Сероволчьи шерстинки

      — Что ты будешь? — Сережа чуть наклоняется к Олегу, протягивает ему свое меню, зачем только, ведь у Олега такой же яркий заламинированный листок в руках, наверное, просто хочет прочувствовать, что Олег — вот тут, рядом, что он не чудится, что он не морок, не призрак, а живой, разгоряченный, щурящийся от лучей французского солнца голодный Волче, с которым можно говорить, до которого можно дотронуться. Олег непроизвольно склоняется к Сереже, так, что они соприкасаются висками теперь, но тут можно, тут на них всем плевать, пальцем никто тыкать не будет, а Олегу тоже нужно почувствовать, что он не умер в песках Сирии, а действительно остался жив, цел, что его дождались и увезли на Лазурный берег, чтобы жить, отдыхать и любить.              — А что у них есть? Если честно, я по-французски знаю только пару слов, «мерси» и «пардон» — весь мой запас, — Олег выучил кучу арабских диалектов, с английским на «ты», но вот все остальное… Хотя Сережа, вроде бы, тоже не особый полиглот.              — Ммм… — Сережа трется виском о висок Олега, щурясь, словно кот, читает меню, смешно шевеля губами. — Супы. Пироги. Морепродукты. Десерты. — Список блюд невелик, но до нормального ресторана они, измученные долгим купанием, — дорвались до настоящего теплого моря, — просто не дошли бы, слишком проголодались, пришлось свернуть в узкий переулочек и устроиться в первом попавшемся маленьком семейном кафе.              — Тогда мне суп, — Олег супов не ел уже, — нормальных супов, а не баланды, которой частенько кормили в походах, собранной из всего, что ползало, бегало и можно было прожевать, — очень давно.              Сережа кивает, отмечает что-то пальцем в меню, кивком зовет официанта, замершего в дверях кафе, — они устроились за уличным столиком, чтобы продувало, да и вообще, в помещениях и дома успеют насидеться, — делает заказ, перемежая английские слова с исковерканными французскими названиями. Потом опять прижимается к Олегу тесно, целиком: виском, плечом, бедром. Олег кладет руку ему на предплечье, пожимает его: тут, я тут, никуда не денусь.              Они молчат, пока не приносят еду, но им и не нужны слова, они обходились и раньше без них, даже когда были далеко друг от друга, одними мыслями, редкими письмами и снами. А теперь у них есть еще и касания, улыбки, выдохи — чертовски много!              Молча и обедают, Олег наслаждается супом и пирогом с анчоусами, вином, бархатисто-сладким и прохладным, десертом — чем-то воздушно-сливочным. Сережа мажется кремом, Олег стирает сливки у него с лица кончиком пальца, сует палец в рот машинально, удовлетворенно замечает, как у Сережи срывается дыхание на доли секунды и расширяются зрачки.              — Писсаладьер, буйабес, профитроли… Помнишь, мы когда-то даже не знали, что это такое, — Сережа выравнивает дыхание, откидывается на спинку плетеного кресла, потягивает лениво вино, щурится, видимо, не спасают понтовые с оранжевыми стеклами солнечные очки, купленные на набережной, Олег любуется им, таким вот спокойным, уверенным, расслабленным, вспоминает то, о чем говорит Сережа, фыркает смехом:              — Помню, очень хорошо помню наш первый раз: на Невском «Палкинъ», и ты такой роскошный в своем поношенном пиджаке, оставшемся с выпускного, пытаешься понять, что такое «консоме», а я пытаюсь не сдохнуть от напряжения из-за важности момента. И от того, что мне брюки жали твои, а своих приличных у меня тогда не оказалось…              Сколько лет назад это было? Десять, даже больше, наверное. Сережа тогда только-только воплотил в жизнь свою крутую идею насчет совершенно новой соцсети, заработал первые крупные деньги, познал, что значит быть успешным, но еще не научился им быть. Не научился еще копить, распределять, вкладывать, просто тратил внезапно свалившееся на голову богатство, как ему думалось, было правильным: завалил дом сладостями, купил новый ноутбук, Олегу — крутую дизайнерскую кожанку и потащил его в самый крутой ресторан Питера, чтобы, как большие, отметить первую настоящую прибыль самым дорогим вином и едой.              — О да, мы с тобой тогда выбрали курицу, кажется, и что-то грибное, вроде бы жюльен, потому что не могли понять, что там в меню вообще написано. И ты еще сказал, что обязательно научишься делать сам такое, потому что глупо тратить большие деньги на то, что можно сделать дома. А я тогда тебя разочаровал, сказав, что из той мыши, что у нас висит в холодильнике, ничего такого не получится, да и повар из тебя так себе, а ты обиделся и дулся потом еще неделю, — Сережа улыбается, допивает вино, запрокидывая голову, открывая горло, показывая кадык, Олегу хочется сейчас податься вперед, слизнуть с бархатной Сережиной кожи блестящую капельку пота, горьковато-солоноватого, перебить вкус сладкого десерта, но он сдерживается, лишь тоже допивает вино из бокала, усмехается:              — Да. А потом принялся учиться готовить что-то покруче жареной картошки и макарон с кетчупом, чтобы доказать, что не так уж я и плох. И, вроде как, научился… — он смотрит на Сережу вопросительно, Сережа строит задумчивое выражение лица, неопределенно поводит рукой, а потом кивает, улыбаясь. Олег все же тянется к нему и целует в скулу, Сережа мурчит, как довольный жизнью кот…              Они возвращаются к дневному разговору уже поздно вечером, валяясь на разворошенной постели, причем Олег лежит ногами к изголовью, а Сережа — вовсе поперек, устроившись головой у Олега на животе. Олег ласково перебирает влажные растрепанные Сережины волосы, заставляя его опять жмуриться и даже мурчать тихонько. Прохладно из-за прогремевшей недавно грозы и от ветерка, скользящего по мокрой от пота коже, но встать, чтобы закрыть балконную дверь, через которую врывается свежий морской воздух, слишком лень, Олег пытается вытащить из-под себя скомканное покрывало.              — Что ты ерзаешь? — Сережа поворачивается, приподнимается на локте, ловит Олегов взгляд. — Замерз, что ли?              Олег угукает, говорить тоже слишком лень, все же достает покрывало, но Сережа не дает ему укрыться, отбрасывает тряпку в сторону, отняв ее у Олега, подползает ближе, устраивается на груди, облепляет руками и ногами, как большой спрут, тычется носом в шею:              — Я тебя согрею. Собой…              Затея сомнительная, потому что из них двоих обычно Олег пышет жаром, словно печка, даже в тридцатиградусный мороз, а у Сережи чаще всего ноги и руки ледяные, как у лягушки, но Олег не протестует, конечно же, лишь обнимает Сережу в ответ, целует в рыжую макушку. Опять вспоминается первый раз, но уже другой, не про ресторан, и щеки непроизвольно начинают гореть, несмотря на то, чем они только что занимались. Олег ерзает, шумно выдыхает, чувствуя, как напрягается внизу живота, под бедром Сережи, устроенном ровнехонько на члене Олега.              — Согрелся? — шепчет-мурчит Сережа куда-то в скулу, ползет рукой по животу, играючи царапает около пупка, заставляя напрячься мышцы. Олег только и может что сипло выдохнуть «да» и провалиться в воспоминания еще глубже, тем более что Сережа подкрепляет их яркость физическим воздействием: целует в шею, прикусывая кожу, трется бедром о бедро, сжимает между пальцами сосок.              В одной постели они оказывались частенько: маленькими, когда за окном громыхала гроза, и спать пусть даже на стоящих рядом кроватях, но все же врозь было невозможно. Чуть повзрослевшими — в летнем лагере, когда они сдвинули постели и устроили себе настоящую отдельную «квартиру», натянув на металлические спинки простыни наподобие полога от сжирающих чуть ли не заживо комаров. Совсем уже взрослыми — у кого-то из Олеговых знакомых на вписке, диванные пружины так и норовили пробить бок и печень, Олег все укладывал Сережу на себя в ту ночь, чтобы ему было поудобнее, не так жестко. Но никогда эти совместные ночевки не переходили во что-то больше, даже в простые ласки, хотя и Олег, и Сережа знали, что они друг для друга уже куда как больше, чем просто друзья, до одного момента…              В квартире Олега холодно ужасно: в окна, хоть и затыканные ватой и заклеенные бумагой, надувает холодного воздуха с залива, а батареи ледяные из-за аварии на теплосети. Сережа, приехавший к Олегу в Питер из Москвы на каникулы, потрошит шкаф Волкова и закутывается аж в три свитера и плед и все равно дрожит на диване, не помогают согреться ни ужин, ни даже купленный Олегом недорогой, но здорово бьющий по мозгам и сосудам коньяк. И, конечно, спать в разных постелях — гарантированно замерзнуть насмерть.              Олег заставляет Сережу надеть на ночь кроме футболки еще и свою толстовку, накидывает на него три одеяла, а потом сам юркает в получившуюся берлогу, залезает чуть ли не с головой. Обнимает Сережу привычно со спины, притягивает, изгибает по себе, прилепляется грудью к его лопаткам, пахом — к ягодицам, переплетает ноги, ступнями прижимается к ледяным пяткам…              Сережа опускается губами к ключицам, целует уже там, рука по-хозяйски сжимает член, вырывая у Олега хриплый стон и возвращая его в реальность. Он толкается в ласкающую ладонь, облизывает губы:              — Сереж… — шепчет глухо, с шумом втягивает воздух сквозь сжатые зубы: тело отозвалось моментально и остро, и возбуждение опять накрывает с головой. Сережа отрывается от соска, с которым играет языком и зубами, хитро прищуривается:              — Мм? Мне прекратить?..              Олег мотает головой с очередным стоном, кое-как берет себя в руки:              — Н-нет. Просто я вспомнил… другой наш первый раз…              Сережа усмехается, сжимает член сильнее, оглаживает кончиком большого пальца уже влажную головку:              — Надеюсь, это приятное воспоминание…              В ответ Олег лишь может простонать что-то неразборчиво, потому что Сережа скользит ладонью дальше, между бедер, сжимает мошонку, заставляя яйца поджаться и развести ноги шире, умоляя о продолжении. А сознание опять уплывает в прошлое…              Они лежат в позе ложечек, Сережа не двигается и, Олег с удивлением это замечает, кажется, даже дышит вполсилы. Зато сердце его бьется — Олег кладет руку ему на грудь и под его ладонью частый-частый ритм — как у кролика. А еще он ежится, когда Олег ерзает, чтобы прижаться теснее. И это… странно?              — Сереж? — Олег шепчет ему куда-то в макушку, замерев и не зная, не стоит ли убрать руки, хотя раньше у него не возникало никогда такого вопроса. Сережа молчит, сопит шумно, уткнувшись в подушку. И Олега накрывает волна какой-то нехорошей паники. Что не так? Что случилось? Ему не приходится долго мучиться, потому что Сережа хрипло и рвано как-то стонет, а потом резко поворачивается, заезжая Олегу локтем под дых, и шепчет прямо в губы, пока Олег жадно хватает воздух, «поцелуй меня».              Они целовались ранее. И в шутку, и всерьез пару раз, но тогда в обоих было столько алкоголя, что… А сейчас они трезвы, и Сережина просьба словно обухом по голове. Олег нервно облизывает губы, а получается, что и Сережины губы лижет, и Сережа подается вперед, прижимается ртом ко рту, стонет. Олег непроизвольно стискивает его в объятиях, осторожно целует, пробуя, приноравливаясь, Сережа вытягивается шнурочком, прижимается пахом к низу Олегова живота, и Олег понимает, что друг возбужден.              — Олег… — Сережа совсем другой, непохожий на себя, немного даже пугающий этой открытостью, раскрепощенностью, руками, царапающими Олеговы плечи, дрожащим от возбуждения голосом. — Я люблю тебя, ты же знаешь. И я знаю, что я тебе тоже нравлюсь. И я хочу, чтобы мы… — он недоговаривает, но Олег и так все понимает по мурашкам на Сережином теле, по рваному дыханию, по всхлипам, вырывающимся из горла, когда Олег запускает руки под толстовку и футболку и гладит Сережину спину: выступающие лопатки, поясницу, загривок.              — Ты уверен? — Олег должен спросить, потому что это действительно очень неожиданно, чтобы потом обоим не было больно, некомфортно, чтобы не разрушить то, что у них уже есть: их дружбу. Больше, чем дружбу.              — Да, черт возьми! — Сережа толкается членом в его живот, трется о него, кусает и тянет за нижнюю губу, Олег даже не протестует, лишь ворчит что-то. — Я очень тебя хочу. Я для этого сюда и приехал, чтобы мы с тобой, наконец…              Олег больше ничего не спрашивает, не выясняет, лишь заваливает Сережу на спину и жадно его целует, сминая все Сережины слова и уговоры. Он тоже хочет, давно, сильно, но все никак не мог решиться предложить, не был уверен, что Сереже хочется того же, что ему это нужно, а теперь уж он не тормознет, когда ему дали зеленый свет.              Они возятся торопливо, бестолково, изучая друг друга, направляя, показывая, как хорошо, как нужно, и вскоре становится ужасно жарко. Сережа сначала избавляется от толстовки, потом они оба сбрасывают футболки и белье, и мокрыми от пота телами слипаются, срастаются, становятся единым целым, устроившись на боку лицом друг к другу.              Олег рукой бродит по всему телу Сережи, останавливается на его члене в конце концов, примеряется, как лучше, обхватывает ствол, пальцем ласкает влажную головку, открывая ее, Сережа издает сдавленный рык и зеркалит движения Олега. Они быстро находят общий ритм и ласкают друг друга так, словно проделывали это уже сотни раз: уверенно, правильно, в едином движении, подогревая наслаждение жадными поцелуями. Сережа кончает первым, — Олег чувствует, как его сперма выплескивается им на животы, — скулит глухо, пряча лицо у Олега на плече. Олег догоняет его быстро, рычит, закусив губу, всего трясет, от макушки до пяток словно прошибает разряд. А потом все тело обмякает, куда-то уносит, словно по волнам, но Олег находит в себе силы, чтобы обнять Сережу, устроить его у себя на груди и натянуть на них обоих одеяло, сброшенное в процессе…              Олег реальный кончает одновременно с Олегом из воспоминаний, сочетание настоящей руки Сережи на члене и стона Сережи из прошлого буквально взрывает все органы чувств. Олега колотит, он рычит глухо, впиваясь ногтями в плечо Сережи, мечется по постели, пока не замирает, шумно дыша, мокрый весь, постель тоже мокрая.              — Черт возьми… — шепчет сорванным голосом. Во рту сухо, в голове — пусто. Перед глазами картинки из юности смешиваются с картинками нынешнего: плывущим куда-то потолком, размытой фигурой Сережи, идущего по комнате, развратно покачивая бедрами.              — Держи, — взгляд фокусируется на чем-то ярко-желтом, Олег с трудом осознает, что это стакан с соком. Берет его дрожащей рукой, жадно пьет, почти не поднимаясь от постели, и обливается сладким липким, рычит раздраженно. Сережа забирает у него посуду, слизывает капли, язык проходит по груди и шее быстро-быстро. Олег стискивает Сережу в объятиях, укладывает на себя, тянет на них одеяло. Уже засыпая, он думает, что завтра надо приготовить будет на обед жюльен…