Сероволчьи шерстинки

      Олег не хочет, чтобы Сережа встречал его в аэропорту. И дело даже не в том, что коллеги увидят, начнут задавать неудобные вопросы, а если в зале прилета окажутся журналисты, что захотят за каким-то чертом в очередной раз снять героическое возвращение домой российских миротворцев, то проблемы будут не только у Олега, но и у Сережи, начинающей звезды IT сферы, нет. Просто Олегу надо время, чтобы перестать быть бойцом российской армии, заточенным под убийство и командование, и превратиться в обычного парня Олега Волкова, вернувшегося после долгого отсутствия в родной город к родному и любимому человеку: умыться, выбриться как следует, поменять до чертиков надоевшую пыльную форму на джинсы и мягкую толстовку. Сбросить тяжесть ответственности с плеч и вернуть себе свой, нормальный, а не звериный взгляд, что встречал в зеркале в последние полтора года. Сделать все, чтобы не испугать, не оттолкнуть от себя дорогого человека, чтобы не потерять его, это — главный страх Олега. Вот поэтому он и не говорит Сереже точную дату и время своего приезда и не ждет его, конечно, в Левашово.              Но Сережа не был бы Сережей, Разумом, не просто IT гением, а хакером-гением, если бы не попытался взломать базу министерства и узнать, когда именно Волков возвращается, и не приперся встречать его в аэропорт. Наверное, если не лукавить, Олег бы даже обиделся, если бы, глядя на стремительно надвигающийся на них родной Питер, не услышал писк телефона и не увидел на экране короткое «я жду тебя на парковке. Не задерживайся!». Сердце пропускает удар, а настроение тут же подскакивает до небес. Только вот…              Самолет, груженный людьми и вещами, тяжело плюхается, тащится по посадочной, урча утробно, словно усталый голодный тигр, мимо пролетают сигнальные столбики и другие самолеты, запаркованные на соседней полосе. Замирает, наконец, на самом краю, у пожарной будки, затихает. Военные один за другим споро покидают железное, надоевшее до чертиков нутро и направляются к уже ожидающему их автобусу, прихватив личные вещи — общим барахлом: палатками, снаряжением, оружием и прочим займутся уже службы обеспечения, — перешучиваясь и пересмеиваясь. Олег же кидается к газону, окаймляющему полосу, не обращая никакого внимания на окрики Шурки, Пашки и Георгия, уже загрузившихся в транспорт и, словно тушканчики из норок, выглядывающих из окон теперь:              — Волк! Волков! Командир, что, сплохело, что ли?              Он склоняется к земле. Нет, ему не плохо, хотя и не сказать чтобы очень хорошо, конечно, он рад, счастлив, что увидит Сережу сейчас, вот уже минут через десять, а не через несколько часов, как предполагал, но все не так, как он задумывал. Он в пыли, от него воняет, он заросший и дикий, взгляд все еще принадлежит убийце Волку, а не «милому Волче», а главное… Главное, что Олег не подготовился к встрече с Сережей, как планировал. Он думал, что приготовит ему какой-нибудь десерт, сам, своими руками, Разум обожает сладкое и стряпню Олега, а тут было бы комбо два в одном, — Олег как раз освоил чак-чак, готовил для ребят в минуты затишья, пока они ждали переброски с одной базы на другую, а то что он как не татарин, — и купил бы Сереже цветов. Самых красивых, самых роскошных, не то чтобы Сережа фанател по растениям, но вот захотелось, а теперь ни чак-чака, ни…              Это вышибло его из колеи спокойствия, сломало весь кайф от возвращения на Родину, даже начало нехорошо потряхивать, словно это была ужас какая трагедия, впрочем, он ее таковой и считал, и Олег уже был на грани нехорошей паники, обычно оканчивающейся нехорошим же взрывом: дракой, битьем окружающих предметов до крови или еще чем-то подобным, как он вдруг вспомнил старый советский фильм, что недавно совсем они смотрели на базе — «Офицеры». И тут же отпустило, когда решение нашлось само собой. Теперь, как Варрава, Олег ожесточенно, загребая обеими руками, рвет с корнями, с травой, без разбору высокие яркие цветы, названия которых он не знает, мелкие ромашки, что-то ярко-пахнущее и желтое, вроде как это полынь, но он не уверен, складывает все это в неопрятный веник — букет, — отрывая слишком длинные стебли и испачканные в земле корни прямо зубами, радуясь, что в Левашово, как обычно, бардак и некошено, видимо, с начала лета.              Во рту горько, когда он садится в автобус со своей добычей, но эта горечь победы, а не поражения. Мужики молчат, Шурка хлопает по подголовнику сиденья водителя, чтобы тот трогал, автобус споро катит к зданию аэродрома. Выгружаются, проходят через пустой — как же им свезло! — зал прилета, чеканя шаг, вытряхиваются на парковку.              — Такси, что ли, надо заказывать… Опять ведь сдерут три шкуры, такая, мать ее даль, а, — ворчит Пашка, доставая мобильный. Олег высматривает на парковке машину с шашечками или яркой надписью «Таксовичкова», Сережа ведь явно приехал на такси, не на автобусе же — в них его часто укачивало — и вряд ли на электричке, не перся же он от платформы по такой жаре.              Рыжая макушка обнаруживается неподалеку, у какой-то темной, неприметной тачки, припаркованной рядом с огромным джипом. Олег небрежно кивает товарищам — если он подаст им сейчас руку, то это будет просто пиздец, так его колотит, — говорит, что сообщит, когда им собираться подписывать документы, чтобы полностью закрыть их командировку, и бежит по парковке, сжимая судорожно бьющий по лицу и одурительно пахнущий травяно-цветочный букет.              — Олег, — Сережа встречает его как всегда лукавой самоуверенной полуулыбочкой, отлипает от капота авто, на котором сидел по-хозяйски, облизывает губы. — Предвосхищая твои вопросы: да, я влез в вашу базу. И нет, я не купил нам машину, это Славкина, помнишь, моего помощника-программера? Он любезно дал тебя встретить... Кстати, я не говорил тебе, я не помню, я же сдал на права. А еще я купил одну картину, репродукцию, правда, но тебе понравится. А еще я тут познакомился с одним ментом, и он сказал, что мне…              Олег стоит тупо пялится на Сережу, воздуха не хватает, голова кружится, как его учили военврачи, он пытается делать глубокие вдохи, считает до сотни и обратно. Какие права, какие картины, какой, мать его, мент, это ничего не имеет значения сейчас! Ему похуй, реально, на все, кроме того, как блестят у Сережи глаза, как отросли его солнечные волосы, как он… Как он стискивает нервно подол фиолетовой толстовки, как облизывает губы, переводя дыхание.              — Сережка, — голос пропадает, выходит сиплый хрип, Олег преодолевает разделяющее их расстояние, швыряет букет на капот и стискивает Сережу в объятиях, так, что у него должны кости затрещать. Сердце несется вскачь, пульс под двести, голова разрывается напряжением, все на пределе, обострено, все чувства, хочется орать и плакать, и… Его так не накрывало, даже когда их почти прицельно бомбили пару месяцев назад. Они с Сережей не виделись почти восемь месяцев, и то тогда был всего один день и полночи, а теперь вот он тут, горячий, настоящий, пахнущий одеколоном, красками и чем-то сладким, жвачкой, наверное, или газировкой. — Сереженька, любимый...              Олег утыкается лицом ему в плечо, дышит, как загнанная лошадь, хрипло, натужно. Плевать, что увидят, плевать, что скажут. Только Сережа в его руках — вот что важно. Вот тут вот, сердцем к сердцу. Наконец-то.              — Волче… — Сережа, похоже, едва сдерживает слезы, настолько тихо и рвано звучит его голос. — Олежек… — он гладит Олега по волосам, по плечам, целует в макушку, не требует его отпустить, не жалуется, что Олег давит ему ребра.              Наконец Олега отпускает, он отпускает Сережу, но все же не выпускает его полностью из объятий, просто теперь едва касается талии, облизывает сухие губы, горечь от цветов все еще на языке. Не насмотреться, не надышаться.              — Едем? — Сережа кивает на авто. — Ты совсем измотан, Олег. Давай скорей домой. Умоешься, я закажу ужин. Что ты хочешь? А потом ты как следует выспишься. А я буду смотреть, как ты спишь… Ты так мило спишь обычно.              Сережу тоже, похоже, накрыло, потому что когда он касается лица Олега кончиками пальцев, Олег замечает, что они здорово дрожат. Он ловит руку Сережи, целует в запястье:              — Все хорошо. Я вернулся. Я живой. Твой. Едем домой, да.              Наверное, несмотря на все бумаги, на все приказы, несмотря на то, что они разговаривали, обнимались даже, Сережа только после этих слов осознает, что Олег действительно жив, действительно приехал к нему, потому что из его груди вырывается какой-то сиплый клекот, словно он пытается сдержать рыдание, а потом он бросается с объятиями на Олега и целует, целует жадно везде, куда попадает: в нос, лоб, скулу, губы, подбородок. Теперь Олег гладит его по волосам. Вскоре и Сережа успокаивается, отстраняется, одергивает толстовку, возвращает на лицо ту самую улыбку, отталкивает Олега в сторону:              — Едем все же, — бросает небрежно, кивая куда-то Олегу за спину. — А то, боюсь, твои бойцы получили сейчас куда как более серьезные травмы, чем на вашей войнушке. Не хочется добивать.              Олег оборачивается: неподалеку все еще стоят его ребята, пялятся на них. Только вот на лицах ни грамма ни осуждения, ни, что поражает, удивления, Олег чувствует, как щеки заливает краска, но он решает, что подумает об этом потом, и идет садиться в машину.              Сережа, прихвативший его букет и зарывшийся в него носом, ныряет на водительское, устраивает цветы прямо на торпеде перед собой, заводит мотор. Олег открывает пассажирскую дверь — на сиденье лежит букет темно-алых роз. Сколько штук — не понять, но явно не меньше десятка. Опять начинает накрывать волной нехорошей паники, Олег встряхивает головой, словно пес.              — Садись давай, — командует Сережа, улыбаясь уже нормально, обычно. — И это, кстати, тебе. Глупо, наверное, но мне захотелось. Правда, твой букет куда как круче, не догадался я, надо было мне тоже оборвать тут все, пока я тебя два часа ждал, но ладно уж.              Олег осторожно кладет цветы себе на колени, гладит огрубевшими, мозолистыми пальцами нежные лепестки. Дома. Он, наконец, дома. И все хорошо.