Сероволчьи шерстинки

      — Сережа... — Олег быстрым шагом входит в кабинет Разумовского, в очередной раз чуть не поцеловавшись со слишком запоздало открывшейся автоматической дверью — надо перенастроить ее наконец! — и замирает, замолкает, не договорив фразы, потому что Сережа, меряющий шагами расстояние от входа до противоположной стены и бубнящий что-то себе под нос, явно репетирует речь. Прерывать его не стоит, он и так перед публичными появлениями всегда нервничает, а если не дать ему как следует подготовиться, то он вовсе растеряет и так скудный боевой настрой, и Олег лишь на цыпочках проходит к дивану, присаживается на край и старается слиться с интерьером, чтобы не сбить с мысли. И это ему даже почти удается, даром что он ходил в разведку и привык сидеть тихо как мышка днями, не то что минутами, только вот он замечает кое-что и едва удерживается, чтобы не…              Впрочем, он стоически дожидается окончания «репетиции» и лишь потом обращается к Сереже, что откладывает на стол планшет, подходит и, улыбаясь немного смущенно, устраивается рядом, ломая пальцы:              — Опять губы кусал?.. — такая подводочка к главному вопросу, терзающему сейчас Олега, мучившему его все эти двадцать минут, пока он наблюдал за Разумовским. Сережа ломает брови, склоняет голову к плечу:              — Д-да… — осекается, опускает взгляд. Маленький ребенок, которого поймали на месте преступления, Олег всегда ругает его за искусанные губы, пальцы и сгрызенные ногти, уговаривает все же довериться психологу и поработать со своей уверенностью, но Сережа все никак не решается. — А откуда ты?..              Олег усмехается краешком рта, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: во-первых, губы в свежих трещинках и ранках, и кровь, запекшаяся в них темными бороздками, рисует странный, будто магический, узор, а во-вторых, блестят и явно не от слюны, а от гигиенички, которой Разумовский после таких вот срывов измазывается чуть ли не с головы до ног, чтобы как можно быстрее привести лицо в порядок, тщетно, правда. Только вот на сей раз губы что-то слишком красные, и это вот и волнует Олега больше, чем сам факт очередного селфхарма.              — Помада, — кивает он. — Новая?..              Сережа смотрит искоса, одним глазом — второй прикрывают волосы, — моргая быстро-быстро, словно посылая азбукой Морзе сигнал SOS. Олег тянется, убирает непослушную солнечную прядь за ухо, проводя мимоходом кончиками пальцев по стремительно краснеющей щеке. Сережа кивает, прижимается к руке, ластится, чуть ли не урчит — отвлекает, чтобы не наказали, но Олег и не собирается, по крайней мере, пока не, и уж точно не так, как может думать Сережа.              — А почему такая красная? Прям как пожарная машина… Это так модно сейчас? Или ты думаешь, что твой проект так плох, что тебе нужны дополнительные инфоповоды, чтобы попасть на первую полосу?.. — он подтрунивает над ним, ожидая вспышки, какой-то гневной лекции, что Олег ничего не понимает в современном маркетинге и пиаре, но, удивительно, Сережа выглядит так, словно он вообще не при делах: смотрит непонимающе, чуть склонив голову к плечу, упираясь щекой в ладонь Олега. Приятная тяжесть и тепло, убирать руку совсем не хочется, и Олег лишь чуть меняет ее положение и проводит большим пальцем по уголку Сережиных губ: ярко-алая помада оставляет прозрачный след на коже, а вот с губ цвет не стирается. Что за?..              — В смысле? — Сережа дергается, отстраняется, смотрит на пальцы Олега еще более удивленно. — Она же прозрачная!              Олег не знает, смеяться или нет и верить или нет Разумовскому, что выглядит действительно ничего не понимающим, и лишь берет его за руку, заставляет подняться и тянет из кабинета прочь, в туалет, скрывающийся за потайной дверью, и ставит напротив зеркала, пристраиваясь сзади. И вновь касается пальцами Сережиных алых губ. И стонет непроизвольно, оттого как это, мать его, горячо выглядит: его пальцы на этих грешных пухлых от новых укусов и чрезвычайно ярких губах. А если представить, как их касаются не пальцы, а… Черт, Олег давно не мальчишка, но сейчас завелся с пол-оборота. Насладиться фантазией как следует не выходит: Сережа уходит от контакта с Олеговым пахом, где уже сладко ноет, подаваясь вперед, и ругается, прижимая теперь собственные пальцы к губам:              — Они… красные, Олег! Они ужасно красные! Черт возьми!              Олег бы сказал «блядски красные», но Сережа пообещал больше не причинять по возможности себе вреда, а Олег в ответ поклялся не ругаться матом, потому он лишь кивает, чуть усмехаясь и вновь толкаясь пахом навстречу обтянутому дизайнерскими брюками роскошному заду Разумовского, пока он потерял бдительность, прижимается:              — Красные. Я тебе об этом и говорю. Это что, модно так, да?.. — нет, он не против, он очень даже за. Но эти губы могут вызвать такую реакцию, что сейчас вызвали у Олега, да и наверняка вызовут, не только у него, и тогда страшно представить, что может устроить ревнивый разъяренный волк. Ух! Он дергает плечами, ежится от мурашек, прокатившихся по спине до самого копчика. «Мое», — рычит внутренний зверь. — «Не отдам. Моя добыча!»              Сережа дрожит, тянется к салфеткам, судорожно выдергивает чуть ли не половину пачки разом из держателя, трет, трет рот так яростно, словно хочет не помаду стереть, а сами губы. Но только все бесполезно, ничего не выходит: на салфетке — ни следа, кроме прозрачного блеска, а рот все такой же алый. И, кажется, еще краснее, чем до того. Сережа кидает салфетки в раковину и глухо стонет, цепляясь за мрамор дрожащими пальцами, трясет головой, занавешиваясь волосами. Олег стонет ему в унисон, но явно по другому поводу, слишком красиво это и возбуждающе, неважно, специально или случайно оно вышло. А кстати, если случайно, то как?..              Похоже, в голове Сережи тот же вопрос, потому что он срывается с места, вылетает из туалета, чуть не впечатав Олега по дороге в стену, несется в кабинет. Олег следует за ним, тщетно стараясь от возбуждения, охватившего его целиком, вернуться в нормальное, работоспособное состояние, чтобы быть готовым как-то разруливать ситуацию, Сережа ведь…              — Вот дерьмо! — похоже, это действительно случайность, очень неприятная только — хотя кому как, если так подумать, — Сережа разглядывает что-то маленькое, зажатое между пальцев, похоже, ту самую помаду, а потом с размаху отправляет ее в угол, чудом не попадая в витрину с очередным мировым шедевром, не то чтобы ей что-то могло навредить, все же бронированная, и падает на диван, складывая руки на груди и надувая блядские алые губы, словно обиженный ребенок. Олег едва вновь удерживается от стона. — Она проявляющаяся! А я не посмотрел даже, когда заказывал. А она проявляющаяся и суперстойкая!              Олег подходит к Сереже, садится рядом, тянется к бутылочке с водой, медленно открывает ее, протягивает другу. Сейчас он вроде как спокоен, но разгон у Разумовского как у Феррари — секунд пять от нуля до сотни, от спокойствия до взрыва, и лучше бы взрыв предотвратить в зародыше, загасить фитиль. Тем более, Сережу уже начало немного трясти.              — Выпей, — Олег кладет руку ему на плечо, поглаживает осторожно, словно дикого зверя, всегда помогает, хотелось бы и на этот раз. Сережа берет воду, но не пьет, крутит бутылку в руках, потом ставит обратно на столик, фыркает:              — Что делать, Олег? Как мне выступать? — он все еще неспокоен, но, по крайней мере, не хочет разнести весь кабинет к чертям, так что есть надежда, что все обойдется. Олег поводит плечом, косится на губы, он бы не делал ничего, уж точно не стирал такую красоту, но…              — Хочешь, спросим у кого-нибудь из девчонок смывалку. Или я схожу в магазин, куплю. Должно же это чем-то удаляться.              Сережа дергает плечами, еще больше съеживается, трясет опять волосами:              — Нет! Не надо спрашивать, придется объяснять. А сходить… ты не успеешь уже, выступление через полчаса и…              Олег прячет улыбку, лукавую улыбку, надеясь, что Сережа ее не заметит, вновь гладит его, но уже не по плечу, а по загривку, впускает пальцы в длинные волосы, чуть тянет за них. Обычно он себе такого не позволяет, это в Сережином стиле — провоцировать, заводить, настаивать, подначивать, возбуждать, но сейчас…              — Тогда у меня есть вариант получше, — он тянет за пряди, заставляя Сережу запрокинуть голову, склоняется к нему, замершему, словно его парализовало от неожиданности, и лижет его губы жадно, с нажимом. Сладко, ванильно от помады немного и безумно приятно. — Помада обычно стирается от поцелуев. Проверим?..              Сережа рвется из рук, шипит, обзывается, говорит, что Олег сошел с ума. Что не время, не место, и вообще «какого черта, Волче, ты только и можешь думать о том, как меня трахнуть!», хотя кто об этом чаще думает, Олег бы поспорил, что у него скоро выступление и «отвали, Волков, я сказал!». Но Олег, похоже, действительно сошел, потому что не дает ему даже отодвинуться, прижимаясь к нему теснее, обвивая руками за плечи, вдавливая в диванную спинку и вновь нападая на губы. Сережа пытается кусаться, рычит, отталкивает, но через пару секунд уже лезет языком в рот Олега, тянет его за нижнюю и ворчит насчет колючей бороды — смиряется. Или это была часть коварного плана?.. Кинуть псу — волку — косточку, возбудить, разыграть, распалить.              Мысль мелькает на задворках сознания и исчезает, когда Сережа, только что пытавшийся отпихнуть Олега от себя, теперь с нажимом проводит горячей ладонью от шеи по груди и животу — жар чувствуется даже через ткань рубашки — и устраивается ею прямо в паху и сжимает и так уже пульсирующий желанием член. Все почему-то считают, что Разумовский — святая невинность, что в его мыслях только соцсеть и соц же справедливость и что он даже не помышляет о сексе, но нет, он тот еще гаденыш, тот еще провокатор и развратник. Но только с Олегом, исключительно с Олегом, и от этого Олег еще больше заводится, а еще от слов Сережи, когда тот разрывает поцелуй, выкарабкивается из-под покорно выпустившего его на свободу Олега, поправляет волосы, а потом лукаво улыбается:              — Поцелуями, говоришь? И что, стерлось? Или попробуем еще один способ?              Олег не очень соображает, куда клонит Сережа, да он вообще мало что соображает сейчас, но чувствует, что он намекает на что-то более горячее, и, возвращая усмешку, честно отвечает:              — Нет. И да… — и задыхается, когда видит, как Сережа сползает — стекает — с дивана на пол, отпихивая в сторону столик, устраивается, словно раб, у ног Олега, кладет руки ему на бедра, медленно ведет ладонями вверх, сминая ткань брюк, и облизывает губы. Медленно, дразняще, совсем не так, как обычно, когда нервничает, даже не так, как когда возбужден, это что-то совсем новое, провокационное, чертовски развратное.              — Что ты?.. — Олег не может поверить, что Сережа сейчас, вот прямо, этими самыми блядскими губами...              — Заткнись! — Сережа расстегивает молнию, ремень Олега, шипит, трясет рукой — видимо, царапнул руку острым краем пряжки, Олег тоже всегда ею режется, — подцепляет пуговицу и буквально сдирает с Олега штаны, проезжая рукой по возбужденному и выпирающему из белья члену. Олег шипит, вскидывает бедра, чтобы было проще его раздеть, и тут же без сил падает на диван: Сережа своим видом и действиями буквально убивает его, поцелуи как выстрелы.              Первый — в бедро чуть повыше колена, и у Олега начинают дрожать и так уже не его ноги, подкосились бы, если бы он не сидел. Второй — в само колено, и мурашки по всему телу рассыпаются. Третий — в низ живота, туда, где дорожка из волосков, убегающая за резинку белья, и дыхание прерывается, словно это не поцелуй, а выстрел в грудь в упор. Четвертый уже у самого члена — Сережа спускает с Олега и белье следом за брюками, — и сердце несется вскачь, сбивается с ритма, нужен кардиостимулятор, чтобы…              Пятый приходится в самую головку, Сережа сначала целует ее, потом его розовый язык слизывает уже выступившую каплю предэякулята, и губы смыкаются вокруг, блядские алые губы, и Олег умирает, добитый контрольным, закрывает глаза, запрокидывает голову, стонет глухо, хрипло, бродит руками по дивану в поисках… Чего? Опоры? Ее нет и не может быть там. Опора находится на Сережином плече, когда Олег, беспомощно шарящий, натыкается на руку Разумовского, которой тот упирается в бедро Олега, ползет ею выше и наконец устраивается почти у самой шеи и сжимает ткань рубашки и, наверное, и не только ее, потому что Сережа шипит, ворчит, но не прекращает ласк, пыток.              Глаза Олега закрыты, но нужно смотреть, это нужно видеть, когда еще, если не сейчас, и Олег распахивает их, и отрывается от спинки дивана, хоть это дается ему с трудом, и смотрит, не обращая внимания на то, что все плывет, двоится, троится, но, что удивительно, алое на алом — в фокусе, сомкнутые губы скользят вверх-вниз, член, влажный и блестящий от слюны, подрагивает, покачивается, бьет по животу, когда Сережа выпускает его полностью, чтобы перевести дыхание. И потом вновь берет в рот, и вновь алое поглощает алое, и горячо, и все пульсирует, и Олегу хочется кричать, и он, кажется, кричит. И хочется больше, хотя куда уж, когда Сережа и рукой уже сжимает основание, и подбирается к мошонке, и играет ею, сжимает, оттягивает, добавляя искр в глаза, и пробирается еще дальше, и пальцем уже упирается в отверстие ануса, и…              — Блядь! — все же не может сдержаться Олег, когда Сережа начинает дразнить непроизвольно сжавшиеся еще больше и оттого еще острее чувствующие мышцы. И Сережа, мать его, тут же наказывает: отстраняется, убирает и руки, и рот, и сверкает глазами, и облизывает губы, что блестят от слюны и смазки, и выговаривает:              — Мы же договорились…              И Олег материт его мысленно и ненавидит сейчас. Ненавидит так, что готов сдвинуть руку еще ближе к шее, цыплячьей шее, и сжать проглядывающую через светлую кожу пульсирующую жилку, и сдавить сильнее, чтобы вызвать хрип и мольбу и… Олег знает, как, куда и как быстро, перед глазами красные пятна, он от греха убирает руки от Сережи, вцепляется в диванную подушку, закусывает губу, что во рту появляется привкус крови.              Сережа довольно усмехается, а потом склоняется обратно, и вновь берет в рот, и ласкает, продавливает языком каждую венку, и проводит по кругу вокруг чувствительной головки, и щекочет дырочку уретры, и заглатывает чуть ли не до самого конца, сопит, почти упирается носом в пах. И его пальцы опять в непосредственной близости к анусу. Олег кричит что-то, может, опять матом, но уже плевать на все, и подается бедрами навстречу, и кладет руку на загривок Сережи, и прижимает еще больше к паху, и сам насаживается на палец, и…              Накрывает так, что словно разряд проходит от макушки и до самых ступней, колотит всего. Он уже не кричит, нет сил и воздуха, лишь сипит и вскидывает бедра еще выше, прогибаясь в пояснице, чуть не ломаясь. А потом падает обратно на диван, убитый и воскресший. Дрожащей рукой гладит Сережу по волосам, по щеке. Сережа медленно, чертовски медленно выпускает все еще стоящий член изо рта, целует в низ живота несколько раз торопливо — ставит финальную подпись, печать, облизывается, словно кот, лукаво. Глаза горят бешеным желанием, похотью и удовлетворением.              Говорят, что Разумовский асексуал, что он импотент, что он не умеет ничего, что он ничтожен во всем, кроме как в написании кодов. Олег бы сейчас собрал всех этих людей, кто говорит такое, и показал им такого вот Сережу, чтобы подавились, твари! Нет, конечно, не показал бы, такой вот Сережа только его. Олег рычит, склоняется к своей добыче, прихватывает его за затылок, впивается в губы поцелуем, в губы, с которых чертова помада так и не смылась. У Сережи Олегов вкус, пряный, горький, и это дурманит опять. Олег кусает Сережу за нижнюю губу, тянет, вышибая жалобный стон, но не извиняется и не отстраняется, тянет за волосы, уже не игриво и осторожно, а с силой, злобно даже, заставляет открыть горло и оставляет на шее, там, где ходит кадык, засос. Пока еще едва видимый красный след, но через время это будет синюшное клеймо. Но Олегу не стыдно, это его человек, только его! Сережа не сопротивляется, не пытается сбежать, не выговаривает за метку, смотрит в потолок затуманенным васильковым взглядом, улыбается шало.              — Теперь моя очередь, — шепчет ему куда-то в ключицы Олег, тянет за плечи, чтобы заставить подняться, устроить на диване, совершить рокировку и вернуть ласку, но Сережа, до того не возражавший ни на какой счет, мотает головой, отстраняется, отталкивает Олега, садится на пятки. Олег тогда замечает, что у Сережи уже ширинка расстегнута, и член торчит наружу из брюк, а на ткани — влажное пятно. Он что уже?..              Сережа усмехается, сует в рот пальцы, облизывает их, тонкие, длинные, Олегу нравится чувствовать их в себе, когда Сережу иногда накрывает и он решается на роль верхнего, потом обхватывает собственный член и начинает медленно ласкать себя. Растягивая удовольствие, едва уловимо касаясь, почти не сжимая, почти не двигаясь по стволу, лишь оглаживая головку. И у Олега опять красные пятна перед глазами. И красный рот, что приоткрыт сейчас — единственный в фокусе. Олег склоняется опять к Сереже, касается его щеки, потом идет пальцами к губам, шагает, как огромный паук, проводит по нижней, потом по верхней большим пальцем, указательным, и Сережа открывает рот шире, кивает, догадывается, что Олег ему хочет предложить. Берет в рот сразу три: указательный, средний и безымянный и начинает их посасывать, облизывать, покусывать подушечки. И Олег опять возбуждается, и сует пальцы дальше. Не то чтобы он хочет вызвать у Сережи рвотный рефлекс — у Сережи, который только что заглотил член целиком и даже не моргнул, — но он хочет его трахнуть в рот еще раз. И Сережа подчиняется. Стонет глухо, шумно дышит носом, принимает пальцы, позволяет хватать язык, царапать небо. Его рука движется по члену в ритм с рукой Олега, насилующей его рот. И Олег ускоряется, заставляя и Сережу ускориться, наклоняется к нему еще больше и хрипло шепчет куда-то в висок:              — Кончай, Серый. Давай! — и еще глубже вставляет ему пальцы в красный, блядский рот. Сережа давится, закашливается, но Олег другой рукой давит на затылок, не позволяя отстраниться. И Сережа подчиняется действиям и словам, и кончает, заливая спермой свои и Олеговы брюки и край дивана. И чуть не падает, как его колотит, пока он продолжает судорожно двигать рукой. Олег ловит его, в одно мгновение скатываясь с дивана, в объятия, прижимает к себе, уже убрав руку изо рта, гладит по спине. Сережа жмется тесно, уткнувшись носом в ключицу Олега, глухо поскуливая, подрагивая еще. Олег осторожно пробирается рукой к его паху, находит член и додрачивает, выдаивает последние капли. А потом гладит по бедру успокаивающе. И шепчет глухо «люблю, Серый, люблю тебя!». Сережа обмякает, затихает в его руках…              — Олег, презентация! — Сережу словно подбрасывает через десяток тихих, нежных минут, которые они провели, вяло целуясь и пытаясь оттереть пятна с одежды какими-то листами с цифрами, валяющимися под ногами, видимо, слетели со столика, когда они… — Время же! Мне… пора! А я… Олег, это кошмар, я… Я выгляжу, как хорошо оттраханная шлюха! — их обоих немного видно в отражении в витрине, где стоит копия — в этом Олег, правда, не очень уверен, — богини Ники, и да, они выглядят точно так, как люди, которые только что занимались любовью: помятые, размазанные, счастливые. Олег усмехается, поправляет Сереже прядь волос, заправляя за ухо:              — Знаешь, я как раз шел тебе сказать, но не успел, ты сбил меня своей помадой: Елене позвонили как раз перед тем, как я пошел за тобой, что наши инвесторы попали в бурю, и им пришлось делать посадку в Берлине, и они прибудут не раньше вечера. И Елена посчитала нужным перенести встречу на завтра...              — Не посоветовавшись со мной?! — Сережа вскидывается, собравшись моментально, как пружина, будто не он только что тек в руках Олега, а кто-то другой, Олег успокаивающе чешет его за ухом, как кота:              — Ну на то она и директор по пиару, чтобы решать самостоятельно такие вещи. Но разве это плохо? У тебя есть время отмыть помаду. И еще раз прорепетировать речь. И… расслабиться, — он словно змей-искуситель шепчет успокаивающие слова, обвивает опять Сережу. Сережа расслабляется, кивает, хоть еще и фырчит, устраивается в кольце рук:              — Ладно. Тогда еще немного посидим и поедем домой, да?..              Олег кивает, ему по душе план — провести остаток дня и вечера не в холодном шумном офисе, а в уютном тихом загородном доме, их доме, держа Сережу в объятиях и занимаясь с ним любовью. Только надо не забыть по пути прихватить помаду, Олег видел, куда она упала, она им определенно еще пригодится…