Сероволчьи шерстинки

      — Ну вот, а говорил, что тут весь город видно как на ладони, — Олег хмыкает, вылезая в узкое чердачное окно на крышу и осматриваясь, подает руку Сереже. У Сережи рука прохладная, с тонкими пальцами, Олег каждый раз робеет, когда касается ее, боится, не сломать бы, не причинить бы боли. Глупо: хватка у Сережи железная, и он не хлюпик, несмотря на его изящный вид, совсем нет. Вот и сейчас он крепко ухватывается за руку Олега, подтягивается на раме.              — Кто говорил? — спрашивает, тоже выбираясь на крышу, крутит головой. Не дожидаясь Олега, шагает в сторону от окна, к краю, помахивая пакетом, в котором у них припасена бутылка недорогого вина и почему-то лимонное печенье. Крыша грохает под их ногами, металл немного прогибается.              — Да Васька Строгин, — Олег думает, что надо бы что-то подстелить, чтобы не отморозить задницы и не испачкать ржавчиной пусть секонд-хэндовские, но очень стильные, какие-то дизайнерские светлые Сережины джинсы. Можно Олегову куртку, но он предполагал потом ее как истинный кавалер — хрень какая, при чем тут, Сережа же не девчонка! — набросить ему на плечи, вечера и ночи августовские уже прохладные. Олег хмыкает, Сережа брезгливо пальцем проводит по металлу, остается грязный след, Олег решительно снимает косуху. — Погоди, подстелю.              Он едва успевает вытащить сигареты из кармана, как Сережа плюхается на куртку, вытягивает ноги:              — Это он тебе это место подсказал? — болтает ими над пропастью в пять этажей, высунув их за и так не слишком надежное ограждение. Нехорошо сжимается в желудке, Олег уже думает, не утащить ли Сережу с крыши обратно на безопасную землю, но уговаривает себя не быть трусом, остается. Торопливо садится рядом, чтобы плечом к плечу, чтобы, если что, поймать, ставит руку Сереже за спину и даже, как он надеется, незаметно, прихватывает за ветровку. На всякий случай.              — Ага, — закуривает, выпускает дым в темнеющее питерское небо. — Говорил, тут прям все-все, а на самом деле… — дергает плечами, делая еще одну затяжку. Кроме красно-рыжих и бледно-зеленых, утыканных антеннами крыш старых доходных домов не видно почти ничего, лишь вдалеке громадина Исаакия да, если встать, можно рассмотреть шпили Адмиралтейства и Петропавловки. Дерьмо! Хотелось совсем другого, чтобы вдвоем с Сережей над всем городом, как властелины мира.              — Все равно красиво, — Сережа поводит плечом, шуршит пакетом, достает оттуда печенье, разрывает упаковку. — Смотри, закат какой!              Небо и правда очень красивое: яркое, красно-розовое с оранжевыми полосами, будто вдалеке пожар, а с другой стороны уже почти совсем темное. Олег тушит сигарету о подошву берца, кидает окурок за спину, залезает в пакет за вином, ловко ключом открывает бутылку, протягивает Сереже первому:              — Ну раз тебе нравится, тогда за закат?.. — предлагает. Сережа берет бутылку, принюхивается, словно брезгливый кот, Олег цыкает: сам же выбирал, самое дорогое взяли из тех, что могли себе позволить, даже на закуску не осталось.              — За закат, — говорит, наконец, делает глоток, возвращает бутылку Олегу. — Ничего такое, хоть отдает пробкой.              Ой, аристократ, посмотрите на него! Олег это не озвучивает, но усмехается про себя: Сережа не то чтобы строит из себя что-то, нет, он на самом деле вот такой вот, словно из книжки «Принц и нищий», попал не туда, где должен быть, просто порой это выглядит смешно. Для того, кто знает его как облупленного.              Олег делает глоток вина — вино и вино, — облизывает губы, косится на Сережу. Тот сидит прямой как палка, глядит не мигая на стремительно темнеющее небо, хрустит печеньем. Олег переводит взгляд на пачку: осталась пара штук. Что ж, он не жадина, обойдется, у него «барбариска» в кармане завалялась, и сигареты еще есть, «закусит» ими. К тому же он отвык в армейке кусочничать и теперь с трудом впихивает в себя что-то не по расписанию завтрака-обеда-ужина, особенно сладкое.              Армейка… Его звали на контракт, и хоть он сомневался тогда, перед дембелем, отказался, с каждым днем на гражданке теперь все больше склоняется к тому, что это было бы лучшим вариантом: учеба, он это уже понял, это не его, не гражданская — точно. Устраиваться куда-то грузчиком или охранником — ну такое. А тут вроде как и дело неплохое, и платить обещают нормально. Попробовать, что ли? Вот Серый уедет в свою Москву скоро опять, и можно будет позвонить Петровскому, он говорил, у него там выходы на хорошие места есть…              Из мыслей его выдергивает расстроенный громкий выдох, Олег переводит взгляд с собственных растоптанных ботинок на Сережу: он все так же пялится на угасший почти закат, но рука шарит бездумно по пустой уже упаковке печенья. Олег улыбается краешком рта, забирает мусор, пихает в карман куртки, чуть приподнявшись. Нащупывает там «барбариску» и кладет ее в ладонь Сережи. Тот даже не смотрит на Олега, шуршит фантиком. Олег качает головой, делает еще глоток вина, закуривает опять, передав бутылку Сереже.              Вино кончается, когда окончательно темнеет. Сережа трясет бутылкой, сцеживая последние капли прямо себе в рот — Олег шалеет, видя этот высунутый язык и темные от дешевого вина губы, — резюмирует печально:              — Кончилось… — и пытается улечься на крышу.              Олег торопливо хабарит только что закуренную сигарету, пихает ее обратно в пачку, прихватывает Сережу за плечи, заставляет чуть повернуться, чтобы тот оперся на него. Сережа устраивается уютно под рукой Олега, укладывается затылком ему на плечо. Ветер треплет его рыжие волосы, они попадают Олегу в рот, и Олег осторожно отплевывается от них, замирает. Сережа в его руках, такой вот размазанный, спокойный. До ужаса родной. Олег утыкается носом в рыжую макушку, глубоко вдыхает запах: шампунь, металл почему-то и сам Сережа, его собственный аромат, словно полыни или чего-то похожего. Приятно.              Молчат. Сережа, кажется, вообще уснул, так размеренно дышит, посапывает даже, иногда дергается его рука, Олег ловит ее, греет прохладную ладонь в своей. Просто греет, ничего такого, просто как в детстве. Ничего же такого, правда?.. Олег в последнее время не может понять себя, пугается внезапных мыслей, чувств. Наверное, контракт и правда будет хорошим вариантом для него в том числе и для того, чтобы избежать вот этого всего, самокопания, Олег не любит…              — Смотри: звезда падает! — Сережа внезапно вздрагивает, тычет пальцем в небо. — Вон летит!              Звезда? Олег фыркает скептически. Какая звезда в городе может быть? Тут светло от фонарей, домов и вообще, на небе были облака. Наверное, это...              — Самолет какой-нибудь или вертолет, — резюмирует он. Но Сережа упорствует, машет руками:              — Да ты слепой просто! Вот, звезда! Надо желание загадывать!              Олег не хочет его разочаровывать, говоря, что ни одна звезда не может падать так долго, и вообще, это все вино в нем говорит, придумал тоже, лишь выдыхает хрипло:              — Загадывай… — и сам загадывает. Что-то тупое, вроде того, чтобы все было хорошо. Как именно хорошо, что «все» и с кем — не придумывает. Просто все. И у всех.              Сережа молчит, затихает опять, поерзав чуть и устроив голову уже у Олега на груди почти. А потом начинает говорить сбивчиво, как-то глухо, и Олег не может разобрать, переспрашивает «что»?              — Знаешь, что я?..              Олег вспоминает про звезду, перебивает торопливо:              — Не говори, не сбудется! — он не суеверный, да и это не звезда была, но не хотелось бы, чтобы Сережино желание не сбылось от такой вот мелочи, мало ли.              Сережа машет рукой, цепляет Олега по бедру, вызывая по всему телу странные мурашки, фыркает:              — Нет, я не об этом. Я просто думаю, что я бы хотел сделать, когда разбогатею. Я бы хотел построить самое высокое здание в Питере, но не в центре, чтобы не портить виды, а на окраине, но такое высокое, чтобы все было видно, всю округу. И сделать там смотровую площадку, чтобы можно было смотреть на город. А еще — телескоп, чтобы на звезды. И пускать туда всех, кто хочет. Безвоз… Возбез… Даром, короче, — у него заплетается язык, Олег замечает это с удивлением: выпили всего бутылку на двоих. Пора им, наверное, пока Сережу вовсе не развезло, не ночевать же на крыше, а уснет — как его пьяного спускать отсюда?.. — Как тебе… ид… идея?              Олег не успевает ответить, как что-то гремит рядом с ними, в тишине — как канонада, Олег хватает Сережу крепче за плечи — что это? что?! — Сережа ржет, как псих:              — Бля… Бутылка! Зацепил и улетела. Фьють!              Звенит что-то внизу, но совсем близко, видимо, упавшая тара ударилась о какой-то выступающий декор или чей-то балкон. И тут же слышится громкий мужской голос:              — Ах вы говнюки! Опять по крыше шаритесь! Сейчас милицию вызову! Задолбали!              Олег рывком поднимает Сережу, вскакивая сам, подхватывает куртку:              — Идем… — чует, что и правда могут вызвать. А ни ему, ни тем более Сереже лишние траблы с ментами ни к чему. Тянет Сережу к чердачному окну, заставляет бодро перебирать ногами. Сережа топает, как слон, словно не в кедах, а в каменных башмаках, матерится, когда ныряет на чердак. — Куда? — Олег подсвечивает себе телефоном, оттаскивая Сережу от ближайшего выхода, тянет к следующей парадной. Лучше там. Под ногами трещит что-то, они поднимают кучу пыли, Сережа кашляет, ржет, снова кашляет… Вываливаются в парадную, Олег Сережу по лестнице вниз-вниз-скорее. Шаги гулко во дворе-колодце.              — А вид с вашей крыши — говно! — зычно кричит Сережа, голос эхом отдается от стен, загораются несколько окон. Олег хватает Сережу за ветровку, тянет из двора:              — Ты с ума сошел, Серый? Точно накроют! — ржет сам, остановиться не может, но продолжает почти бежать и волочить Сережу за собой. Один двор, через проходной в третий. Пугают кота, что выбегает им прямо под ноги, шипит и стремительно сливается в подвал.              — Ну если правда вид говняный, — Сережа тормозит в очередной темной арке, — они далеко уже от того самого дома, да и кому они нужны, в общем-то, — прислоняется спиной к стене. Олег ставит руки по обе стороны от него, шумно дышит: запыхался, надо меньше курить, боже! — Так как тебе идея?..              Олег трясет головой: какая идея? Вспоминает: небоскреб, телескоп.              — Огонь! Идея — огонь, Серый, — не добавляет: «у тебя все идеи — огонь. И я за любые твои идеи, хоть куда готов, лишь бы с тобой, лишь бы ты…» Не додумывает мысль, наваливается на Сережу всем телом, ведет, словно он разом пьянеет еще больше, хотя на самом деле нет, наоборот, стеклее трезвышка сейчас. — Огонь… — шепчет, но уже не про идею, а про самого Сережу. Огонь, Сережа, ты мой огонь! Пламя, на которое Олег, как мотылек. И никакой контракт это не изменит, не затушит.              Это откровение сбивает дыхание, Олег жадно хватает воздух, смотрит Сереже в глаза, темные сейчас совсем, переводит взгляд на губы — Сережа их облизывает торопливо. «Ол... Олеж,» — слышит хриплый шепот. Прихватывает Сережу за шею, еще сильнее вжимает его в стену — и губами к губам. Замирает. Горячее дыхание обжигает, опаляет, а потом робкое касание языка, и Олег отмирает, прихватывает за нижнюю, тянет верхнюю, целует жадно. Сережа отвечает, его руки на плечах Олега чуть дрожат...              — И все же это была звезда, — они бредут по Лиговке, уже светает, поливальная машина гудит, заставляя отскочить от края тротуара ближе к домам. Олег осознает, что все это время от арки и до настоящего момента, пока они бродили по городу: по Невскому, по Думской, выходили к Неве, смотрели на корабли, потом на Марсовом, где грелись у Вечного огня, он держал Сережу за руку.              — Почему ты так считаешь? — он сжимает чуть сильнее ладонь, сплетает их пальцы, медлит, а потом сует руки себе в карман. Неудобно, но Сережу надо погреть. Сережа усмехается, встряхивает волосами:              — Желание сбылось…              Олег не спрашивает, что там загадал Сережа, и так все понятно, лишь тянет его к себе, чмокает в нос. И понимает: его тоже, все с ними хорошо.