Сероволчьи шерстинки

      Расстояние между ними едва ли сантиметров десять, но ощущается оно как десять километров, преодолеть его будет не проще, чем пересечь на утлой лодочке Тихий океан или без снаряжения перейти через Альпы. Но Сергей, как бы ни было тяжело выполнить эту задачу, не намерен отступать, сдаваться, слишком ему нужно, необходимо сейчас оказаться впритык, вплотную, кожей к коже.              Он осторожно, буквально по миллиметру, стараясь не дышать почти, не моргать и уж тем более не издавать никаких звуков, перемещает руку по направлению к руке Олега. Сантиметр, другой. Кончики пальцев покалывает от предвкушения и еще больше — от напряжения. Рука на весу, и плечо уже гудит онемением, Сергей закусывает губу, сдерживая непроизвольно рвущийся из груди стон, и продолжает свой нелегкий путь. Но когда он уже почти доходит, расстояние между ним и Олегом сокращается до минимума, Волков замечает его наступление, хмыкает и отодвигается, на сей раз куда как больше, чем на десять сантиметров. Сергею хочется зарыдать, между ребрами начинает ныть, отдавая в сердце.              — Я тебе сказал: не трогай меня! — Олег рычит с хрипом, что теперь сопровождает его постоянно, складывает демонстративно руки на груди, отгораживаясь еще больше. Боль в груди разрастается, ширится, и она ни черта не от обиды, а от чего-то более серьезного, Сергей сглатывает подступающие слезы, чувствует, как начинают дрожать и руки, и губы, и шепчет глухо:              — Олег, пожалуйста... — он готов умолять, на коленях стоять, лишь бы получить желаемое, но...              — Нет! — Олег отсекает, словно обрубает, все попытки, казнит все мольбы безжалостно. — После того, что ты сделал, после того, как ты поступил так со мной, я не хочу… И мы уже говорили об этом, и я не знаю, зачем ты опять заводишь эти разговоры! Чтобы вывести меня еще больше? Чтобы мы совсем поссорились?              Сергей уже не сдерживает слез, капли текут по щекам, и он даже не думает их стереть, Олегу дозволительно видеть слабость Разумовского, тем более что источник слез — он, жаль, что ими не удастся его разжалобить…              — Прости... — он знает, что и слова извинений, как и слезы, бесполезны, но не может в который раз не произнести их, прежде чем отвернуться и уткнуться лицом в дрожащие ладони. Да, он виноват, чертовски виноват в том, что сделал, он бы не простил такого, если бы с ним так поступили. Хотя нет, простил бы, Олегу бы — простил. Олегу бы он простил что угодно, а Олег… Боль охватила уже все тело, боль от отсутствия возможности прикоснуться к Олегу, ощутить его тепло, его реальность, внутри зарождалось желание не только заплакать, но и заскулить, как брошенной псине, жаждущей человеческого тепла.              Сергею всегда нужно было кого-то чувствовать рядом с собой, пусть это было мимолетное касание, почти неуловимый контакт, лишь кончиками пальцев, лишь дыханием. В детстве он не мог уснуть, если мама не держала его за вечно почему-то холодную ладошку, ложась рядом, или отец не касался его пяток, сидя на краю кроватки. Когда родителей не стало, он чуть не сошел с ума от недостатка контакта с кем-то родным, касания воспитателей или рука девочки, с которой его ставили в пару на прогулке или по пути в столовую, ощущались совсем не так, холодно как-то, пусто. А потом появился Олег, и прежнее тепло вернулось, и уже не разрывало изнутри ощущение ненужности, одиночества, словно он был потерян в огромном космосе, и на миллиарды километров нет никого кроме. И вот теперь, когда он сам, своими руками все испортил, когда лишился этого тепла вновь, Сергею хочется, пожалуй, так ясно, как никогда до этого, вообще перестать существовать, лишь бы не чувствовать этой боли.              — Олег, — шепчет он сипло, сорванным от беззвучных рыданий, от которых он задыхается уже неизвестно сколько времени, голосом, но это не обращение к Волкову, находящемуся рядом, это молитва его личному богу в надежде на отпущение грехов…              — Перестань, пожалуйста! — голос Волкова звучит грозно, грубо, холодно. — Ведешь себя как королева драмы! — а вот это уже издевательство. И вот этого Сергей не заслуживает, потому что он не специально, и он не актерствует, а действительно сейчас разбит, убит, мертв, и Олег это прекрасно знает, изучили друг друга они за двадцать этих лет вместе уже до последней клеточки, до последней мысли, и так вот изгаляться, так говорить — это жестоко. А может, он и правда этого заслуживает, такого вот к себе отношения, заслуживает, чтобы слова вгоняли в грудь и проворачивали там, словно тупой нож. На тебе, кушай, не обляпайся за все твое хорошее!              Сергей всхлипывает, стирает слезы тыльной стороной ладони. Пальцев не чувствуется, онемели от нервного напряжения, как и губы, что не могут ничего произнести: ни злобной отповеди, ни очередной мольбы о помиловании. Он сворачивается клубком, готовясь вот так вот тут и… Умереть, конечно, ему не удастся, но впасть в какой-нибудь анабиоз — вполне реально, раньше удавалось отключаться от окружающего мира, чтобы забыть о боли, но раньше был Птица, а теперь…              — Серый, ну… Бля, — голос Олега над самым ухом, дыхание на виске, и пусть это лишь дыхание, жизнь возвращается к Сергею в одно мгновение. Сердце начинает биться ясно, тремор потихоньку затихает, слезы капают уже реже, Сергей жадно делает вдох и задыхается тут же и от обилия кислорода, попавшего в легкие, а больше от того, что чувствует касание к плечу, невесомое, длящееся не больше секунды, но касание горячей родной руки.              — Прости, — теперь Сергей говорит это Олегу, вновь Олегу, живому, реальному, нависающему, словно скала, незыблемому и такому же холодно-безучастному. Или уже нет?.. — Я сглупил, я повел себя хуже, чем мудак, признаю. — А потом добавляет, рискуя опять все испортить, но он не может не, ведь боль еще ушла не до конца: — Но такое наказание — это слишком, мне правда очень больно.              Сзади слышится судорожный вдох, хриплый, со стоном выдох, а потом огромное, тяжелое, горячее наваливается всей массой, вжимает Сергея в постель, не дает не то чтобы пошевелиться, даже вздохнуть, но заземляет, возвращает в реальность, успокаивает — Олег обнимает его, укрывает собой. Исступленно целует в загривок, в макушку, шепчет хрипло:              — Это ты меня прости, прости, Сереж, пожалуйста. Я тоже повел себя как последняя сволочь, я же знаю, как тебе это нужно, как ты… Это, правда, несоразмерное наказание за такую мелочь, но меня накрыло, вспомнилось то еще, итальянское, и это вовсе скотство — мстить тебе за него, ведь мы уже все решили… И… Прости! Простишь?..              «Два идиота», — думает Сергей, приходя в себя окончательно: уже не трясет и руки теплые, и мурашки по коже уже не от страха одиночества, а от того, как Олег скользит губами по шее сзади, отодвинув прилично отросшие с последней стрижки влажные из-за жары волосы. «Два гребанных идиота, что ранят друг друга раз за разом».              — Прощу. И забудем, — Сергей чуть поворачивает голову, видит руку Олега рядом с собой, крепкую, со вздутыми венами и полоской шрама — видимо, полоснули ножом, — выделяющейся на загорелой коже, и тянется, чтобы ее поцеловать.              — Забудем, — соглашается Олег, урчит, когда Сергей касается шрама губами, а потом откатывается в сторону, падает на спину и тянет к себе, на себя. Сергея уговаривать долго не нужно, он устраивается на груди Олега, закидывает ногу ему на бедро, тычется носом в шею, лижется, словно кутенок. Оглаживает ребра Олега, бок, живот и… Олег шипит, Сергей отдергивает руку: забыть не получается:              — Прости-прости-прости… — вновь извинения, а хочется губами зацеловать красное пятно, забрать боль, стереть эту метку, оставленную собственными руками. Олег дергает плечом, прижимает к себе крепче:              — Да все уже, хватит! Хорошо, что ты кинул в меня эту мелочь, а не морскую осу, она бы меня прикончила гораздо быстрее, чем твои пять пуль. А ожог уже почти не чувствуется, так что… — кажется, они ходят по кругу, и это реально глупо и уже серьезно бесит, Сергей чувствует, как Олег начинает заводиться, и потому послушно затихает, а потом слышит уже сказанное с усмешкой: — Но больше так не делай!              Он шумно выдыхает в шею Олега, кивает, опять едва удерживаясь от слез: никогда, никогда-никогда он больше не будет кидаться в любовника медузами, это была и правда дурная идея. И даже не потому, что у Волкова оказалась аллергия, и в принципе безобидное существо нанесло ему серьезный урон: он весь покрылся сыпью, а ожог оказался таким сильным, что понадобилась помощь медиков, чтобы снять боль, а еще и потому, что достаточно он причинил Олегу страданий и унижений, чтобы продолжать делать это даже в шутку, даже не желая этого, и рассчитывать на прощение. А потерять Олега, контакт с ним — это худшее, что может случиться.              — Никогда, — Сергей тянется к Олеговой скуле, целует нежно, осторожно, жесткая щетина приятно колет губы, вышибает стон от полноты ощущений. — Никогда-никогда больше.              Олег фыркает, обнимает крепче, затыкает рот поцелуем…       

***

      Расстояние между ними — почти полметра, и это чертовски много, словно бескрайние космические световые мили. Сергей не в силах выдержать эту дистанцию, протягивает руку, касается плеча Олега, чуть сжимает его, и тут же слышится раздраженный рык:              — Ну Серег, ну мы же договорились! Жарко же, ну!              Сергею плевать, он преодолевает расстояние, разделяющее их, утыкается лбом в плечо Олега, трется о него, словно кот. Хотелось бы прижаться теснее, целиком, навалиться, обвить руками и ногами, чтобы полностью, всем телом чувствовать единение с самым дорогим на свете человеком, но увы, Олег прав, слишком жарко. И они действительно договорились, что пока не починят кондиционер, и так слабо спасающий от удушающей мексиканской жары, они минимизируют контакты, чтобы просто не свариться заживо, но...              — Договорились. Но ты же знаешь, что я… Что мне… — вспоминаются те времена, когда их разделяли куда большие расстояния, и Сергей спасался только вещами Олега: его толстовками, его подушкой, его одеколоном, которым поливал все в округе, чтобы создать иллюзию, что любимый рядом. И те, когда Птица не давал Сергею касаться Олега, и Сергей глотал таблетки, чтобы заглушить боль и от отсутствия контактов, и от фантомных, но все же серьезных ран, что наносил ему Птица, стоило Сергею приблизиться к Олегу слишком. И те времена, когда Олег не только не давал себя трогать, но и даже долго на себя смотреть — после Италии. И вот то, что было совсем недавно из-за глупости Разумовского, пусть он был отлучен тогда от тела всего на несколько часов, но и их хватило. На глаза опять наворачиваются слезы. — Ну не могу я, Олег! Давай не опять...              Олег ворчит что-то, словно пес, выдыхает устало, гладит Сергея по влажным от пота волосам:              — Ну вот что с тобой делать, а?              Шутка рвется с губ сама собой, Сергей подползает еще ближе, укладывается уже на грудь Олега, упирается подбородком в солнечное сплетение, пытается поймать в темноте комнаты родной взгляд:              — Любить, кормить и никому не отдавать.              Олег хрипло смеется, ерзает, тянет за пряди, стирает с холки капельку пота, другая срывается и бежит по позвоночнику вниз, вызывая толпу мурашек и волну возбуждения, прошивающую все тело. Сергей облизывает разом пересохшие губы, гладит Олега по груди, животу, тщательно избегая шрама от пули и следа от медузьего ожога, потом рисует на его ребрах неизвестные и ему самому узоры. Олег шипит и ерзает, но не отталкивает, придерживает за загривок, кончиками пальцев проминает до приятной боли позвонок:              — Ладно, уговорил. Не отдам. Хотя, знаешь, иногда очень хочется...              — Не выйдет, — Сергей скользит рукой ниже, к паху, дорожка волосков щекочет, и он щекочет ее в ответ, уже у самого почти члена пробегая пальцами, вызывая у Олега очередной рык. — Даже если ты найдешь кому меня отдать, гарантирую, что не пройдет и пары часов, как вернут. Да еще и приплатят, чтобы забрал.              Олег усмехается, толкается пахом в руку, сжимает сильнее уже плечо Сергея — завелся. И жара, и липкий пот, выступивший по всему телу, и сломанный кондиционер уже, похоже, им забыты как малозначительные вещи:              — Вот это меня и останавливает… А еще то, что я ужасный собственник, и это моя добыча! — он рычит, вскидывается, хватает Сергея за ягодицу, сжимает ее с силой, рывок — и вот уже сверху, подминает под себя. Сергея буквально разрывает от острых эмоций, что он испытывает, это то, что ему было и есть всегда нужно — чувствовать Олега. Самое жгучее желание, самое яркое, что есть в его жизни.              — Я люблю тебя, — шепчет он, выгибаясь навстречу, притираясь грудью к груди, животом к животу, закидывает ноги на Олеговы бедра, открываясь и делая их слияние еще более тесным.              — И я тебя, — шепчет Олег уже на ухо, выцеловывая там, вылизывая, переходя на скулу, на шею. Сергей запрокидывает голову, открывает беззащитное горло, «вот он я, в твоей власти, грызи, рви, если хочешь!», Олег пользуется, прикусывает кожу, вызывая змеиное шипение:              — Синяк будет! — не то чтобы он против, он носит метки Олега с гордостью, красуется ими на пляже и не только, просто констатирует факт. Олег цапает с большей силой еще раз, чуть ниже, почти у самой ключицы:              — Угу, — и тут же зализывает укус, одновременно щипая за бедро с силой. — И тут будет!              Сергея прошибает словно током, он стонет глухо, разводит бедра, и Олег сжимает уже с внутренней стороны, прокручивает нежную светлую кожу. Больно! Но так хорошо, так сладко.              — Еще… Еще больше меток хочу. Ударь! — кажется, он сходит с ума, потому что сейчас ему мало обычных касаний, мало чувствовать Олега рядом, нужно больше, еще острее.              — Уверен?.. — Олег замирает, его рука одна на бедре Сергея, гладит уже наливающийся синяк, другой он держит Сергея за шею, чуть сжимая. По тому, как дрожат его руки, Сергей понимает, что ему и страшно, и удивительно, ведь Сергей никогда не был любителем жесткого секса, а уж после тюрьмы, где его пытались изнасиловать, и вовсе долго не мог даже подумать о контакте с кем бы то ни было, и хочется, хочется Сергея наказать. Пусть так, в игре, но...              — Уверен, — кивает Сергей, прижимается горлом к удерживающей его руке. — Олег, пожалуйста, мне нужно! — им обоим это нужно.              Олег медлит, а потом бьет. Не в скулу, как в последний момент пугается Сергей, увидев занесенную руку, а рядом с головой, попадает по подушке. Промазал? Конечно, нет, специально. И Сергей скулит жалобно:              — Ну Олег! — и тут же получает свой удар, но ладонью и по бедру. С силой, раскрытой пятерней, и все горит, и так… — Хорошо. Как же хорошо… Еще!              Олег вновь замирает, прожигает взглядом, а потом рывком переворачивает Сергея на живот, дергает за бедра, заставляя оттопырить зад, и бьет снова, но уже по ягодице. Бьет так, что у Сергея чуть ли не искры из глаз, он пропахивает носом влажную простынь и валится на постель с глухим довольным стоном-вскриком. Как же сладко! И вновь удар, но уже по другой ягодице, и еще сильнее, сил Олег не жалеет, и уже больно, серьезно больно, но Сергей закусывает губу и молчит, ведь сам попросил. И еще один удар, самый сильный, что вышибает весь дух, Сергей тряпочкой опадает на кровать, несмотря на то, что Олег придерживает его за бедро, и почти воет, закусив уже край подушки.              — Хватит с тебя, — слышит он хриплый голос Олега сзади и урчит согласно: хватит. Но приподнимает зад опять, только уже не для удара, а... Олег оглаживает горящие ягодицы ладонью ласково, целуя в поясницу, потом принимается зализывать места ударов. И неожиданно цапает опять, треплет кожу, Сергей кричит, и его накрывает так, что он готов кончить уже от этой вот жесткости и от того, как плотно возбужденный член трется о постель:               — Олег! — почти беззвучная мольба закончить начатое, и Олег понимает все без слов, продолжает то лизать, то кусать ягодицы, гладить и щипать бедра, мошонку, отчего даже на ногах пальцы поджимаются.              Сергей ерзает на постели, пытаясь подсунуть под себя ватную, будто чужую руку, чтобы добавить ощущений, но Олег с силой хватает за запястье, чуть не выворачивая его, откидывает руку прочь, сам пробирается к паху, сжимает ствол, потом царапает короткими, но все же острыми ногтями головку. И все это, не прекращая лизать и кусать уже вход в анус, и и так поджимающиеся и гудящие дико яйца.              — Бля! — Сергей уже воет, перебирая ногами, словно течная сука, и кончает, заливая спермой постель, живот и руку Олега и падает, обессиленный вконец. Он словно плывет куда-то, в каком-то полубреду, полусне, полуяви, нет сил не то чтобы пошевелиться и вернуть ласку Олегу, а даже вдохнуть полной грудью, но Олег справляется сам, и Сергей чувствует, как спине становится влажно от упавших на нее капель чужой спермы. И задыхается от очередного шлепка по влажному заду. Хо-ро-шо!..              Простыни мокрые почти насквозь, и Олег сгоняет его с кровати, чтобы перестелить белье. Правда, надолго не хватит и нового, в комнате градусник показывает двадцать восемь, а скоро утро, и солнце разогреет все еще больше. Скорее бы мастер пришел уже…              — Ложись, — Сергей дожидается позволения, валится на постель, подгребает под себя свежую, пахнущую кондиционером для белья подушку, выдыхает с легким довольным стоном. Олег устраивается рядом, но опять на расстоянии. Да что ж ты будешь делать?! — Сгинь, Разумовский, и так невозможно! — обрывает он все поползновения на корню, но Сергей плевать хотел на серьезный тон и возможную ссору, подползает ближе, так, чтобы хотя бы кончиками пальцев касаться бока Олега:              — Так можно? — ему будет достаточно и такого, а когда снова станет прохладно, он утолит свой тактильный голод как следует.              — Так — можно, — соглашается Олег, накрывает его пальцы ладонью, чуть сжимает. От руки к сердцу идет ровное тепло, Сергей закрывает глаза и моментально проваливается в спокойный, светлый сон…