Hurricane

      Вспышка белого света настолько яркая, что обжигает даже через опущенные веки. Дазай закрывает лицо ладонями, но и это не помогает. Когда давление все же ослабевает, Осаму обнаруживает себя сидящим на потертом полу. Его рубашка пропиталась кровью, однако боли Дазай не чувствует. Яркий солнечный свет заполняет длинный знакомый коридор. Осаму все еще щурит покрасневшие от усталости глаза, но по крайне мере уже может держать их открытыми. Опираясь ладонью о стену, он поднимается на ноги и подходит к окну, откуда открывается хороший обзор на внутренний двор приюта. Дазай надменно вздергивает тонкую бровь. Для него в этих фокусах нет ничего необычного.       - Серьезно? – усмехается Осаму, двигаясь дальше по коридору, - Решил устроить мне путешествие по самым травмирующим воспоминаниям?       Половицы жалобно скрипят под ногами Дазая. Каждая трещина в полу, каждый скол на подоконнике здесь ему знакомы. Это место долгое время внушало ужас всем обитателям, но даже в особо мрачные моменты воспитанники находили силы продолжать надеяться. Осаму останавливается у одной из оконных рам, проводя подушечками пальцев по вырезанным на деревянной поверхности инициалам «Д.О.». Уголки его губ трогает едва заметная улыбка.       - Как ты смеешь так со мной разговаривать?! – визгливый крик, доносящийся из аудитории напротив, заставляет Дазая резко развернуться. Он тянется к дверной ручке, медленно поворачивая ее. Высокая худая женщина с туго стянутыми в пучок седыми волосами и в длинном аскетичном платье склонилась над партой одного из учеников. Тощий угловатый мальчишка, чьи каштановые локоны беспорядочно спадают на глаза, до онемения сжимает края форменных шорт. Страх обуревает его, но мальчик упрямо смотрит на женщину. Он даже не думает отводить взгляд, - Невоспитанный грубиян! Такой же гнилой как те, кто тебя породил!       Мальчишка хмурится. Он сильно стискивает зубы, отчего челюсть сводит. Остальные дети напряжены не меньше, обуреваемые страхом, что вот-вот гнев воспитательницы падет и на их головы. Каждый устремил невидящий взгляд в раскрытые перед их носами учебники. Но лишь один воспитанник, сидящий в самом дальнем углу класса, сердито впивается тонкими пальцами в края парты. Он сдувает с глаз светлую челку и уже готовится раскрыть рот, но замечает, как провинившийся одноклассник едва заметно качает головой.       - Вытяни руки сейчас же! – женщина крепче сжимает в ладони тонкую указку.       С трудом заставив себя пошевелиться, мальчик закатывает рукава пиджака и рубашки до локтей. Он послушно вытягивает вперед руки, поворачивая их внутренней стороной предплечий вверх. Первый удар по чувствительной светлой коже заставляет ребенка крепко зажмурится. Он с трудом сглатывает подступивший к горлу ком. Непрошенные слезы катятся по худому лицу, заставляя мальчика опустить голову так, чтобы спрятать эмоции за длинной челкой.       Дазай непроизвольно касается бинтов на своих руках. Сердце глухо ударяется о ребра, но Осаму игнорирует это. Он закрывает дверь и молча продолжает идти по коридору. По своему опыту Дазай знает, что экзекуция воспоминаниями может продолжаться бесконечно долго. Хираока неоднократно практиковал подобный метод со своими пленниками. Добиться безропотного подчинения через самые болезненные воспоминания, настроить человека против самого себя, полностью завладеть чужим разумом.       Свернув за угол, Дазай едва не врезается в несущихся на него со всех ног трех мальчишек. Когда Осаму оборачивается, перед его взором предстает уже совсем другой коридор – южное крыло, где располагались спальни воспитанников приюта. Ноги сами тянут Дазая следом за мальчиками. Они несутся вверх по лестнице, но оказавшись напротив массивной двери, ведущей в душевые, резко останавливаются. Осаму только сейчас обращает внимание на то, что за окном непроглядная тьма. Он помнит эту ночь. Вопреки осознанию происходящего как бесконечного кошмарного сна, Дазай тянется к плечу одного из детей в попытке остановить. Но мальчик с растрепанной копной каштановых волос все же толкает дверь.       - Нет-нет, стой! – Осаму шагает следом и застывает позади ребенка, одновременно с ним сжимая руки в кулаки. Перед двумя парами темно-карих глаз развернулась по истине душераздирающая картина. У самого потолка на толстой веревке, переброшенной через трубу, весел светловолосый мальчишка. Его некогда загорелая от постоянного нахождения на солнце кожа посинела, а худое тело безвольно раскачивалось из стороны в сторону. На затертом кафеле на боку лежал высокий деревянный табурет. Лишь сейчас, спустя столько лет, Дазай замечает надломившуюся ножку.       - Масудзи… - в один голос произносят Осаму и темноволосый мальчик. Он сдавленно всхлипывает, закрывая рот рукавом рубашки. Несмотря на все попытки приятелей остановить его, ребенок все равно шагает к мертвому телу, - Масудзи, пожалуйста…       Кто-то из детей убегает, чтобы позвать воспитателей на помощь, пока кареглазый мальчик горько плачет, цепляясь за пустую оболочку того, кто долгие годы являлся не просто соседом по комнате, Ибусэ Масудзи* был его самым близким другом. Дазай тяжело выдыхает и медленно качает головой. Он разворачивается и спешно шагает прочь, но в дверном проеме внезапно останавливается, одними губами произнося:       - Прости меня, Масудзи.       Осаму ощущает как пустота внутри с каждым ударом сердца разрастается все больше. И если эта пытка не закончится в ближайшее время, она поглотит Дазая целиком.       Оказавшись в коридоре детектив понимает, что искать выход из лабиринта бесполезно. Происходящее подчиняется чужим правилам, а значит Осаму не хозяин собственному разуму. Хотя, когда он вообще им был?       Этаж с подвальными помещениями плохо освещен и пропах сыростью. Деревянные ступени скрипят под ногами, когда Дазай спускается по лестнице. Ему приходится склонится, дабы не удариться лбом о перекладину или не прочесать затылком низкий потолок. Осаму знает, что сейчас произойдет. Он не помнит, когда конкретно это случилось, ведь подобных ночей в его жизни было не мало. В итоге, все они слились в одно единственное кошмарное воспоминание.       Громкие мольбы с треском разрушают пропитанную сыростью и плесенью тишину подвала. Дазай по инерции скрывается в тени. Ступени вновь жалобно скрипят под тяжестью нескольких пары обуви. Затем в тусклом свете покрывшейся пылью лампы появляются две воспитательницы, тащащие за собой отчаянно сопротивляющегося мальчика.       - Нет! Пожалуйста, я не хочу! – ребенок пытается упереться ногами в пол, но для двух грузных женщин не составляет труда сдвинуть его с места, - Не снова! Прошу вас!       Все просьбы остановиться встречаются молчанием и суровым взглядом. Одна из женщин распахивает дверь кладовой, а затем заталкивает туда мальчика. Она успевает запереть помещение на замок до того, как ребенок поднимется с колен и отчаянно бросится к выходу. С совершенно бесстрастными выражениями лиц воспитательницы покидают подвальное помещение, оставляя плачущего мальчика в одиночестве.       Ребенок рыдает до тех пор, пока его голос не хрипнет, а всхлипы не превращаются в задушенные вздохи. Осаму медленно подходит к двери и опускается на пол, прижимаясь ней спиной. Он закрывает глаза, видя тоже, что и мальчик по другой сторону – абсолютную темноту.       - Эй, Осаму, - тихо зовет Дазай, - Знаю, ты не слышишь меня, но кто-то должен это сказать: так будет не всегда. Наша жизнь состоит не из одних лишь страданий и боли. Тебя ждет еще не мало неприятных моментов. Звучит не слишком ободряюще, знаю. Но ты должен пройти через это. Поверь мне, оно того стоит. Ты больше никогда не будешь один. Возможно, познакомившись с собой сегодняшним ты бы в этом очень усомнился, однако Осаму, теперь никто и никогда не оставит тебя одного в темноте.       Дазай сидит так еще какое-то время, прислушиваясь к постепенно выравнивающемуся дыханию ребенка. Он знает, что тот вовсе не успокоился, а просто устал плакать. Совсем скоро он начнет то и дело проваливаться в беспокойный сон, но страх темноты не даст мальчику уснуть до самого рассвета.       - И я тоже должен пройти через это, - Осаму поднимается на ноги и бросив последний взгляд на запертую дверь, спешит вверх по лестнице.       Дазай знает, что эта боль будет преследовать его еще очень долго. Осаму ни раз пытался сбежать от нее. Делал это разными, под час безумными способами. И куда он в итоге пришел? К обломкам собственных воспоминаний, разрушивших его до основания. Дазай видел все это уже много раз. В кошмарных снах, в галлюцинациях, в те моменты, когда казалось, что жизнь вот-вот покинет его бренное тело. Иногда какой-то момент совершенно случайно всплывал в голове. Происходящее походило на временную петлю. Осаму застрял в ней за какой-то из сотен своих неправильных поступков. Но все же пора поставить точку. Дазай твердо решил, что сегодня это закончится. И неважно как. То ли Осаму удалось отвоевать часть своего сознания, то ли Хираока вел его именно тем путем, который спланировал, но Дазай в итоге останавливается возле массивных двустворчатых дверей. За ними не свобода, в этом Осаму уверен наверняка. Но только там он сможет найти ответы.       Выскочив на улицу Дазай, ощущает как в нос резко ударят едки запах гари. Он обнаруживает себя, стоящим на каменных ступенях, спину опаляет невыносимая волна жара. Через тонкую ткань рубашки Осаму чувствует, как языки пламени почти касаются его испещренной шрамами кожи. Он отскакивает в сторону и наконец-то собственными глазами видит охваченную огненным вихрем церковь. Под напором безжалостной стихии старое здание рушится. Ветхая крыша осыпается прямо на головы тех, кто остался заперт в этой пыточной камере.       Спустя мгновение на пороге появляется сам Мори Огай. На его руках худощавый мальчик, завернутый в черное длинное пальто. Он без сознания, едва ли не при смерти. Отдав последние указания подчиненным по поводу максимально тщательной зачистки, Огай спешит к автомобилю. Недолго думая, Дазай следует за ним. Возможно, это его последний шанс прояснить для себя хоть что-то. Но внезапно Осаму чувствует несколько резких толчков, почти сбивающих его с ног. Словно землетрясение, постепенно набирающее мощь. Дазай падает на колени, понимая, что больше не может сдвинуться с места. Реальность вокруг него разрушается.

***

      - Мне нужна твоя машина, - с порога заявляет Чуя, врываясь в офис Вооруженного детективного агентства.       - Нет, - Куникида стоит, оперившись ладонью о рабочий стол Танидзаки, пока Джуничиро сосредоточенно перебирал пальцами по клавиатуре.       Уже будучи на взводе после разговора с Мори, Накахара подобен пролитому горючему. Одна спичка и все взлетит на воздух.       - А я не спрашивал, - продолжая наступать, требует Чуя. Куникида, привыкший сохранять спокойствие в любой непонятной, даже самой противоречивой ситуации, и бровью не ведет. Слегка нахмурившись, он вглядывается в экран ноутбука Танидзаки.       - Помнится, ты обещал оставаться в палате и не влипать в неприятности, - голос Доппо кажется спокойным и отстраненным, но в тоже время в нем отчетливо слышится разочарование. На мгновение Чуе становится стыдно. Несмотря на то, что отношения между Портовой мафией и Детективным агентством всегда были, мягко говоря, натянутыми, Доппо продемонстрировал удивительным образом искреннюю заботу о временном подопечном. Образец по-настоящему ответственного и надежного лидера. Но, к сожалению, на муки совести у Чуи сейчас нет времени. Он даже не может сказать наверняка окажутся ли его старания оправданы. Напуганный неизвестностью и этим странным чувством тревоги, что с каждым мгновение все сильнее разрастается в груди, оплетая ребра, словно виноградная лоза, Накахара отчаянно сжимает ладони в кулаки. На мягкой светлой коже тут же остаются глубокие борозды, - Если кто-то не держит свое слово, то и не обя…       - Я знаю где искать Дазая, - Чуя не слишком гордится этим порывом, но он готов по-детски затопать ногами, только бы потребовать к себе более серьезного отношения, - А вместе с тем и всех остальных.       - Что Мори рассказал тебе?       Накахара в двух словах пересказывает полученную информацию. Доппо слушает его внимательно, при этом быстро оставляя короткие пометки в блокноте. Он не перебивает, не задает лишних вопросов, поэтому на мгновение Чуе кажется, что это тот самый момент, когда непоколебимый и на сто процентов верный своим принципам Куникида наконец-то решит рискнуть, но затем:       - Необходимо дождаться остальных. Слишком опасно ехать одному. Если бы Чуя мог, он бы закричал. Хотя почему если? Накахара издает вопль такой силы, что бедный Танидзаки подскакивает в офисном кресле и быстро перебирая ногами, отъезжает на нем к окну. Наверное, на случай эскалации конфликта. Спасаться бегством с четвертого этажа – идея, конечно, так себе, но может Джуничиро повезет.       - Чуя, я могу понять…       - Нет, не можешь! Ты хочешь сделать все правильно, но у них там чертов засранец с суицидальными наклонностями и таким посттравматическим синдромом, что ему напрочь отшибло память, - Накахара говорит так быстро и пылко, от чего вставить хотя бы звук не представляется возможным, - Сиди и жди подмогу. Я поеду сам!       Чуя бросается к столу Куникиды, по путно сбрасывая с него все, что мешает добраться до ключей от автомобиля. Как только те оказываются в дрожащих от злости руках, Накахара вылетает из офиса со скоростью пули. Он не скупиться на громкие и довольно искусно подобранные бранные слова, когда выбегает на улицу и спускается по бетонным ступеням. Попасть по нужной кнопке на брелке удается не сразу, но вскоре нужный автомобиль отзывается мигающими фарами. Чуя уже не думает ни о своей одежде, ни о том, что вести машину в тапочка довольно-таки небезопасное занятие, он просто забирается на водительское сиденье и резко поворачивает ключ зажигания.       Стоит двери со стороны пассажирского сидень распахнуться, а кому-то сесть рядом с Накахарой, тот готов рявкнуть на него еще громче, чем прежде в офисе Детективного агентства. Но этим «кем-то» оказывается Куникида. Все такой же спокойный до зубного скрежета.       - Во-первых, я сказал, что ехать в одиночку слишком опасно, - сев в пол оборота, начинает Доппо, - И раз ответственность за эту операцию и всех, кто в ней замешан, лежит на мне, отпустить тебя одного я не могу.       Куникида делает небольшую паузу, но по сведенным к переносице бровям становится ясно, что она вовсе не является приглашением для Чуи внести в беседу свою лепту.       - Во-вторых, если ты еще хоть раз закричишь на меня, я вышвырну твою задницу из офиса так быстро, что даже скорость света покажется тебе черепашьим шагом! – чисто формально Чуя был старше не только Дазая, но и Куникиды, однако сейчас он не мог найти ни единого слова, чтобы возразить. Тирада Доппо, пусть и короткая, подействовала отрезвляюще.       Накахара кивает. Он плавно выжимает педаль газа, выезжая на проезжую часть. Долгое время молодые люди молчат. Чуя крепко сжимает руль, ему непривычно видеть собственные руки без перчаток. Тонкие хрупкие пальцы, светлая кожа с парой маленьких шрамов на тыльной стороне ладони.       - Дазай не заслужил этого, - внезапно произносит Куникида, - То, как ты отчаянно пытаешься ему помочь.       - Знаю.       Дазай не был добрым другом для Чуи. Он не был тем, кто изменил его жизнь. Этот человек явился словно снег на голову и извратил его представление о здоровых адекватных межличностных отношениях. Они без конца ссорились, кричали друг на друга. Больше, конечно, кричал Накахара, но Осаму непременно давал повод. Однако, Дазай всегда был тем, в ком Чуя никогда не сомневался. Каждое утро появляясь в офисе Портовой мафии, Накахара знал, засранец-социопат будет там, обязательно выкинет очередную раздражающую ерунду и все начнется по новой. В этой странной переменчивой жизни Дазай со своими выходками оставался островком стабильности.       Да, они не были друзьями. Несчастные разбитые подростки и точно такие же взрослые, чьи отношения стали якорем, позволяющим оставаться на плаву. Уже только поэтому Чуя не оставит бывшего напарника в беде.       Накахара паркует машину в тени деревьев и резво выскакивает из салона. Не дожидаясь Куникиду, он пробирается дальше через заросли кустов и травы, которые скрывают невысокого парня почти по пояс. За последние несколько дней шататься по всяким заброшенным и потенциально опасным для жизни местам стало делом привычным.       - У нас есть хоть какой-то план? – Куникида старается не отставать, уворачиваясь от хлещущих по лицу ветвей.       - Просто зайдем туда и заберем этого придурка, - пожимает плечами Чуя. Он не сбавляет шаг, даже когда слышит, как позади тихо ругается, едва поспевающим за ним Доппо.       Куникида уже собирается возразить, но как только они оказываются в непосредственной близости от старого покосившегося забора, необходимость в этом отпадает. Позади железных прутьев с облупившейся краской выстроились несколько рядов крепких широкоплечих послушников в длинных балахонах. Их головы покрыты капюшонами, а руки спрятаны за спиной. С такого ракурса не разглядеть есть ли у кого-то оружие. А понять эсперы перед ними или же обычные люди и при этом не выдать себя вовсе не представлялось возможным.       - Кажется, нам понабиться план Б, - быстро обогнув территорию по периметру, Куникида возвращается, - С другой стороны их еще больше. Засранцы явно знали, что мы придем и хорошенько подготовились.       - Вооружены? – тихо спрашивает Чуя, делая несколько шагов назад, чтобы скрыться в тени раскидистых деревьев.       Доппо быстро кивает в ответ, а затем нахмурившись продолжает:       - Но не все.       Чуя напряженно потирает виски. Нужен хоть какой-то план, и желательно прямо сейчас. С вооруженной толпой он справился бы в два счета, но если среди этих людей в самом деле затесались эсперы, способности которых просто так не распознать, то все обстоит куда сложнее, чем Накахара думал. Чуя не надеялся, что пробиться к Дазаю будет легко. Подобные ситуации его никогда особо не пугали, но сейчас весь стресс последних дней слился воедино. Страх за жизнь пусть и бывшего напарника оказался слишком осязаемым, предательски настоящим. После ухода Осаму из Портовой мафии они виделись не особо часто, да и как правило не по самым приятным поводам. Но мысль о возможности потерять даже это казалось Чуя такой опустошающей.       Накахара резко опускает на корточки, утыкаясь лбом в острые коленки. Подол его длинного пальто укрывает собой заросшую травой землю.       - Других вариантов у нас нет, верно? – не совсем ясно говорит ли Чуя сам с собой или же ждет ответа от Куникиды, - Времени мало, их слишком много. Если будем медлить, то упустим. Все равно, что убить Дазай собственными руками…       - А если он уже…- нерешительно начинает Доппо, снимая очки, - Чуя, ты собираешься сделать то, о чем я думаю. Но если Дазая уже нет в живых, никто не сможет тебе помочь.       Чуя отрицательно качает головой, тут же выпрямляясь. То, насколько он возмущен абсурдным предположением Куникиды, поражает даже самого детектива.       - Нет, он там, и он жив, - твердо заявляет Накахара, - Ты работаешь с Дазаем, но ты не знаешь его так как я.       - Возможно, но…       - Куникида, этот засранец - маньяк-самоубийца, - в голосе Чуи проскальзывают рычащие нотки, - Дазай готов наложить на себя руки при любой удобной возможности, но сделать это кому-то другому он не позволит.       - Твоя вера в Дазая так же безрассудна, как и поразительна, - вздыхает Доппо. Он прислоняется к крепкому стволу дерева, мельком глядя на наручные часы. Чуя прав. Сейчас у них нет такой роскоши, как время на ожидание подмоги. И по сути, взрывная мощь Накахары их единственное оружие. Внезапное нападение в стиле старого-доброго эффекта неожиданности далеко не самый лучший план, однако только этот козырь способен дать им огромное преимущество, - Чуя, я все еще думаю, что это не самая лучшая идея.       - А у тебя есть другое предложение? – шипит в ответ Накахара. Он разминает затекшие от долгого стискивания пальцы, - Я с радостью выслушаю.       Но вопреки своим же словам, Чуя разворачивает и уверенно походкой направляется к центральным воротам. Ни о каком скрытном нападении речи быть не может, ведь это далеко не в стиле рыжеволосого мафиози.       Доппо следует за Чуей, слегка пригнувшись. Работать с ним примерно тоже самое, что и с Дазаем. Тебя никто не слушает, игнорирует твой авторитет и заставляет стискивать зубы до боли в челюсти, разрываясь от желания заорать. Эти двое похожи гораздо больше, чем может показаться сначала.       - Эй, ублюдки! – Накахара цепляется за покосившиеся прутья ворот и трясет их, что есть силы. Облупившаяся краска прилипает к его коже, сыпется к ногам, - Мой вам совет: бегите пока не поздно.       Реакция со стороны послушников была предсказуемой, поэтому Куникида скрывается за ближайшим укрытием – ржавым мусорным баком. Под оглушительный свит оружейных залпов, треск ударяющихся о железную стенку пуль, Доппо быстро пишет что-то в своем блокноте и одним резким движением вырывает лист. Спустя мгновение в его руке появляется небольшой пистолет. Доппо выглядывает из-за дрожащего от напора бака и видит по истине поражающую воображение картину. Чуя, полы пальто которого развиваются от усилившегося ветра, одним легким движением руки разворачивает летящие в него снаряды, отправляя их обратно. Кто-то подает замертво, а кто-то хватается за пораженные части тела, стараясь скорее укрыться от пуль. Однако, окажись все так просто, Чуя и Куникида могли бы по праву считаться везунчикам. Но, увы, везение – это не про них.       Один из раненных послушников с трудом поднимается на ноги в тот самый момент, когда Накахара ударом ноги сносит хлипкие ворота. Резкий порыв ветра срывает кроваво-красный капюшон с мужчины, открывая взору бритую налысо голову и огромный уродливый шрам, рассекающий заплывший белой пеленой глаз. Он размазывает по груди кровь, сочащуюся из пулевого ранения, пачкает в ней ладони. Губы мужчины едва заметно шевелятся, лицо его искажено гримасой злости. С громким рыком он сжимает окровавленные ладони в кулаки, и погибшие послушники один за одним поднимаются на ноги. Их движения рваные, неестественные, словно кто-то дергает марионеток за нити. На лицах звериный оскал, а глаза пустые, нечеловеческие.       - Какого чёрта… - тихо произносит Куникида, встречаясь с изумленным взглядом Чуи.       - Я должен… - Накахара не заканчивает свою фразу, ибо Доппо все и так понимает. Скрипя сердцем, он кивает.       Чуя вновь поворачивается к тому, кто только что поднял несколько десятков мертвецов на ноги. Губы Накахары изгибаются в кривой ухмылке, когда он произносит заветные слова:       - Что ж, даровавшая мне тёмную немилость, не стоило снова меня будить...       Ярко-красное сияние поглощает тело Чуи. Длинное черное пальто слетает с хрупких плеч. От кончиков пальцев до самых предплечий светлую кожу покрывают замысловатые узоры, больше походящие на кровоточащие раны. Накахара крепко сжимает ладони, ощущая как буквально каждая кость в его теле ломается под натиском невероятной мощи Арахабаки.       И живые, и восставшие трупы, не ощущая опасности от разрушительной силы, несутся прямо в объятья бесконечной тьмы. Черные дыры поглощают мертвые тела вместе с почвой под их ногами, оставляя в земле глубокие кратеры. Чуя двигается к своей цели, не зная пощады. Он не слышит ничего, кроме собственного крика. Не чувствует ничего, кроме обжигающей лавы в жилах.       Силы покидают Чую так же стремительно, как исчезают все преграды на его пути. Во власти Арахабаки Накахара не владеет не только своим телом, но и мыслями. Лишь колоссальным усилием воли ему удается отвоевать те крохи незатуманенного разума, чтобы уцепиться за темно-карие глаза, взъерошенные каштановые волосы и глуповатую ухмылку. Издав охрипший больше похожий на звериный рык вопль, Чуя разрывает на части кровавого «кукловода». Движения Накахары становятся медленными, тело сводит судорогой, но упрямство ведет его к цели. Под натиском уничтожающей Порчи бетонную стену здания, что раньше звалось приютом, служило крышей над головой множеству несчастных сирот, рассекает глубокая трещина. Затем еще один удар, и за непроглядной стеной пыли зияет огромная дыра. Чуя уверенно делает шаг вперед. Под его ногами нет прогнившего бревенчатого пола, лишь одни обломки. Накахара летит вниз, падая на колени. Его взор затуманен, сосуды в глазах полопались от напряжения. Из последних сил Чуя поднимает голову, встречаясь с таким же измученным темно-карим взором.       - Ты пришел, - уголки губ Дазая едва заметно приподнимаются, когда он с неподдельной нежностью смотрит на Накахару.       Чуя тяжело дышит, ему кажется, будто он слышит, как трещат его собственные ребра. Вены на шее и руках вздуваются, хрупкое тело истощено. Оно не способно сдерживать напор Арахабаки, напитавшегося смертью и разрушением. Чуя содрогается от агонии, но все еще с таким же бесконечным доверием глядит на Дазая.       Осаму осторожно опускает на колени напротив Накахары. Его руки все еще скованы наручниками за спиной. Дазай наклоняется вперед, застывая в паре жалких миллиметров от лица бывшего напарника. Лишь доля секунды, взгляд глаза в глаза, и Осаму нежно касается губ Чуи своими. Льдисто-голубое свечение охватывает их обоих.       Чуя наконец-то громко, с облегчением выдыхает. Он едва успевает упереться ладонями в пол, чтобы не рухнуть прямо на Дазая. Первое, что Накахара слышит, освободившись от удушающего натиска Порчи – щелчок и глухой звук, с которым наручники приземляются на деревянную поверхность.       - Какого чёрта, Дазай… - хрипит Чуя, борясь с желанием рухнуть без чувств, - Врежу… Врежу тебе, как только…       Однако договорить Накахаре уже не хватает сил. Он теряет сознание, падая прямо в объятья Осаму. Дазай слегка наклоняет голову к плечу и с усталой улыбкой прикасается кончиками пальцев к мягким рыжим локонам.