Сероволчьи шерстинки

      Сережа смотрит дико. Олег старается не заглядывать ему в глаза: он не знает, что будет делать, если там, среди голубого, опять мелькнет золото. Не знает. Не хочет даже думать об этом! И молчит. Глупо, наверное…              — Олег, — Сережа повышает голос, в нем звенит металл и немного — истерика. Олегу хочется одновременно поджать хвост и вцепиться в руку, что тянется к двери кладовой: «Нет! Нельзя! Не смей!» — Что ты от меня скрываешь? Мы же договорились больше ничего друг от друга не скрывать! Ты же пообещал!              Чаша весов смещается в сторону истерики: Сережа покрывается некрасивыми красными пятнами, судорожно сжимает кулаки, рвано выдыхает. Олег смотрит на его побелевшие пальцы, на раздувающиеся тонкие ноздри, на подрагивающие нервно губы. Сережа-Сережа, тебе надо всегда и все знать, ты никогда не даешь ни шанса что-то от тебя утаить, тогда как сам…              Сережа отпускает ручку двери, проходит мимо, толкая со всей дури плечом в плечо, раненое — вот сука! — по руке тут же льется боль. Олег трет ключицу инстинктивно, глядя на удаляющуюся прямую спину, обтянутую лиловой футболкой:              — Серый! — кричит вслед, чтобы... Он всегда извиняется, даже когда не виноват, такая у него роль — извиняться. Не сейчас: сейчас он не знает, что хочет сделать, сказать, просто на инстинкте зовет того, кто уходит, «нет, нет, не бросай!». Сережа не оборачивается, грохает — умудряется даже мягкими тапками! — по ступеням лестницы, исчезает наверху.              Олег выдыхает с шумом, долго смотрит на лестницу, потом оборачивается на кладовую, отпирает дверь, ныряет в темноту. Запах окутывает с ног до головы: острый, терпкий. И как Сережа не почуял его, как не понял, что тут скрывает Олег, ведь в коридоре запах тоже ощущается, не так ярко, но все же. Тут же он резкий, сильный, режет ноздри. Олег делает вдох ртом, задыхается, закашливается. Проверяет быстро все ли на месте и — невозможно тут больше! — выскакивает прочь. Запирает кладовую, прислушивается, не идет ли Сережа, если сейчас он спустится, Олег откроет ему тайну и… Будь что будет!              Шум наверху. Олег взлетает стремительно по ступеням, через холл — на улицу, грохает дверью. Успевает увидеть лишь зад красного мерседеса, что, истерично взвизгнув шинами, ярким болидом вылетел за ворота, чуть не сбив правой створки. Она лязгает обиженно о каменную кладку столба, а потом с легким шорохом плавно возвращается на место.              — Блядь! — устало ругается Олег, бредет обратно в дом. Падает на диванчик в холле, трет виски. Как же он заебался! Заебался, словно по канату над пропастью вся эта жизнь — сплошное представление. Говорят, волки в цирке не выступают. Пиздят! Последние годы еще и без страховки.              Эти эмоциональные Сережины качели, когда любой не такой взгляд — и все может полететь к чертям, ладно если будет просто кошачье фырканье и демонстративно запертая дверь спальни, а не желтые искры опять. И не пистолет в дрожащей руке, направленный в твою сторону.              Этот страх, что их найдут, рассекретят, и даже не Гром, не Интерпол, а кто-то еще более жуткий, опасный, как тот, кого Олег зацепил лишь краем глаза, а потом не мог долго спать. А Сережа ведь его не просто увидел, а… принял в себя, был им. Какой след этот кто-то оставил в Сереже? Они до сих пор не знают этого. Это, кстати, тоже причина для страха: что они будут делать, если Он проявится в Сереже?..              Эти попытки узнать друг друга заново, притереться друг к другу иначе, чем раньше. Эти жесткие правила, что Олег поначалу установил: не трогать без позволения, не брать оружия, сообщать, что собираешься делать, — а потом отменял, подчиняясь Сереже, ругая себя за мягкотелость при этом.              Он вообще почти всегда подчинялся Сереже безоговорочно, с самого детства, не парясь по этому поводу нисколько, ведомый так ведомый, он согласен, лишь бы не быть одному. Его собственные решения, принятые без Сережи, выходят боком, так что… Хотя и Сережины решения выходили им боком, и не только боком, но и животом, плечом и…              Странно даже, что сейчас Олег так долго держится, не раскрывая Сереже тайны. А ведь Сережа злится, фырчит, демонстративно закрывается в комнате, что называет почему-то кабинетом, хотя там нет ничего кроме плетеного кресла и огромного кактуса в потертом горшке. Бесит ужасно! А может, поэтому Олег и не говорит — из-за охватившего упрямства сделать что-то наконец не под контролем Сережи.              Не под контролем… Смешно! Сережа может в любой момент взломать — да зачем взламывать? просто взять без спроса — ноутбук Олега, посмотреть историю браузера. Или залезть в его телефон и проверить звонки. Или просто зайти в программу, куда записываются все маршруты их автомобилей, и узнать, куда гонял Олег на прошлой неделе. Олег ждет этого хода Сережи, даже жаждет его: хранить тайну день за днем все тяжелее. А так бы не он облажался, а виноват был бы Сережа, что все открылось раньше времени. Но Сережа этого не делает, а…              — Ну и куда вот он? — спрашивает Олег у очередного кактуса, притулившегося у входной двери. Почему-то из всей растительности в их доме одни кактусы, наверное, стоило бы съездить в магазин, купить хотя бы банальный фикус или что-то такое, с листьями, а не с колючками, колючек им и Сережиных хватает.              Кактус, ожидаемо, молчит. Олег поднимается, косится на двор: поехать за Сережей? Надо бы, но, во-первых, ослиное упрямство, владеющее им в последнее время, а во-вторых, не лучше ли именно сейчас завершить начатое. Не бросить, как отчаянно хочется в глубине души, а именно довести до логического финала. Да, не в срок, что он планировал, а чуть раньше, но сделать это. И открыться уже Сереже, повинившись попутно за все нанесенные обиды.              Олег цыкает, обходит кактус по широкой дуге — от одного взгляда на сантиметровые колючки что-то сжимается внутри — и устремляется обратно, к кладовке. Распахивает решительно дверь и принимается за дело, лишь иногда покашливая от яркого запаха.              Он проводит за своим занятием не меньше двух часов, на город уже опускается темная, непроглядная почти южная ночь, а Сережи все еще нет. Он даже не звонит, чтобы послать Олега куда подальше. Это одновременно и радует, и нет. Олег борется с собой, чтобы не подняться в «кабинет», не залезть в ноут Сережи, не посмотреть, где его машина, как же хорошо, что они два параноика и поставили маячки. Ну Сережа же большой мальчик, он в себе, насколько это можно сказать про Сережу, ему нужно личное пространство. Не обязательно бежать за ним!              Олег жует фильтр сигареты, забыв поджечь ее, поднимается наверх, залезает в программу слежки. Через пять минут он уже выводит свою тачку на улицу, оставляя за спиной темный практически, лишь в одном окне горит мягкий свет, дом.              Сережа, на счастье Олега, не успевает сменить локацию, находится там, где показывал маячок: на побережье, далеко за городом. Красный мерседес брошен на шоссе, даже не заперт, стоит раскорякой на обочине, но кто тронет, кому надо, тут ни одной живой души многие километры. Джип Олег пристраивает рядом, со стороны движения, прикрывает беззащитный седан.              Волны лижут Сережины ступни, он сидит у самой воды. Неприятно колет в сердце: замерз же! Не заболел бы... Олег садится рядом, косится на Сережу: в руках у него бутылка с чем-то темным, пахнет резко. Ром? Это у Сережи-то, который на что-то крепче вина кривится, словно ему предлагают яд. Олег молча забирает у него из рук бутылку, нюхает содержимое: ром. Делает глоток, потом еще один, молча возвращает бутылку, утирая горечь с губ тыльной стороной ладони. Терпкий запах исходит от нее теперь, едва уловимый, но все же.              Сережа не шевелится, даже не смотрит на Олега, минуту, две. Крутит между пальцев другой руки что-то, Олегу не видно, наверное, камешек или ракушку, а потом со злостью отправляет это что-то в полет, неизвестный предмет тонет с шумным бульком.              — Серый… — Олег все же решается заговорить первым. Он виноват, да. Он виноват. Надо было сказать. Надо было…              — Ты мудак, Олег, знаешь, — Сережа начинает шепотом, но с каждым сказанным словом его голос крепнет, и под конец Олег уже морщится от крика. — Ты такой мудак! Ты обещал мне ничего не скрывать. Мы друг другу обещали! Знаешь, я… Я каждый день корю себя за то, что сделал. Я ненавижу себя за это! Я бы давно… Мне просто не хватает смелости, чтобы… И ты говоришь, что все нормально, что ты снова мне доверяешь, а потом, потом снова начинаешь от меня что-то скрывать. Это так больно, Олег!              Олег сглатывает, опускает повинно голову. Каждое Сережино слово бьет прямо в цель. Нехорошо ноет под ребрами, воздуха не хватает, Олег старается вдыхать медленно, чтобы не зайтись кашлем. Что сделать, как оправдаться? Из-за такой херни столько боли. С чего он думал, что его тайна доставит Сереже удовольствие, а не страдания? Он должен был, обязан был подумать о последствиях! Сережа прав: Олег мудак, не сказать бы грубее.              — Серый… — хочется прижать его к себе, уткнуться носом в рыжую макушку, вдохнуть знакомый сладковато-пряный запах шампуня, почувствовать горячую кожу под руками, но Олег не считает себя достойным сейчас. — Сережа, я… — он мнется, не зная, куда девать руки, трет себя по бедрам, смотрит на темную воду, с легким плеском набегающую на берег к самым их ногам, у Олега мокасины тоже уже мокрые. — Прости…              Разве можно одним «прости» загладить причиненную боль? Сережа вот пытается постоянно сделать это, и хоть Олег простил его, давно уже простил, сразу же, едва очнулся в больнице, потому что это же Сережа, он не мог без причины так предать, что-то там было не то, Олег сразу же нашел ему сотни оправданий, все равно боль еще жила в нем. В самой глубине и нет-нет, но иногда показывала свой хвостик с ядовитым жалом на кончике. Так что Олег знает, что одно слово не способно убрать все дурное, но все же говорит его. И повторяет хриплым шепотом. И еще раз. И еще…              Сережа, до того смотревший на воду и размеренно пересыпавший из руки в руку мелкий песок, резко разворачивается, пристально смотрит на Олега, глаза сверкают в темноте, словно у кота, хорошо, не желтым. Медлит, облизывает тонкие губы. Открывает рот, но ничего так и не произносит, лишь подается — падает — на Олега, обвивая его шею прохладными руками. Холодными руками: Олег в толстовке, а Сережа все в своей дурацкой футболке, и хоть тут и по ночам больше двадцати, он так долго у воды… Олег прижимает его к груди, тянет к себе на колени, дышит в макушку, как и хотел, когда Сережа прячет нос у него на ключице.              — Олег… — доносится до него четко, а потом что-то сбитое, неразборчивое, горячее туда, где след от пули, и мягкое прикосновение губ, отчего по телу мурашки, а внутри все тянет, но не от похоти, а от невыразимой нежности, любви. Олег гладит Сережины лопатки, выступающие, словно крылышки, шепчет:              — Серый… Ну Серый…              Сергей вздрагивает под касаниями, но не отстраняется, лишь сильнее жмется, лишь еще крепче стискивает толстовку, что та даже трещит. Наконец затихает, замирает. Олег осторожно приподнимает за подбородок его голову, заглядывает в лицо, ожидает увидеть там слезы, но нет, глаза сухие совершенно. Взгляд немного в расфокусе, но это все ром — и только.              — Едем домой? — спрашивает осторожно.              Сережа кивает. Олег робко, словно в первый раз, словно не имеет права это делать, касается осторожно губами его виска. Конечно, о прощении нет и речи, но Сережа не хочет с ним расправиться или порвать — и это уже успех.              — Поедем на моей, я только эту перепаркую. Завтра заберем, — кивает Олег на красный седан. Сережа пожимает плечами, залезает на пассажирское в джип. Конечно, Сережа мог бы сесть за руль своей машины, не так уж он и пьян, но Олег просто не хочет отпускать его от себя сейчас, даже на несколько десятков метров.              Он споро переставляет машину нормально, в небольшой карман у шоссе, запирает ее. До утра достоит, ничего, да и она прокатная, не так ее и жалко, даже если что с ней случится. Возвращается к джипу, садится за руль и медленно едет в сторону дома. Сережа молчит, Олег смотрит на его профиль, черты лица от падающих теней острые, колкие. Но взгляд, на который Олег налетает, повернувшись в очередной раз, совершенно не злой и не холодный. Обычный такой взгляд. Даже веселый.              Он становится перепуганным, когда машина сворачивает на улицу, в конце которой стоит их особняк.              — Олег, — Сережа дергает его за рукав толстовки, заставляя обратить на себя внимание, потом указывает на дом. — Там свет… Олег! Ты забыл погасить или?..              Сережа все же паникер. И перестраховщик. Он торопливо распахивает бардачок, вытаскивает оттуда пистолет — ничего такого, простая предосторожность, у Олега даже разрешение на оружие имеется, и даже настоящее, правда, на ненастоящее имя, — снимает с предохранителя.              — Расслабься, — Олег посмеивается, подъезжая ближе, — и пушку убери. Это я оставил свет. И это не свет, а…              Машина въезжает во двор, когда ворота медленно распахиваются перед ней, Олег паркуется, глушит мотор.              — Это… это что, елка?.. — голос Сережи звучит полузадушенно, словно ему резко стало не хватать воздуха.              Олег вынимает ключи из зажигания, кивает: ага, елка.              — Идем… — выходит из машины, почти хлопает дверью. Сережа все еще внутри. — Идем, Сереж. И положи ты пистолет на место уже! — рявкает на замершего, словно парализованного, не отрывающего взгляда от окна гостиной Сережу. И тут же рычит на себя: ну вот, все испортил еще больше. Вообще, в его представлении все было не так, совсем не так. Хотелось сказки, а получилась какая-то херня. Впрочем, ничего нового…              Сережа все же выходит из машины, спотыкается на крыльце, потом бегом влетает в холл, чуть не сносит многострадальный кактус, едва не снимает с петель дверь в гостиную, вбегая туда. И замирает на пороге. Олег входит следом, встает плечом к плечу, Сережа рвано выдыхает, Олег на ощупь находит его дрожащую руку, сплетает пальцы.              Елка почти под самый потолок, Олег намучился украшать ее — о стремянке как-то не задумался ни он, ни агентство, сдавшее им дом со всей обстановкой. Но ничего получилось, даже сносно. И золотые и фиолетовые шары удалось распределить по веткам равномерно, и теперь они отбрасывают искры на все вокруг от попадающего на них света от гирлянды, окутавшей ель целиком, и даже золотую звезду на макушку водрузить.              Запах смолы и хвои, от которого Олегу чуть не стало дурно в кладовой, сейчас легкий, ненавязчивый, наполняет комнату, Олег видит, как Сережа жадно вдыхает его, полной грудью, что поднимается какими-то рывками.              — Вот, елка… — зачем-то говорит очевидное Олег, тут же прикусывает язык. Сережа молчит, смотрит расширившимися глазами на елку, что-то беззвучно шепчет. Он похож сейчас на ребенка. Неужели, Олегу все же удалось осуществить задуманное — вернуть Сережу в детство…              «Мама всегда выгоняла нас с папой гулять. Мы бродили по городу: по Невскому, по Конюшенной, заходили в ДЛТ, ты помнишь, там был целый зал игрушек? Мне нравился там медведь, огромный и оранжевый. Потом шли есть пышки. Папа брал мне две и кофе и дул потом в мой стакан долго, чтобы я не обжегся. А потом мы шли домой. И когда мы возвращались, мама уже все успевала подготовить. Она открывала нам дверь, и я уже понимал, что дома появилась елка. Она стояла у батареи в большой комнате и вся сверкала. А я боялся ее коснуться, мне казалось, что она растает. В наш последний Новый год под елкой я нашел этого медведя. И этот свитер…» — Сережа натягивает растянутые донельзя рукава фиолетового латаного-перелатанного свитера на пальцы, вытирает кулаком нос. Олег осторожно гладит потертого оранжевого медведя между ушей, потом откладывает его в сторону и принимает в свои объятиях Сережу. Они долго сидят в темной спальне в одиночестве: их не взяли на елку в местный ДК, куда пошли все ребята из детдома, они простужены оба, но это не омрачает их Новый год.              — Где ты ее взял? — как-то грубо спрашивает Сережа, Олег смотрит в пол, на носки своих мокасин, передергивает плечами:              — Заказал. В канадском питомнике. Доставили специальным каким-то рейсом. Вот забрал позавчера. А игрушки тут купил. Хотел устроить тебе сюрприз, но как-то вышло не очень, наверное…              Сережа с шумом втягивает в себя воздух, резко оборачивается, налетает на Олега. Олегу инстинктивно хочется закрыть солнечное сплетение и голову, кажется, Сережа просто его сейчас хорошенько отделает, но нет: Сережа лишь виснет у него на шее, вновь прячет нос в ключице, судорожно выдыхает. Олег чувствует, как ворот толстовки становится тут же влажным.              — Сережка… — шепчет он, неловко поглаживая Сережу по спине: не такой реакции он ожидал. — Ну что ты?.. Все же хорошо… Ну-ну… — у самого ноет в груди нехорошо, что-то в горле мешает сглотнуть, щекочет в носу.              — Это чудо, Олег, — бессвязный шепот, наконец, превращается в слова.              Олег целует Сережу в макушку, снова в висок:              — Я люблю тебя, — шепчет, а потом целует Сережу в губы, прихватив за подбородок. И сцеловывает слезы с его щек.              Сережа сейчас совершенно жуткий: с красными пятнами, мокрым носом, опухшими веками, но для Олега самый красивый, самый любимый. Единственный. Родной. Он говорит все это без слов, покрывая поцелуями щеки, нос, лоб, подбородок, веки. Сережа не сопротивляется, жмурится лишь и иногда рвано выдыхает и облизывает губы.              Наконец он успокаивается. Отвечает на очередной поцелуй Олега, отстраняется:              — Елка… Значит, надо делать оливье! С колбасой. И смотреть советские фильмы. Или этот дурацкий «Один дома». Да, Олег? Только вместе! — он ломает-хмурит брови, смотрит пристально.              Олег кивает: вместе. Всегда все вместе, больше он не допустит такой ошибки, не будет ничего скрывать от Сережи, не будет без него:              — Да.              Елка мерцает огнями и одуряюще пахнет хвоей, смолой и детством. А еще новой жизнью. Вместе...