Сероволчьи шерстинки

      — Знаешь, о чем я жалею? — Сережа поджимает ноги, чтобы накатывающие волны не лизали его голые пятки: он не любит теперь прикосновения, ничьи не любит, и до этого-то не особо любил, разве что Олега, но теперь и с ним, как с морем вот — дозированно. Олег, впрочем, и не настаивает, он все понимает, личное пространство уважает, потому отсутствие ласки от Сережи компенсирует лаской моря: напротив, придвигается к краю шезлонга, что стоит у самой кромки воды, опускает ноги. Волна лижет ступни, снимает гудящую усталость, целый день Олег с Сережей просто бродили по окрестностям Канкуна, не пытаясь прийти к какой-то конечной цели, просто скидывали накопившуюся за время этого вынужденного ничегонеделания энергию или наоборот, хотели ее набраться — так и не поняли. Жаль, что нельзя чтобы море раз — и смыло все, что чернотой лежит на душе и на сердце, забрало, унесло в глубину. Не только у Олега, но и у Сережи, у Сережи даже, наверное, больше…              — О чем? — Олег шепчет хрипло, потом ловит Сережин взгляд, приподнимает вопросительно брови: не уверен, что Сережа услышал его реплику, шум прибоя становится все громче, а Олег теперь… Сережа поводит плечом, отворачивается, Олег смотрит на него, а Сережа теперь смотрит на море. И молчит.              Зачем спрашивал? Чтобы Олег начал гадать и выдвигать варианты? Да, он может накидать сотню вещей, о которых Сережа, вероятно, жалеет. Вещей и… существ. Сережа может жалеть о смерти Марго, и наверняка очень жалеет, может жалеть о том, что потерял свой бизнес, свое детище. Может — хотя вряд ли — жалеть о том, что не добил Игоря. Нет, об этом пожалел бы Птица и — он и жалеет! — сам Олег. Сережа может даже пожалеть, наверное, что пока был под гнетом Птицы, сжигал людей. Может пожалеть… Он жалеет об этом, но Олег запретил ему об этом говорить раз и навсегда под страхом вечного разрыва их отношений, что стрелял в Волкова. Олег может назвать сотню вещей и существ, но он не будет: раз Сережа сказал «А», то пусть и…              Сережа молчит, смотрит на воду, Олег прищуривается, присматривается: на Сереже темные очки, но сбоку видны его глаза, он моргает часто-часто, темные — удивительно темные для рыжеволосого парня — ресницы бьются, словно бабочки, что-то блестит на их краях. Сережа плачет?.. Олег вцепляется до боли в край шезлонга, тут же отдергивает руку: занозу посадил. Приличная такая щепка впилась в ладонь, вот тебе и дорогое жилье, вот тебе и сервис по высшему классу — доски подшлифовать толком не могут! Олег выкусывает занозу из ладони зубами, порыкивая.              Он успевает достать щепку, зализать рану, дотянуться до столика с напитками, налить себе теплого и противного уже сока из графина в стакан, выпить, забыть, о чем спрашивал Сережа…              — О том, что… тогда, когда я… когда меня… Что пропали мои вещи…              Олег замирает, когда он заговаривает вновь.              — Вещи?.. — слова даются с трудом. Вроде уже восстановился, врач сказал, что все в норме, насколько оно может быть в норме после такого, а голос опять пропадает, комок какой-то в горле, в груди, давит, заставляет напрягаться, Олег тянется к сигаретам. Да, не лучший способ подлечивать растерзанные пулями легкие, но что уж теперь.              — Да, — Сережа встряхивает короткими неровно подстриженными — «обрежь их, Олег, я криворукий, а надо же как-то конспирироваться нам» — волосами, облизывает губы. Тянется к руке Олега, перехватывает за запястье, тянет к себе руку с сигаретой, делает затяжку, выдыхает дым, отпускает. Он, вообще-то, не курит, что на него нашло сейчас? Ностальгия? Так он и раньше не курил. Думает, что это помогает от боли? Да ничего подобного! Олег слизывает с фильтра Сережин вкус, пока он не успел перекрыться дымом. — Не те, что… Ну не технику, не картины и прочее, роскошь всю эту. Даже не бизнес... А те, из прошлого, помнишь, у меня была коробка?.. — Сережа смотрит на Олега пристально, даже через очки темные видно, что не моргает сейчас. Так важен Олегов ответ?..              Олег тушит сигарету, не глядя, в пепельнице, кивает: помнит, конечно, у него самого имеется такая коробка с драгоценностями его детства и юности, с памятью. А может и не «есть», а тоже «была», столько лет прошло, столько воды утекло, столько всего случилось, хотя он и оставлял ее в надежном месте.              — Вот. О ней жалею, — заканчивает Сережа, потягивается, потом ударяет с какой-то злобой по краю лежака. — Идем в дом, есть хочу!              Олег молча поднимается, идет за Сережей, надо что-то приготовить. Или лучше заказать, рука тоже болит, и он неспособен на кулинарные шедевры сейчас.       

***

      Разговор не выходит у него из головы потом еще долго, и первым, что Олег делает, когда они прилетают в Питер, чтобы начать новую — на самом деле, старую, что изменится, если Сережа решил такое, но Олегу плевать, он готов на любую, лишь бы рядом с Сережей, — жизнь, после того как они находят квартиру и кое-как обустраиваются в ней, — едет к старому другу. Ну как другу…              Нет, наверное, такого человека, которого Олег мог бы назвать другом. Сережа разве что, но после всего, что случилось, после всего, что он с Олегом сделал, а Олег ему так до конца и не простил, он не друг, а… Как можно оставаться после этого друзьями? Вот именно, никак. Сережа, он не друг… Просто без него Олегу невозможно: без того, чтобы видеть его, обонять, осязать. Целоваться с ним, заниматься сексом. Любовью. Ругаться до разбитых тарелок, драться до разбитых носов. Изучать окрестности Канкуна, изучать заново друг друга. Валяться на пляже. Мазать друг друга мазью от ожогов и мазать друг другу по утрам тосты джемом. Засыпать в обнимку на диване в гостиной, потому что в разных комнатах и по отдельности невозможно. Потому что кошмары и потому что невозможно просто, надо, чтобы рядом…              Нет у Олега друзей, и едет он не к другу, а к хорошему знакомому, которому многим обязан, и который и сам обязан Олегу тоже многим, хотя сейчас счет сравнялся, наверное. На счастье Олега, за эти годы Игрок не сменил ни номера телефона, ни адреса, и организовать встречу не составило особого труда. Привычный бар на Лиговке, три ступеньки в подвал, старый добрый рок убаюкивает, усыпляет бдительность и страх.              — Здорово, Волк! — Игрок поднимается из-за стола, чуть не сбивая разросшимся животом стоящую перед ним пивную кружку, тянет для приветствия лапищу. Олег жмет ее, глядя на старого знакомого: раздобревшего, размякшего, растекшегося, похожего на обожравшегося сметаны кота, сдал, Игрок, похоже. Но едва он ощущает, как стискивает чужая рука его ладонь, понимает, что ошибся: не сдал, совсем нет. От этого радостно, не потому, что Игрок может еще пригодиться, хотя и поэтому — тоже, а просто…              — Здорово, — Олег садится, стараясь удержаться и не потереть занывшую после приветствия руку, машет появившейся в поле зрения официантке, что ему то же самое, что и его собеседнику, и замолкает, не зная, что говорить. О чем можно говорить со старым приятелем после всего, что…              Но Игрок хорош не только в делах, но и в общении: тут же начинает сыпать историями про последний матч Зенита, про то, что с Апрашки куда-то пропали «ты прикинь, Волчара!» все цыгане. Про то, что он ездил на залив недавно и чуть не потонул, потому что лед его едва выдержал. И Олег расслабляется, этому способствует еще и пиво, и слушает Игрока уже с улыбкой и теплом в душе, и ржет над его историями. И понимает, что он действительно вернулся домой, в Питер. Живым.              К его радости еще примешивается то, что Игрок не спрашивает, хотя и знает — все каналы, Олег лично видел, трубили о русском дьяволе и его приспешниках, — ни про спасение Разумовского из тюрьмы, ни про Венецию. Не спрашивает и про то, с чего Волков решил вернуться и где пропадал. Не выясняет, не осуждает, просто слушает, кивает на опустевшие кружки, приподнимает вверх кустистую бровь:              — Еще по одной?              Олег соглашается, уходит в туалет, возвращается — пиво уже принесли, он делает несколько глотков, а потом спрашивает о том, за чем собственно и пришел:              — Слушай, а мои вещи целы? — он не очень-то рассчитывает на успех: столько лет, и он был объявлен погибшим неоднократно, и Игрок не был обязан, это просто по старому знакомству, так что он мог давно все выбросить.              — Конечно, — Игрок кивает, кивает быстро-быстро, как китайский болванчик, а потом говорит то, что заставляет Олега все же мысленно перевести Игрока в ранг друзей: — Все в целости и в полной сохранности, ты же попросил.              Они вместе едут в то место, что Игрок называет своей «сокровищницей» — в небольшой проржавевший ангар на окраине города, где-то в Купчаге, кто мимо пройдет, ни о чем даже и не подумает, а внутри…              — Устраивайся. Я сейчас… — Игрок предлагает присесть на роскошный, совершенно чужеродный среди проржавевших кривых стеллажей, заполненных чем-то, о чем Олег не хочет знать, что Игрок тут прячет, и запчастей для самых разных авто и не только, диванчик, предлагает еще пива или виски — «У тебя тут бар, что ли?» «Конечно, а почему бы и нет?» — и уходит за вещами Олега. А Олег сидит и думает, что делать дальше и стоит ли вообще что-то делать: до того идея была хороша, а теперь кажется бредом… — Вот, — Игрок ставит ему на колени коробку из-под обуви. — Пойду все же за вискарем сползаю. — И оставляет Олега опять одного, тактичный, мать его.              Олег долго решается открыть коробку, потому что там то, что… От чего он бежал, что приказывал себе забыть. Не потому, что воспоминания были неприятными, нет, напротив, они были слишком приятными, и сначала он не хотел, чтобы на них сыграли, а потом… Потом он заставлял себя постепенно избавляться от них, думая, что не имеет на них никакого права, на них и на счастье, на светлую память. А потом все так закрутилось, что они вообще перестали что-то значить, все вычеркнула чернота настоящего.              Он решительно откидывает крышку — и его накрывает, память возвращается сразу же, словно и не пытался он загонять все вглубь, словно и не было этих лет и событий, что стерли прошлое. На самом верху фото, помятое, немного выгоревшее, захватанное, потому что Олег часто раньше смотрел на него: он и Сережа на выпускном, счастливые, улыбающиеся. У Сережи прядка упала на лицо, через секунду после того, как будет сделан этот кадр, Олег потянется, чтобы убрать эту прядку, а Сережа перехватит его руку и поцелует запястье, а потом они поцелуются уже в губы, первый раз по-настоящему. Олег берет фото в руки, разглядывает пристально, изображение плывет, размывается, Олег понимает: он плачет, стирает непроизвольно выступившие слезы.              Больше всего в коробке снимков, уже побледневших от времени, мятых, россыпью, без альбомов. А еще Сережины рисунки, какие-то билеты в кино и на аттракционы, игрушки из киндеров, кривая глиняная статуэтка, то ли воин, то ли орангутан, что Сережа сделал в седьмом классе и вручил Олегу «талисманом на вечные победы во всем». Книга, что Сережа сказал ему прочитать, когда они окончили школу, что-то про монахов и искусство, а Олег так и не прочел. И еще сотня мелких предметов, какие-то фенечки, фантики, записочки, пробки от вина, наклейки, что Олег даже не знал, зачем надо было хранить, но что были его юностью, жизнью, когда все было еще так легко и светло.              Он хрипло выдыхает, прикладывает машинально руку к груди — ноет, — отставляет коробку в сторону. Хорошо, что он не оставил вещи у Сережи, когда уходил в армию на контракт: Сережа не сохранил бы их, и тогда все, вся память бы пропала. А еще потому что… Это было Олегово, только его, его воспоминания, его прошлое.              Игрока нет долго, он возвращается, когда Олег уже по нескольку раз успевает переложить все из коробки на диван и вернуть на место, протягивает бокал, виски плещется на дне, погромыхивает лед:              — Забирать будешь?              Олег косится на коробку, потом делает глоток и отрицательно качает головой:              — Если можно, то нет. Пусть побудет у тебя. Тут, — у него до сих пор нет нормального дома, квартиру, купленную давно по случаю, он превратил в оружейный склад, а у Сережи... Лучше пусть все будет у Игрока, — надежнее. Кстати, сканера у тебя здесь, случайно, не имеется?..       

***

      Сережи нет на квартире, и это Олегу на руку, потому что он до сих пор не уверен, что это хорошая идея — вернуть Сереже его память, потому что ни до, ни после того раза почти полтора года назад он не заводил разговоров на эту тему. Может, не так уж он и жалел о потерянном, может, у него не было такой острой ностальгии, как у Олега. Может, прошлое не так много для него и значило. А настоящее?..              Олег косится на объемный сверток в своих руках, вздыхает. Оставить и уйти? Или не оставлять, а выкинуть вообще, наплевав на то, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы все это сделать. Надо ли все это Сереже, вся эта чушь, связанная в основном с Олегом? Ругательство срывается с губ: он как глупая школьница сейчас рефлексирует, а нужно просто взять и…              Он не успевает принять решение, что именно ему нужно сделать, как слышит шаги в коридоре — Сережа вернулся. Вернулся и идет сюда, в свой кабинет, и уже так близко, что незаметно выскользнуть, спрятать сверток, а потом избавиться от него нет никакой возможности, а значит, надо просто все оставить на столе и… Принять реакцию Сережи, какой бы она ни была, достойно, даже если он и проебался со своей идеей по полной.              — Олег, — Сережа распахивает дверь кабинета, вздергивает брови. Он никогда не запрещал Олегу бывать здесь, но как-то, едва они только въехали в эту квартиру, установилось, что кабинет и серверная — места обитания Сережи, а гостиная, кухня — Олега, и только спальня — общая. И без особого повода они не заходили на чужую территорию, даже если их присутствие и не было нежелательным.              — Да, я тут, — завернутый в гладкую бумагу сверток, все норовит соскользнуть со стола, но Олег все же пристраивает его на краю, отходит в сторону, поджимает губы, вздергивает подбородок, — кое-что тебе принес.              На лице Сережи удивление, непонимание, на губах — немного снисходительная улыбка. Олег вновь мысленно называет себя идиотом, отходит от стола. Сбежать бы, но это будет совсем уж. Чего он испугался? Сережи? Его реакции? Спать с ним рядом после пяти безжалостных выстрелов почти в упор не боялся, а этого…              — Что это? — Сережа подходит к столу, касается свертка кончиками пальцев, но взять в руки и открыть не спешит. Тоже боится? Чего?..              — Так… мелочь. Ты как-то просто вспоминал про прошлое… Вот! — Олег мысленно отвешивает себе оплеуху. Откуда это косноязычие, откуда это вообще все в нем? Словно подменили! Он же никогда… Нет, бывало, но так давно. Шелест бумаги прерывает самокопание, Сережа развязывает бечевку, раскидывает по сторонам, не думая о порядке, бумагу. И замирает, а потом отшатывается даже, едва видит содержимое, Олег вновь мысленно заряжает себе по щам. Идиот!              — Что это, Олег?.. — Сережа оборачивается, Олег с ужасом замечает, что у него руки и губы дрожат. Сережа зол? Расстроен? Раздосадован, что ему напомнили?.. Олег осторожно делает шаг навстречу, протягивая руки ладонями вверх, то ли защищаться планирует, то ли Сережу успокаивать, если он вдруг… Говорит торопливо, сбивчиво, почти шепотом, голос опять теряется совершенно, как и всегда теперь, когда он нервничает:              — Свитер. Понимаешь, ты тогда сказал про память, про все это… Конечно, я не мог вернуть тебе твоих вещей, но у меня кое-что осталось, фото там, потом там еще немного всякого. И я вот сделал тебе несколько фотографий, я не знаю, нужны ли они тебе, но там Марго, и ты в универе, такой вот… Красивый очень. И я там, но если тебе не надо, я заберу. И еще там фото твоих скульптур, помнишь, ты делал, очень красиво. Я, конечно, мог бы заказать слепки такие же, но не стал. И свитер еще, его пришлось вязать тоже по фото, и мастер, она не очень была уверена, что рисунок вышел один в один, но в целом… — он лепечет что-то глухо, бессвязно, пытаясь не показать, как ему это важно, как он по этому поводу переживает, не показать, как ему хочется получить от Сережи если не благодарность, то... хотя бы, чтобы Сережа улыбнулся. Хотя бы, чтобы не послал к черту. Совсем как когда Олегу было тринадцать, и он выиграл на соревнованиях по бегу набор акварели и альбом и, — они ему были ни к чему совсем, конечно, какой из него художник, — понес все это добро Сереже и мялся также, не зная, как вручить свой сюрприз, подарок, подношение. — Если тебе не… Я зря все, наверное, это…              Сережа смотрит на него, на свитер, всхлипывает как-то судорожно, а потом кидается Олегу на шею, обвивает руками, прячет лицо на шее, замирает. Олег робко обнимает его, гладит дрожащие плечи, спину, чувствует, как намокает ворот водолазки от Сережиных слез. Теперь он вовсе не знает что сказать: такой бурной реакции точно не ожидал, потому только шепчет глухо:              — Серый… Ну что ты, ну… Тихо, ладно… Из-за такой херни...              Взрослые мужики, уже за тридцать, прошли огонь, воду, медные трубы, войну, тюрьму, смерть, безумие, а сейчас вернулись в прошлое, когда эмоции били через край по самому мелкому поводу, когда можно было не скрывать истинных чувств, когда искали друг у друга защиты, помощи, поддержки.              — Я… — Сережа отстраняется, встряхивает волосами, короткая челка падает на глаза, и Олег тянется, чтобы убрать пряди, но Сережа сам загребает ее с лица, облизывает губы. — Такого от тебя я не ожидал. Это слишком…              Олег закусывает губу: слишком по эмоциям? Слишком выбило из колеи? Слишком жестоко? Не нужно было? Проебался, точно! Видимо, его мысли написаны на его лице, потому что Сережа мотает головой и торопливо продолжает:              — Это слишком неожиданно. И я не знаю, что сказать. И… я хочу его померить! Сейчас же! — он вырывается из рук Олега, все еще удерживающих его, на ходу сдирает толстовку, разворачивает свитер, замирает опять, разглядывая смешной, мультяшный узор — совушки и перышки, потом трется о него щекой, натягивает быстро, разглаживает, встает в позу. — И как я тебе? — спрашивает, а Олег проваливается на двадцать лет назад, когда впервые увидел бьющее по глазам и по сердцу сочетание фиолетового и оранжевого.              Смешной, конопатый, рыжий, как из дурацкого мультика про Антошку, мальчишка сидел сгорбившись на подоконнике в коридоре спального корпуса и тихо всхлипывал, вытирая нос рукавами ярко-фиолетового свитера, натянутыми на кулаки. Олег, еще не зная, как его зовут, уже точно решил, что ему нужен этот мальчишка и что он сделает все, чтобы тот больше не плакал. Никогда-никогда. Потом фиолетовый свитер пропал из поля зрения: ветхий, он принадлежал еще Сережиной маме и каким-то странным образом оказался на Сереже, когда его забирали в детдом, растянутый донельзя, он расползся буквально на нитки после одной из стирок, и его пришлось выкинуть.              Но прошло всего пару лет, и он вернулся: в горе гуманитарки, присланной какой-то щедрой европейской страной бедным российским деткам, нашелся свитер-двойник, и, конечно, ни у кого не было сомнений, кому он достанется. А если бы они возникли — Олег бы быстро объяснил, что к чему. В этом свитере Сережа щеголял с седьмого класса до выпускного и даже в универе, хотя тот потерял всяческий товарный вид еще на середине своего жизненного пути. Потом в нем было гнездо Марго, а после Сережа сложил его в ту самую коробку, и там он и канул. И теперь вот этот, третий и…              — Ты… — Олег не знает, как выразить все, что сейчас чувствует. Сказать, что Сереже идет, что он очень красивый? Это будет только полуправдой, потому что это вообще все второ-, третьестепенно, главное, что… — Ты такой… мой, — говорит он все же, не придумав ничего лучше и надеясь, что Сережа поймет, что он имеет в виду: не про принадлежность, а про что-то более глубокое. Сережа понимает, улыбается, оглаживает себя по талии вновь, подходит к Олегу, целует робко в скулу, трется щекой о щеку и тихо шепчет:              — Спасибо. Это… самый лучший подарок за последние годы…              Олег чувствует, как распускается узел напряжения, поселившийся между лопаток, и делает глубокий вдох, Сережа берет его за руку, сплетает пальцы, тянет к столу:              — Идем смотреть фотки… Так здорово, что они у тебя сохранились, я, дурак, не отсканировал ничего, а ведь хотел, хотел, но все некогда было. А они и пропали…              Они разбирают вместе напечатанные с Олеговых оригиналов фотографии, Сережа смеется с себя, важного такого, в костюме, при галстуке, позирующего для иллюстрации статьи в молодежном журнале о победителе конкурса программистов, это фото он присылал Олегу в армию. Сначала умиляются, а потом незаметно друг от друга глотают слезы, разглядывая фото их обоих и Марго, сидящей у Сережи на руке на манер попугая, они оба любили птицу и жалеют о ее гибели. Замирают над фоткой с выпускного, по тому, как Сережа жмется к Олегу, притирается плечом к плечу, Олег понимает, что и друг вспомнил тот вечер и тот поцелуй...              — Я подберу самые лучшие рамки для них, — глухо говорит Сережа, откладывая фото на стол бережно. Про свитер он не говорит ни слова, но Олег уверен, что теперь будет чаще видеть фиолетово-рыжее сочетание. Он осторожно гладит Сережу по спине, от мягкости кашемира приятно покалывает пальцы, Сережа как кот прогибает спину под рукой, урчит. Олег разворачивает его к себе, заставляет посмотреть в глаза, а потом осторожно целует. Сережа вновь обвивает его руками за шею и робко и нежно, как двадцать лет назад, отвечает на поцелуй. Нельзя вернуться в прошлое, но можно вернуть прежние чувства и эмоции, Олегу, кажется, это удалось.