю. Ты парень хороший. Сигареты любишь?       — Ага.       Думал, что начнёт говорить про их вред, а он просто протянул мне пачку с зажигалкой:       — На, забирай. Моя пилит, чтоб бросал: дочке запах не нравится.       Он уже стал шарить по карманам, чтоб достать ключи, и я спросил:       — Месяца два назад зачем вы в лес ходили?       — А вот это не твоего ума дела, сынок.       — Ну-ну.       И я тут же пошёл прочь. Только за спиной ещё услышал:       — Зовут-то тебя хоть как?       Отвечать не стал. Ха. Ведь я тоже мог бы там сдохнуть.       За городом было два кладбища: одно переполненное и одно почти переполненное. Мне надо было туда пойти, и я курил сигарету за сигаретой. Первое от второго отделял только овражек — они находились в одном месте. Через час я остановился у въезда к новому. Разве была какая-то необходимость создавать ещё одно, чем продолжить старое, или им просто владели другие? Интересно. Ни разу не был здесь по делу.       Однажды в детстве я водил сюда Сашу воровать конфеты, и он плакал, когда я пихал их ему в рот. Эти слёзки были у меня перед глазами и за ними дрожали два огонька от сторожевой будки вдалеке.       Когда мимо проехал первый автобус, я очнулся от холодной дрёмы. Ресницы разлиплись. Тело было не в состоянии. Очень хотелось пить. Я закашлял, от этого согнулся и выплюнул немного крови.       Когда небо уже болезненно порозовело, мимо меня проехал белый фургон с серой полоской, а за ним — такси. Лицо пассажира показалось мне очень знакомым. Я поплёлся за ними.       Когда добрался, уже вытаскивали первый ящик. Прямо как та, что из-под дома, эта земля очень выделялась и выглядела несовместимо с потоптанной белизной. Кусочки её, валяющиеся особо, освещались под таким маленьким углом, что даже за самым мелким из них чётко очерчивалась длинная тень. Здесь были люди, не воспринимаемые за личности.       Они негромко, почти без слов, кроме «осторожненько» и т.п., выполняли свою работу.       Кроме них, молодого человека из такси и меня, тут никого не было.       Крик птицы заставил меня вздрогнуть и вспомнить, что происходит.       Я спросил: Могу я посмотреть на него? Послышались шарк и секундный грохот досок об землю, мужики взялись за головы.       — Ладно-ладно, ничего.       Мы были у самого края кладбища, машины стояли недалеко — Гриша отвёл меня к ним. Он открыл мне крышку и остановился рядышком. Я забрался внутрь, задев головой потолок, и взглянул.       Ох. Я уже начал забывать его лицо.       Сначала мне показалось, что он выглядит, в общем, как обычно, только у него лежало два маленьких белых цветочка на глазах. Было много-много цветов: в рукавах, в волосах, под воротом, вокруг него — тускло рыжие и светлые, ещё было немного сухо-зелёных листочков. Сверкающий атлас обнимал его босые ноги. Я коснулся их, ожидая чего-то. Они были теплее моих рук, но совершенно не подвижны.       Я убрал руки. На самом деле я их почти не чувствовал.       Я увидел тёмные пятна на его пальцах и запястьях. Такие же поднимались по левой стороне шеи.       Он был так аккуратно уложен, что хотелось его трогать, но я не мог. Хотелось открыть ему рот, чтобы узнать, нет ли и там цветов, но я только держался за бортик и разглядывал. Я чувствовал себя почти счастливым. Так трогательно выглядел равнодушный бледно-розовый разрезик, уходящий от его подбородка под ворот рубашки.       Я бы хотел быть этими цветами и прижиматься к его увядающей коже, пока сам не исчезну. А лицо… оно совсем не выглядело обычным. Будто кто-то заботливой, но непривыкшей рукой разгладил заботы и эмоции, которые на нём отложились. Такого выражения я никогда бы больше не увидел. Это тело пришло в негодность. Тебе тяжело рядом с ним? Я всё никак не могу воспринять.       Ох, меня замутило. Я спустился из машины, стал кашлять и кашлять. Гриша подошёл ближе и даже поднял руку, но опустил, а меня от кашля стошнило. Жидкость с брызгами крови прогрела снег и стала его частью.       Я почувствовал себя легче и съел немного снега почище, чтобы смочить разодранное и обожжённое рвотой горло. Я побродил немного, отдышался, стараясь не смотреть на людей, и заметил, что все деревья здесь были покойны так, будто замёрзли в лёд. Там, где закапывали его мать, не было второй ямы. Видимо, для него было другое место. Я сказал Грише наобум: Он хотел быть ближе к земле.       Он вытащил тело из машины за плечи, а я, еле сгибая пальцы, взял его под голые ноги, и мы понесли. Тело почти не гнулось, и я не смотрел на лицо. Мы несли и несли его перед оврагом, но мои руки не удержали, а Гриша, видимо, был очень не готов к такому: тело покатилось вниз, выпуская из-под одежды цветы. Бессильно мы наблюдали за этим, но оно так проехало только метров пять, и Гриша тут же побежал через сугробы за ним, вернул, и сам потащил до ямы, и кинул его туда. Тело встало на бочок, покачнулось и упало на спину, как кирпич, отчего чуть разлетелся запутавшийся в волосах и одежде снег. Холодная земля не замарала ткань.       Потом взял немного мёрзлых камешков из кучи рядом и увидел, какая красная у меня рука. На секунду мне показалось, что его ресницы дрогнули, и я кинул горсть в лицо. Земля шла ему. Забавно. Теперь у Тихона есть своё надгробие, и даже без портрета. Каменное и красивое. Но нет оградки.       Негромкий шум идущих. Я обернулся: там какие-то знакомые силуэты, и скоро они будут здесь. Почему всё так нестройно и неправильно? Разве вас сюда приглашали? Я спросил у Гриши:       — Могу я поехать с вами?       Он взглянул так, будто уже успел забыть о моём существовании.       — Нет.       — Вряд ли я сам доберусь до города.       — Тебе дать денег на автобус?       Я ничего не отвечал, и он стал смотреть, как летают лопаты. Люди были всё ближе, над ними рябил воздух от тёплого дыхания. Я немного потянул Гришу за рукав, и он сказал:       — Иди погрейся в машине.       Почему я обратился к нему на Вы?       В машине я снял куртку. Глаза больше не закрывались, хотя в них периодически начинало темнеть. В голове уже не было ни одной мысли. Гриша говорил с кем-то из подошедших. Зачем они здесь? Я уже не видел ничего за спинами, с которых солнце поело цвет. Я повернулся к нему, но не смог найти среди всей яркой белизны, застывшей в воздухе.       Было тихо. Водитель отвечал кому-то: Похороны.       Я просидел там не знаю сколько. Я был на заднем, поэтому Гриша сел вперёд. По дороге я сильно кашлял и снова замарал руку кровью, но уже совсем немного. Тело при этом сильно дёргалось, а кожа от тепла начинала гореть.       Мы подъехали к дому недалеко от больницы, в котором я ещё ни разу не был — тут не жил никто из моих знакомых. Мы поднялись в квартиру на четвёртом этаже. Гриша, открывая дверь, сказал:       — Я уезжаю через несколько часов — можешь пока побыть здесь, а потом иди домой. Только не надо больше так себя вести, будто мы сто лет знакомы.       — Хорошо.       Когда я снял с себя всё, он увидел и удивился:       — Ведь это моя футболка, — и даже потрогал её.       Понятно.       Потом он держал мои руки и ноги под тёплой водой. Тело била дрожь. Он хотел, чтобы я лёг в ванну и отогрелся, но я не стал. Его ладони больше, пальцы не так изящны, но они такие же. Пока я разглядывал его лицо, он спросил:       — Мы похожи?       — Похожи.       Он чуть улыбнулся, будто совсем не этому. Его волосы темнее, они были короткими, а взгляд — потерявшимся. Я сказал:       — Знаешь, я до сих пор не совсем понимаю, что происходит.       Я чувствовал сейчас необходимость общения, хотя потихоньку уже переставал соображать, что говорю. Нужно было не быть одному, пока я мог.       Возможно, он чувствовал то же самое, хотя я не уверен, но он точно чего-то ждал от меня.       Он посмотрел на мои глаза, оказался чем-то недоволен и отпустил руки. Ванная была маленькая. Конечности жгло изнутри. Я надеялся на ответ. Гриша спросил:       — Вы дружили?       Я пожал плечами:       — Смотря, что ты имеешь в виду.       — Это такой сложный вопрос?       — Я думаю, он любил меня. И я его тоже.       — Вот оно как.       Он стал покачивать головой взад-вперёд и встал с бортика. Я уже не мог выносить эту воду и выключил её. Он спросил:       — Как самочувствие?       В ответ я стал снова отвратительно кашлять. Крови уже не было. Он повёл меня присесть на диван, а сам стал суетиться и собирать какие-то мелкие вещи. Это, видимо, была квартира его знакомых. В глазах всё мутилось, и мне надо было снова заговорить.       — Ты хочешь узнать, почему это произошло?       Он остановился на месте.       — Мне сказали, что он замёрз в снегу без одежды, пока ждал друга. Как такое, блять, могло произойти? Он ждал тебя? Расскажи мне.       — Мы употребляли в тот день. Мы были на даче, и он ушёл без куртки. Я не знаю, почему он оказался у моего дома, и, чего он ждал, — тоже.       Я бы такого не сказал при любых других обстоятельствах. Я не чувствовал к нему доверия, но не мог сейчас иначе.       — Употребляли?       — Нюхали.       Он схватил себя за лицо и сел. Потом сказал:       — Надо было забрать его раньше.       — Ты не знал.       — Не говори ничего.       Он молчал и молчал, я боялся отключиться.       — Как… да как?.. блять! — он ударил по спинке дивана, и там что-то жалобно крякнуло. — А ты, может, знаешь что-нибудь о… Ты, наверное, не видел, но моя… наша мама… там всё уже просто растекалось — это даже телом не назовёшь. Они потеряли её ступню, пока вытаскивали, — он неровно дышал и смотрел в одну точку в полу, а потом взглянул на меня. — Зачем я это говорю… Ты что-нибудь знаешь?       Я представил.       И вдруг! Вдруг я почувствовал ужасную ясность. Я увидел в нём некоторый страх передо мной, перед тем, что я могу сказать. Я начал:       — Уверен, что она умерла ещё раньше. Она практически не двигалась уже давно, и, похоже, Тихон перестал о ней заботиться, и она умерла без еды и воды, — я старался не улыбаться. — Она гнила там какое-то время, — о, это лицо, но он отвернул его. — Странно, что никто так и не пожаловался. Смотри на меня, пожалуйста. Возможно, он сделал это специально.       Я ещё ни разу в жизни не видел такой беспомощности. Если бы я к нему чуть наклонился, он бы наверняка встал и ушёл. Мне стало жаль его. Взрослый человек не должен выглядеть таким.       — На самом деле, это может быть и не так. Может, она в какой-то момент сама умерла, а он просто не мог ничего с этим поделать и оставил всё, как есть. Не представляю, как он спал, когда за стеной было это.       — Ты похож на сумасшедшего.       Блять. Я не успел заметить, как он пришёл в себя.       — Правда? Может быть. Знаешь, последние дни я…       — Я не понимаю: ты хоть немного думаешь перед тем, как заговорить?       Я уже не мог не улыбаться.       — Прости. Я ведь болен.       Он поднялся на ноги. Я почувствовал, как он воспринимает меня за что-то чужеродное, хотя я его — нет.       — Конечно, с кем он ещё мог связаться? — сказал он.       — Хм. А ты всегда к нему так относился или только теперь? Он ведь всегда был таким же маленьким и раненым, не способным самому справиться с жизнью и путающимся, разве нет? Так ты о нём думал? Ну и почему же не забрал его сразу?       — Тебе лучше уйти домой.       Думаю, он хотел меня ударить. Я тоже встал, хотя немного покачнулся при этом.       — Да. Да. Уверен, что не хочешь ещё о нём услышать?       — Ты уже достаточно сказал.       — Да? Ну ладно.       Мы стали двигаться к выходу, но мне не было достаточно: я испытывал такой душевный подъём! Я уже открыл рот, но он сказал первее:       — Я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся.       Голова трещала по швам. Я чувствовал, что здесь невероятно важно не ошибиться.       — Запах гнили твоей мамы окружал нас очень долго. Он наверняка всё ещё исходит из пор моего лица. А его губы тогда были здесь, — я коснулся пальцами своих.       Очень хотелось бы, чтобы меня погладили по голове этой любящей рукой, какой он выправлял лицо Тихона. Я представил это, но уже видел, как тупели его глаза. Он должен был бы меня ударить, но это было уже невозможно. Всё закончилось.       После ещё одного секундного потемнения я обнаружил, что его уже нет. Он держал голову под краном в ванной. Глаза были широко открыты и в них натекала вода. Я думал, что она будет холодной, но на кожу мне попали горячие капли.       Я наклонился к нему, положил одну руку на позвоночник, а другую поставил на бортик. От этого он не шелохнулся. Я представил, как он разбил бы мне голову в кровь об кафель, если бы мог. Я сказал так, чтобы он услышал за шумом воды:       — Интересно теперь, кто виноват в его смерти больше: я или ты?       Блять, да что я несу? Зачем? Это уже наверняка было лишнее. Ничего не произошло. Я очень поспешил уйти.       Это какое-то идиотское помутнение — давно оно со мной? Может, мне нужна помощь? Ох, привет. Ты право: вопросы, вопросы — а какое мне дело? Как будто мне страшно умереть.       А? Это не ты? А что же? Это навсегда? У меня идиотское лицо сейчас. Но этооз забавно. Мой мальчик умер. Его не существует. Пойти раскоппать и забрать себе? Я сам умру по дороге.       Я не в сознании.       Пусть это закончится.       Пусть это закончится.              Пусть это закончится.       Пусть это закончится.       Пусть это закончится.       Пусть это закончится.       Пусть это закончится.       Пусть это закончится.       Зачем ему заканчиваться? Я чувствую себя уединённее и увереннее. Вокруг люди, но нас с тобой не замечают. Мы одни, и с нами всё будет хорошо. Психика так помогает нам не страдать. Ха, а я мог бы. Мне стоило бы плакать? Блять я существую, а он нет — что может быть забавнее. Как же это понять? Как? Успокойся.       Я ударил себя и почувствовал, что голова разбилась, как стеклянный шар.       Повторяя «всё хорошо» много-много раз себе под нос, я добрёл до больницы. Там я погиб.       Голова больше не могла думать ни о чём, кроме болезненных ощущений. Там мне какое-то время было больно даже дышать.       Все эти дни я просто смотрел в окно, пока бок не затечёт, и больше я ничего не помню, ни одной своей мысли. Когда голова стала проясняться, снова остался один я. Мне пришлось справляться с собой самому.       Я так ни разу и не заплакал, хотя очень пытался.       Когда я вернулся домой, со мной пытались говорить, но я отсекался. Мать разрешила не ходить в школу ещё несколько дней. Я не знал, что мне делать. Мысль о возвращении в дымящийся бульон социума пугала, и я старался не думать об этом. Я понял, что мне не за кого больше держаться, что я выгнан сам собой из комфортной комнатки и никогда уже не смогу туда вернуться. Саша был не в сети уже много дней. Его существование неподалёку единственно радовало меня.       Я долгое время не помнил, что происходило в тот день, и злился, когда что-то оттуда всплывало в голове, но это происходило исключительно редко. Не долго прошло, я перестал выносить эти часы отуплённого одиночества и пошёл в школу раньше.       Люди на улице так же бродили по каким-то самопролагающимся маршрутам, и я шёл среди них, но будто наблюдал издалека. Вид на улице был печальным: снег в пыли и тускловатый без оттенка свет. Эти все лица так знакомы, хотя я ни за что в жизни не назову момент, когда уже видел хоть одного. Не верится даже, что они всегда были тут. Будто они появились здесь только что, а я их уже знаю.       Были какие-то лица подростков, которых я даже мог бы назвать по именам, но откуда я их знаю? Мой медленный шаг отделял меня от остальных.       Внутри со мной стали здороваться, кто-то смотрел ничего не значащими, но чувственными глазами. Переобуваясь в углу гардероба, я отвечал про болезнь, так же не желая ничего говорить, как и они — спрашивать. Это ничего не значило. Они оставались подождать друг друга. В первые же несколько минут директор на лестнице выругал меня за одежду не по форме. Я перед ним искренне извинился за то, что мне нет до этого дела, хотя он не понял, за что. Забавно, как эти мелочи детской игры сочетаются с настоящей жизнью и другими её огромными вещами. Я не знал, что я тут делаю и для чего пришёл.       На математике было интересно, и я её немного порешал. Мне поставили оценку.       Тут потихоньку перекрашивали стены в знакомый цвет, и в коридорах размягчённое сознание ловило какие-то невыразимые образы, проходящие сквозь лицо иголкой и тянувшие ниткой без узелка. За миг она выходила полностью, и я терял и ощущение, и представление, и ненадолго — связь с реальностью. Оно было о каком-то человеке. Я хотел найти его и вышел с физики. Я шатался по школе полчаса и не понимал, зачем. Звонок застал меня на этаже младших классов, дети вывалились из дверей и стали меня окружать и трогать. Я поспешил скрыться.       С подоконника в запаренном туалете я смотрел, как наш новенький чернорабочий выгружает хлеб в столовую. Я бы тоже хотел потрудиться и даже подумал спуститься к нему и предложить помощь, но как-то вдруг мне стало неприятно от мысли заговаривать с незнакомым человеком.       Мне надоело тут находиться, и я решил уйти. Уже был следующий урок, и я осторожно зашёл в класс физики забрать рюкзак, извинившись пару раз.       Я не хотел всё время натыкаться стены, которые ничего не загораживают, поэтому пошёл к железной дороге. Там больше этих голых обрубков и снег чище — они бы выглядели поприятнее.       Проходя мимо гаражей, я в другой раз постарался бы не выглядеть подозрительно, но сейчас я просто шёл. У меня с собой даже не было музыки.       Я вдруг увидел в конце одной из последних гаражных улиц единственного человека. Он стоял руки в боки и смотрел внутрь открытого бетонного номера. Я остановился.       Я не мог разглядеть лицо, но тёмно-зелёная куртка и положение тела были знакомы. Он повернул ко мне голову. Воздух вокруг был чуть влажен.       Я не видел чётких очертаний, и он казался ненастоящим. Он помахал мне рукой и, наверное, ждал, чтобы я подошёл, и я пошёл. Хотя страшно хотелось развернуться и убежать.       Он сделал пару скрипящих шагов мне навстречу и стал весело улыбаться. У него вдруг потекла кровь из треснутой губы, и он вытер её и облизал руку. Я хотел протянуть свою, но он сказал: Привет, Ка. обнял меня за плечи и стал качать влево-вправо.       Я положил голову на бок на его плече и увидел, что гараж пуст. Я спросил:       — Что ты тут делал?       Он сказал:       — Ждал тебя.       — Правда?       — Конечно.       Он отпустил меня, чтобы закрыть тяжёлые двери.       Мы медленно спускались с гаражного холма.       — Ну как ты, малыш? рассказывай.       Я бы хотел сказать, чтобы он так меня не называл, но этому человеку было позволено всё.       — Я встретил тебя, и теперь всё хорошо.       Его губа всё ещё немного кровила. Это был один из немногих моих знакомых, кто при диалоге всегда смотрел собеседнику в лицо, а за своим совершенно не следил.       — Как оптимистично!       Он держал руку на моём плече, и я не поднимал к нему голову. Мне не слишком хотелось говорить что-то, и я знал, как заискивающе он смотрит своими самыми ясными в мире глазами.       — Ходишь теперь без капюшона.       — Давно уже.       Я заулыбался со стыдом.       — М-м. А что ещё у тебя поменялось?       — Да особенно ничего.       — Такой ты вялый, — он потряс меня крепко, — почему, что такое? Давно ты употреблял?       Я остановился в удивлении. Ну ещё бы он не знал. Странно, как моя мать до сих пор не знает.       — Давно.       Мы остались стоять перед пустой дорогой без пешеходных переходов, я закурил сигарету и дал ему одну. Мне стоило бы бросать.       — Мама учила тебя не врать взрослым?       — Я болел. Сильно.       — Ах, вот оно как. Выздоровел?       — Вроде бы.       — Ну и слава богу.       Так непривычно.       — Почему ты вдруг так добр ко мне?       Он обычно держал сигарету между средним и безымянным пальцем прямо у ладони, точнее она там сама держалась. Я положил её так же.       — Разве когда-то было не так?       Да ну нахуй. Ты смеёшься?       — А разве нет?       — Почему ты так думаешь?       Нет-нет-нет, вспоминать сейчас детство и всё это я не готов.       — Мне не хочется об этом говорить.       Его улыбка на секунду смущённо скривилась, и он о чём-то подумал, но тут же вернулось прежнее расслабленное выражение. Хотя было что-то ещё, чего я сразу не заметил. Он сказал:       — А о чём хочется?       Я всё поглядывал на него и хотел смотреть больше, но не мог долго это выдерживать. Мы, кажется, были чем-то похожи внешне, только его волосы были совершенно смольными, такими, от которых в возрасте на побритом лице будет синева, и все другие черты его были куда конкретнее и ярче.       — Я не знаю. Поговори ты.       — Мне тоже не хочется.       Он пошёл через дорогу спиной, продолжая смотреть на меня, и я пошёл за ним.       — Ладно. Слишком много всего произошло.       Забавно, как с разными людьми — слабее или сильнее духом — мы ведём себя совершенно по-разному.       — Что же, например?       Я уже начинал чувствовать тяжесть от этого диалога, но не мог ничего поделать.       — Например, один человек умер.       — Да? Кто?       Мои попытки были жалки. Я с ним так давно не общался, что никак не мог снова поймать этот вайб.       — Блять, да как ты можешь быть таким спокойным и весёлым?       — Ты тоже не выглядишь особенно разбитым.       Он был прав.       — А куда мы идём?       — Не меняй, пожалуйста, тему.       Надо было просто сказать, чтобы он ответил первым. Как разговаривать с человеком, чувствуя такой стыд? Я уверен: ему наплевать. Я уверен: он действительно рад мне. Он знает, что я не уйду, поэтому может делать, что хочет. Я бы мог просто расслабиться, но уже было поздно.       Надеюсь, я скоро привыкну.       — Сначала скажи, куда.       — А куда бы ты хотел?       В какое-нибудь комфортное безопасное место.       — К тебе домой. Никогда там не был.       Тот был совсем рядом.       — Ну пойдём ко мне домой, раз ты никогда там не был.       И он стал смотреть вперёд. О, нет, почему я должен играть в эти игры? Ему ведь ничего не надо от меня — почему это происходит? И что мне теперь говорить? Нить упущена. Просто переспросить? Просто переспрошу.       — Так почему ты так спокоен?       — Да мне как-то нету дела.       — Вы разве не были друзьями? Типа… с детсва?       — А я слышал, что он замёрз насмерть, пока ждал тебя. Похоже, у него был друг поважнее.       — Пусть выдумывают.       — Ну пусть.       Его лицо легко гуляло. Я попросил:       — Не иди так быстро, пожалуйста. Знаешь, я не представляю, как он мог там оказаться, — он сбавил темп. — Погоди, ты ведь сам перевёл тему только что.       — Да, — и снова стал смотреть на меня. — Неприятно?       — М-м. Тебе ведь наверняка есть, что об этом сказать?       Он помотал головой.       — Совсем ничего.       Возможно, что-то в моём лице изменилось, потому что он сказал:       — Ты только не расстраивайся: просто сейчас не время об этом говорить.       Я не понял, что это значит, и не хотел этого знать. Мы прошлись ещё немного молча, пока я снова не спросил:       — А что ты делал в гараже?       — Ждал тебя.       — Да не мог ты знать, что я приду.       — Ладно. Просто мы продали мотик и отец повёз его, а я ему ходил снег чистить.       — Я не видел, чтобы кто-то проезжал.       — Так там другая сторона есть.       — Действительно. И чего ты там стоял? Прощался с его памятью?       Уже виднелся его дом: четырёхэтажный, какого-то непонятно-персикового цвета, из таких, где живут пенсионерки, что на лето ещё раскидывают в самодельных клумбах перед подъездами цветники.       — Тебя ждал.       — Понятно.       Стенки дома были утолщены многими-многими слоями краски, из-за которых он выглядел не таким уверенно монументальным и был больше похож на человеческий. К зиме он будто замирал, а снова становился собой, только когда всё таяло. У него стояли такие домофоны, за двери которых уже можно было просто сильно дёрнуть, и они открывались.       Стёпа жил в первом подъезде, он набрал одиннадцатую квартиру. Кажется, это я у него взял привычку не таскать ключи и всякие такие вещи. Когда трубку подняли, он сказал:       — Мам, я привёл Ка, чтобы гладить его нежные розовые соски весь вечер.       — Хорошо, — оборвалось писком.       Сказать, что я охуел — ничего не сказать.       — Вот этот писк сейчас выражает все мои эмоции.       Он пожал плечами.       — Я ей в домофон раньше говорил фарту масти — она отвечала ауе.       — М-да. Трэш.       — А ты такой же дурачок, — он обернулся весело. — Хочешь загадку?       Его мама уже открывала нам дверь.       — А кушать хотите?       Она вспомнила меня и порасспрашивала о всяком говне. Я, может, немного и хотел есть, но по привычке стал отнекиваться. Стёпа сказал, что я выгляжу, как труп, и прочее, но я согласился только на чай и печенье, и мы прошли в его комнату. Перед дверью в ней стояли чемодан и несколько коробок, за которые я чуть не запнулся, но спрашивать о них не стал.       Он сказал, что отец вернётся только утром, а потом переспросил:       — Так что, хочешь загадку?       Я сразу же увидел кучу прибитых к стене на гвозди медалей и решил, что надо осмотреть комнату получше, а Стёпа упал на диван.       — Не хочу.       Ему, конечно, было наплевать:       — *№! ##&#»? @! *+№$**%! $.?       Я немного подумал об этом, но ничего не понял:       — Это же бред. За что?       Рядом с монитором на столе стояла стоечка с дисками — я очень давно не видел таких.       — А ты подумай хорошенько.       На потолке не было лампочки, тут был натяжной потолок.       — Да откуда мне знать?       Я увидел в углу какой-то древний зелёный торшер с рюшами, который ни капли не вписывался в интерьерчик с чёрно-белыми фотообоями, раскладным диваном и тем более таким потолком.       — Я сдаюсь.       — Эх! Вот и я не знаю.       — Зачем тогда задавать?       Я будто оказался в начале десятых: всё было так знакомо. Я поводил рукой по шкафчикам, но не открывал их.       — Вдруг ты самый умный.       — Откуда ты её взял вообще?       Он издал какой-то неопределённый звук, и его маманя крикнула, чтобы мы забрали чай и еду. Я спросил:       — Принесёшь?       — Может, тебе ещё хуй отсосать?       Мы принесли, и он пододвинул табуретку к дивану, чтобы всё на неё поставить и сесть. Чай был невкусным, как будто в столовой дешёвого детского лагеря, и Стёпа смеялся над тем, как противно мне было его пить. Зато печенье было хорошим и его можно было помакать.       — Я вспомнил, как мы года два назад заходили к Сёме, и там был ты, почему-то ходил в куртке, и накурил их первый раз. Только у Сёмы тогда руки тряслись, я попросил тебя нажечь, и ты мне так же сказал «может тебе ещё хуй отсосать?» А я тогда так и не покурил.       — Ха-ха, и где теперь они, а где — ты, — он ел дымящуюся гречу с мясом, морковью и подливой и хорошо прожёвывал, прежде чем говорить. — Это ты тогда решил, что я к тебе плохо отношусь?       — Нет, — я ответил сразу и собирался так отвечать на всё, с этим связанное. На самом деле, я бы объяснил ему, если бы мог, но я сам не совсем понимал: слишком много всего было. А это уж совсем мелочь.       — Кстати, знаешь, кто меня с гашишом познакомил? — спросил он.       — Кто?       — Тихон.       — Удивительно.       У меня было такое предположение. Мы продолжили есть молча.       Его тарелка осталась такой чистой, будто в ней ничего и не было, а чай я не допил.       — Ну что, тебе не скучно будет? Я сегодня собирался посмотреть фильм.       — Какой?       — Пока не выбрал, — он отодвинул табуретку и полез под диван, достал оттуда ноутбук и спросил, — ты хочешь? Можно на компе подрубить, но проще тут.       Не знаю, почему он предложил, когда мы и так неплохо сидели, но я согласился. Стёпа открыл кинопоиск. Меня стало немножко морить, поэтому я поднялся к окошку. На улице начинало темнеть, но было ещё рано.       — Так ты расскажешь? Это из-за того, что было, когда я тебе сказал со мной налысо побриться?       — Ты говорил, что я молодец.       На самом деле, не было ни одной явно плохой или злонамеренной вещи, которую он бы мне сделал; по крайне мере, я о ней не знал или не помнил. Мне действительно лысина тогда очень не пошла, кто-то говорил, что я как раково больной, а вот Стёпа выглядел шикарно, был похож на скина. Я не понял, почему он выбирает такие мелочи, то есть почему он думает, что они могут иметь для меня какое-то значение. Я кажусь ему таким нежным?       — Ты был похож на умственно отсталого.       — Чего, блять?       Я обернулся к нему недовольно и оперся на подоконник. Он мне сам ничего подобного не говорил, а это не было на него похоже. Говорить не то, что думает.       — Да ладно. Ты теперь мой самый красивый мальчик.       — Я даже не сказал, что ты относишься ко мне плохо, просто удивился такой доброте.       Он как будто не услышал этих слов совершенно:       — Почему же ещё это могло быть? Потому что я тебя нахуй слал, когда ты меня с Олей просил познакомить?       Я сначала подумал, что он просто дразнится. Он посмотрел на меня и откинул руку:       — Ну иди сюда, дурачок.       Я прилёг и подумал, что наверняка он просто пытается понять, какое в принципе у меня к нему отношение сейчас и проверяет реакцию. Будто ему самому было не слишком-то комфортно.       — Я слышал ты хочешь поступать на психолога, — сказал он после штук тридцати пролистанных фильмов.       — Это было давно.       — А теперь?       — Не знаю, — интересовался он этим для галочки, от тишины или по-настоящему? — Просто ноль.       — Это печально, — понял ли он, что я не хочу об этом говорить, или не хотел сам? — А Тихон говорил, что он о тебе от меня узнал?       Ух ты. Моё внимание украдено.       — Да? Как это произошло?       Он перебирал пальцами по моему обнятому плечу.       — Помнишь, мы с тобой напились и ночью били палками голубей? Вот ты потом убежал, а я пошёл до него и рассказывал, какой ты пидарас, потому что мне некуда было идти одному.       Я этого не знал. Он тогда, наверное, не мог позвонить в домофон, потому что не хотел будить родителей.       — А много ты ему рассказывал? И почему сам не говорил мне о нём?       — Почти всё, на самом деле. А у нас с ним просто ничего особо весёлого тогда не происходило, он просто сидел дома, и я иногда заходил. Поэтому не рассказывал.       Он перестал листать, и экран остался освещал нас.       — Я как-то и не подумал, что такое может быть. Я тогда и не знал, что вы дружите.       — Если честно, я не уверен, что у него в жизни был хоть один друг. Я, конечно, не знаю до конца, что там у вас было, но наверняка что-то не очень весёлое.       — А вы то есть общались всё это время?       — Да, но редко.       Он приподнял мою голову и положил поудобнее. Стал слышен спокойный бубнёж телевизора. Моя мать его давно не смотрит, и это всё так напоминало детское ощущение безопасности. Меня обнимал тёплый человек, и мне не страшно было с ним говорить. Если бы он не стал со мной играть, я бы, может, даже расплакался от радости, но он сделал это и сильно отвлёк. Я спросил от интереса:       — Что он про меня говорил?       А он начал:       — Много чего.       — Расскажи.       — А ты мне что за это?       Неожиданно подло. Избежать этого было нельзя, но я понадеялся:       — Ничего.       — Почему тогда я должен тебе рассказывать?       — Потому что я тебя попросил.       Если так делали со мной, а не я — с кем-то, мне страшно не нравилось.       — Может, тебе ещё хуй по просьбе отсосать?       — Может, и отсосать.       — Ну либо отсосать, либо рассказать.       — Расскажи.       — А ты мне что?       Ёбаный провал. Заново.       — А что ты хочешь?       — Я? Да ничего.       Я сильно ущипнул его за титьку, чтобы отвлечь, и укусил за ухо, а он вдруг так вздохнул, как я ни от одной девушки в жизни не слышал. Потом он типа прокашлялся и спросил:       — Ну и что это такое?       — Ничего.       На самом деле я своему действию удивился не меньше него. Я знал, что ничего за это не будет, но ждал плохого, а он просто поджал меня рукой покрепче и продолжил скролить. Я надеялся, что мне не придётся заговаривать, и не пришлось.       — Ладно. На самом деле он совсем не много рассказывал. Что после тебя перестал с D-ами общаться, хотя я ему это давно говорил, и там ещё пару историй, — он листал и листал, будто делал это, чтобы занять неловкость, потому что взгляд его был в одной точке. — Мы когда последний раз виделись, это он в январе приходил убитый, в твоей старой куртке, и как раз задал эту загадку, не сказал ответ и ушёл. Я пошёл за ним, говорю: ты ебанутый? а он просто разрыдался, говорит, с восьми лет её решить не может, и что отец умер, а он знал ответ, и брат знает, но не говорит. Он сказал, что очень хочет тебя увидеть, но надеется, что этого больше никогда не произойдёт, и, что если он больше не будет давать о себе знать, надеется, ты про него забудешь.       — Чего? Почему?       — А если ты этого сам не поймёшь, то ты просто идиот.       Думаю, я понимал. Ещё я видел, что Стёпа скоро закончится, и нам придётся либо перевести тему, либо действительно начать что-то смотреть, и я должен был успеть сказать ещё что-нибудь.       — Я так мало знал о нём. Он столько рассказывал, а мне это как-то вообще ничего не давало, как будто между тем, что происходило, и ним самим был огромный разрыв. Да к тому же мы ебашили, как твари, я не успевал что-то понять.       Он на это не ответил, только будто ещё больше задумался.       — Ещё я не понял, почему ты сказал, что у него не было друзей. А как же ты?       — Просто он мне никогда особенно не доверял, как, наверное, и никому. Не знаю. Мы просто всегда были неподалёку, я бы ему помог, когда угодно, да и он мне тоже, но у меня, по крайней мере, всегда был человек гораздо важнее него, а у него важных людей, может, кроме брата, никогда не было. Он даже так и не рассказал мне, откуда этот шрам, хотя я как впервые увидел, когда он ещё свежий был, так его лет пять и доёбывал. У него тогда ещё сестра умерла, но мне похуй было, потому что я пиздюком был. Потом перестал спрашивать, но он так и не сказал.       — А мне сказал.       Он немного отодвинул меня, чтобы посмотреть в лицо:       — Ого, — потом вернул на место. — Ого. Ну и подумай теперь, кем он тебя считал.       — Я не знаю.       — А ты — его?       — Тоже не знаю.       Я вдруг вспомнил, что сказал по этому поводу Грише. Мне показалось это таким идиотизмом.       — А что ты знаешь?       — Похоже, что ничего.       Вот и я закончился. Как тяжело столько говорить со случайными людьми о важных вещах.       Я немного прижался к его груди, чтобы послушать сердце: спокойное, но сильное. Он погладил моё плечо большим пальцем.       — Теперь я чувствую себя немного шлюхой.       — Тебе сейчас очень нужно тепло. Не беспокойся об этом.       Он цемнул меня в макушку, и он был прав, но я нет.       — Не надо.       — Хорошо, малыш.       Кто послал мне встречу с ним сегодня? Что лучше, чем это, вообще могло произойти? Я хотел бы уснуть прямо сейчас и никогда больше не проснуться — это была бы лучшая смерть. Он немного напугал меня громким:       — Блять! Я тут всё либо видел, либо это хуйня подлая. Есть предложения?       А у меня уже стали закрываться глаза.       — М. Я давно хотел посмотреть фильм Страх. Типа Ангст. Он старый.       — А. О, нет, это совсем не то, что нам надо видеть сейчас.       Я вдруг заметил повторяющиеся фразы.       — Ты смотрел его?       — Ага.       — Тогда можно было бы…       И я подзавис.       — Давай я за нами посуду помою, а ты придумаешь.       И я упал на диванчик. Тут пахло знакомо, очень навевало воспоминания. Знакомо не так, как от человека, а как от времени. Я услышал, как мама спросила его из другой комнаты, останусь ли я тут на ночь, а он ей крикнул в ответ:       — Да, если захочет уйти, мы разобьём ему колени!       Потом я подошёл к нему на кухню, но он уже закончил. Я сказал, что ничего не придумал, мы закрылись в комнате и включили, что попало. Что-то доброе, не помню. Он расстелил диванчик. Одним глазом я утыкался ему в грудь, другим — смотрел. Уснул прямо в одежде. И проснулся один.       Чемодана и коробок не было. Сейчас только февраль — куда они все деваются?       Посмотрев в окно, я не смог различить, где кончается снег, а где начинается небо. Его мама пожарила мне яиц и ушла на работу, сказала, что лучше мне уйти до приезда Ильи Сергеича, Стёпиного отца. А как её саму зовут, я не знаю.       Когда выходил, понял, что никогда больше не побываю в этом доме.       Тогда я начал приходить в себя.