Сероволчьи шерстинки

      Старый диван жалобно скрипит, скулит, трещит, грозится развалиться. Острый край пружины даже через обивку, простынь и спортивные штаны чувствуется — упирается во впадинку сбоку колена. Замедлиться бы, сдвинуться, а лучше — вовсе сменить место, найти понадежнее, поуютнее, но…              — Еще, Олег, пожалуйста, еще! Вот так, да! — Сережа не дает не то что отодвинуться — на миллиметр отстраниться. Да Олег и сам не может: балансирует на грани, еще немного, еще чуть-чуть и!..              Рука, неловко вывернутая, от резких, быстрых движений занемевшая, уже почти не чувствуется, Олег на морально-волевых и бешеных животно-страстных стискивает кулак сильнее. Сережа шипит, ломается в пояснице, дергается — оба уже мокрые члена выскальзывают из крепкого захвата Олеговой руки. Олег рычит, вновь ловит их, оглаживает медленно, успокаивающе большим пальцем головки: «тише, тише, тише»…              Сережа стонет громко, протяжно, облизывает красные, искусанные почти в кровь губы, быстрым движением руки убирает прилипшие ко лбу, к щекам мокрые, темно-медные сейчас волосы. На шее, груди, животе тоже капельки пота, блестят в утреннем солнечном свете, рисуют неповторимый узор, как стеклышки в калейдоскопе. Олег замирает, ошарашенный зрелищем.              — Давай, Олег! Сильнее, я уже почти!.. — Сережа ловит взгляд, у него глаза уже не синие, а темно-фиолетовые, как грозовое небо. Еще немного — и разряд!              Олег возобновляет ласки: вверх-вниз, от головок к основаниям, оба вместе. У Сережи чуть тоньше, но подлиннее, розовый, ровный, с синеватыми венками. У Олега короче, темнее, грубее. Прекрасно дополняют друг друга, как говорит Сережа, а его мнению можно верить, у него прекрасный вкус.              Сережа шипит «черт!». Узко, на диване чудовищно узко, и никак не удается ему пристроить согнутую в колене ногу, он задирает ее, как балерина. Розовая пятка в воздухе, Олег следит за ней взглядом, хочется укусить, она по виду как какой-то спелый фрукт: розовая, гладкая, интересно, какая на вкус?..              — Да, вот так… Давай еще! — от пятки отрывает глухой приказ, Олег переводит взгляд обратно: Сережа в этой немыслимой позе, прогнувшийся в пояснице, широко раскрывший бедра, просовывает руку под себя и... Его длинные, тонкие пальцы у самого входа. Олег как зачарованный смотрит, как средний упирается в тугие мышцы, давит, входит едва ли на половинку фаланги, и по всему телу Сережи идут мурашки. — Да не тормози ты! — рычит Сережа.              Олег отмирает, руки уже не чувствует совершенно, но все же двигает ею, глядя, как Сережа пропихивает в себя глубже палец. На его бедрах, животе — мурашки, взгляд совершенно безумный, корежит всего, словно от боли.              — Серый, Сереж… — Олег продолжает дрочить им обоим, хотя про себя уже и забыл, обалдевший от этого зрелища, от того, что делает Сережа, как ему сейчас. Хорошо ему? Нет? Что он делает?              Сережа ахает, замирает, стонет протяжно, глухо. Белые струи спермы летят на живот, на руку Олега. Олег выпускает из захвата Сережин член, знает, что он сейчас до боли чувствителен, Сереже не нравится, когда после оргазма к нему прикасаются, торопливо и без особого удовольствия додрачивает себе.              Сережа поворачивается на бок, лицом к стене, сворачивается клубком, поджимая ноги, выпячивая задницу. Лечь рядом никак не получается, Олег садится на краю дивана, ищет в валяющихся на полу джинсах сигареты, зажигалку. Закуривает, смотрит на Сережу: тот глядит из-за плеча, продолжая медленно ласкать вход, пальцы блестят не то от спермы, не то от слюны…              — И что это было? — они никогда еще… Они даже не говорили об этом. Олег даже не думал, что можно так вот. Нет, он, конечно, знает, что парни практикуют такое. Но что Сережа, с которым они вроде как вместе… И ничего никогда друг от друга не скрывают. Не скрывали!              — Анальные ласки, Олег, — Сережа глядит лукаво и в то же время свысока, как всегда, когда вынужден что-то простое объяснять Олегу. Только вот это вообще не простое! — Так ощущения острее. Ты никогда так не делал?              Не делал. Никогда. Олег вообще давно ничего уже не делал без Сережи, тем более, в постели. С шестнадцати, когда они впервые занялись — ну сексом это не назовешь, — когда они впервые отдрочили друг другу, Олег даже и не ласкал себя. Хватало Сережи. Да и хотелось только с Сережей. А ему, значит, не хватало, и он… Практиковал. Вот это вот.              Одновременно как-то противно, обидно и… Олег сам не знает, что еще. Затягивается глубоко дымом, поводит плечами «нет», потом встает. Выходит из комнаты, шлепает голыми пятками по ледяному линолеуму до кухни. Наливает стакан воды из-под крана, жадно пьет ее, теплую, пахнущую болотом. Пятиэтажка на окраине Питера, старая убитая хрущевка на пятом, но все же теперь его, можно ходить голым, ничего не боясь. Заниматься сексом с Сережей, не таясь.              А ведь Сережа таился не только с ним, но и от него. Где, интересно, он делал это? Явно не в общей детдомовской спальне. И Олегу ничего не сказал. И сейчас, когда стало можно, когда у них всего месяц до отъезда Сережи в Москву, он же теперь студент МГУ, не сказал. Не попросил. А ведь ему не хватало, Олега не хватало! Неужели Олег так плох в ласках?..              Мысли ходят по кругу, Олег весь день гонит их прочь. Тщетно: сколько ни гони — они возвращаются. И если поначалу это лишь обида на Сережу, что не сказал, не попросил, то теперь...              Сережа сопит Олегу в шею, видит уже десятый сон, наверное, а Олег пялится в потолок, по которому бегут кривые тени, лучи, когда мимо проезжает машина, и думает, что он бы хотел так же. Нет, не сам, самому неинтересно, «невкусно», вот чтобы Сережа ему, как себе. Только как сказать? Как попросить? Стыдно и…              Ночь без сна, утром — дерганный, злой. Сережа смотрит удивленно, но ничего не спрашивает. Это еще больше злит. Сережа до кучи весь день его избегает: то в компьютерный клуб уходит, чтобы «подготовиться к учебе получше», то на диване прикрывается книжкой, то просто обходит по кривой дуге на кухне, в комнате, и к вечеру Олег уже готов взорваться. Останавливает от того, чтобы выговорить Сереже все, только отсутствие понятия, что «все» он хочет сказать. Ну и еще, что они никогда — почти — не ссорятся. Уж точно Олег никогда не бывает инициатором разборок.              Но и без ссоры он похож на дикого зверька, сам с себя пугается в зеркале, когда уходит в ванную: смотрит волчонком из-под насупленных бровей, порыкивает даже. И объяснимо, почему Сережа обращается с ним так, когда сам возвращается из ванной, падает рядом, вытягивается шнурочком: гладит по плечу успокаивающе, что-то шепчет едва различимо на ухо, почесывает макушку — успокаивает псину.              — Что? — переспрашивает Олег. Звучит злобно, и он прячет от Сережи взгляд, как провинившийся питомец.              Сережа приподнимается на локте, мажет волосами по щеке Олега, почти в самые губы выдыхает:       — Хочешь… так же?              Как «так же»? Олег думал об этом, да. Но поверить в то, что Сережа предлагает, на самом деле предлагает именно то, чего хочет Олег?.. Олег сглатывает вязкую горькую почему-то слюну. Слова не идут, и он выталкивает их из себя, выходит жалобно:       — Чего… хочу?..              Кажется, только он один тут так смущается, потому что Сережа весело встряхивает волосами, скалит белоснежные острые зубки, хитрый лис, и урчит уже грудным голосом:       — Анальные ласки...              Переебывает от одной фразы. Олег закрывает глаза, чтобы комната перестала вращаться — и с чего она начала, интересно? — облизывает разом пересохшие губы и медленно кивает, чувствуя, как краска заливает щеки. Хорошо, что в комнате темно, и Сережа этого не увидит. Наверное.              — Хорошо… — Сереже весело. Он чмокает больше шутливо, чем сексуально, Олега в нос, замирает, а потом... Блядь, откуда в нем такое, где он этого набрался, но он моментально превращается во что-то другое, взрослое, сводящее с ума! — Лежи и не дергайся... — последнее, что он говорит, прежде чем впивается Олегу в шею поцелуем.              Оттягивает кожу, тут же зализывает засос. Мелкими поцелуями-укусами проходит по шее вниз. Ведет носом вдоль ключиц, щекочет мягкой, как пушок — у Олега уже щетина, как у моджахеда, если не бриться несколько дней, а у Сережи еще тонкие рыжеватые, едва заметные волоски, — бородой. Олег не может сдержать шумный выдох-стон.              Встает моментально, то ли от предвкушения, то ли от этого вот необычного Сережи, взявшего инициативу в свои руки. Во всех смыслах: он скользит ладонями по плечам, чуть сжимает их, переходит на грудь. Целует в ключицу, а пальцы кружат у сосков, потом начинают пощипывать, поглаживать. Никогда еще не, Олег и не знал, что у него такая чувствительная грудь — перетряхивает всего, что пальцы на ногах поджимаются.              — Серый… — Олег сам не знает, чего хочет сейчас: чтобы Сережа продолжил или чтобы прекратил, слишком сильные ощущения, Олег не уверен, что выдержит их.              — Тихо-тихо… — Сережа шепчет успокаивающе, проходит кончиками пальцев по ребрам, по груди. Потом полными ладонями — по животу. Олег качается и привык к нагрузкам, но сейчас мышцы пресса сжимаются, дрожат так, словно в планке стоял не пять, а все пятнадцать минут, одновременно приятно и больно. И от напряжения в паху — тоже. Сережа целует бок, потом — другой, обходя живот, куда уже упирается каменный член, переходит на бедра. Олег шипит, скулит, как пес. Толкается пахом в воздух.              Попросить бы, чтобы Сережа просто отдрочил, окончить эту пытку поскорее. Только вот не сделать полноценного вдоха, Олег задыхается вовсе, когда губы Сережи все же оказываются на члене. Целуют головку, потом обхватывают ствол и вниз, и вверх. Сережа не берет в рот, просто целует, но и этого достаточно, чтобы Олега всего опять перекрутило. Мышцы во всем теле, словно как когда простыл, ноют, горят. А ведь Сережа еще не…              — Тише, мой родной. Сейчас будет хорошо… — глухой шепот, и тут же член оказывается в горячем влажном рту.              Головка упирается в небо, язык подлизывает ствол. От касаний — случайных, а может, нет, — острых зубов из груди рвется крик. Олег толкается, забыв, — наплевав! — что Сережа терпеть этого не может, беспокойно шарит руками по дивану, чтобы найти что-то, за что можно схватиться, удержаться. Руку находит прохладная Сережина рука, он сплетает их пальцы, щекочет ладонь. Другую его руку Олег чувствует на своем бедре, вздрагивает.              Члену становится холодно — Сережа выпускает его изо рта. Но это и к лучшему, Олег уже на грани, чтобы кончить, а теперь хочется продержаться как можно дольше, продлить эту пытку. А вдруг больше никогда… Он уже даже думает о том, о чем бы подумать, чтобы оттянуть оргазм, но Сережа запускает руку между сведенных — судорогой? — бедер, ласкает внутреннюю сторону, чуть толкает, заставляя развести ноги, и мысли все исчезают опять.              Олег закрывает глаза, а когда открывает их снова, видит самое прекрасное в мире зрелище: Сережа облизывает свои длинные, тонкие пальцы, словно мороженое. У него глаза горят огнем, даже в темноте видно, губы красные, влажные в лукавую улыбку сложены. Он похож на демона-искусителя.              — Какой же ты красивый, Серый… лучше, чем Венера, — шепчет Олег, не очень понимая, как у него получилась такая длинная фраза. В голове бьется набатом одно несказанное слово: «люблю!».              И вновь все мысли прочь, когда одна Сережина рука привычным жестом ложится на член, а другая скользит меж бедер, меж ягодиц и… Влажный палец упирается во вход, прожимает. Олега подбрасывает на постели. Хочется зажаться, спрятаться, сбежать. Это стыдно, ужасно! Он лишь шире разводит ноги, вздергивает задницу выше, закусывая губу. Зажмуривается опять, боясь, что по щекам сейчас потекут слезы, если оставить глаза открытыми.              — Мой хороший, мой славный… — Сережа добивает словами. Пальцами собирает смазку и собственную слюну с головки, размазывает ее по стволу, размашистыми движениями проходит от основания до верха члена. Щекочет пальцем вход. — Расслабься, Олежек. Сейчас будет хорошо…              Олегу уже хорошо. Так, что он почти воет, кусает кулак, как волк — лапу, попавшую в капкан. Чувствует, как распирает, как все нервы словно оголены становятся. Расслабляется и… Палец оказывается в нем целиком, он чувствует это. Хочется вытолкнуть, забыть об этом. Но он, наоборот, еще больше толкается к Сережиной руке. И глухо рычит. Вот так!              — Да, расслабься. Любимый… — Сережа продолжает шептать, ласкать член, но все сконцентрировано сейчас в другом месте. И Олег вновь качает бедрами, подначивая продолжать. Сережа медленно вынимает палец почти до конца и, чуть прокручивая, вставляет обратно. Идет уже легче, приятнее. Олег сквозь стиснутые зубы выдыхает, толкается опять в руку.              Он не осознает, когда в нем оказываются уже два пальца. Лишь опять чуть ли не подлетает на постели, когда Сережа как-то выворачивает руку и цепляет что-то внутри. Срывается дыхание, перед глазами — желтые круги. Так было, когда на тренировке Васька зарядил Олегу со всей дури в «солнышко», Олег даже секунд на тридцать отключился. И вот теперь — почти то же самое. Только гораздо слаще…              — Еще… — ему стыдно, ужасно, но не попросить он не может. — Серый, еще... вот там.              Сережа понимающе улыбается, прожимает это местечко еще раз. Олег все же воет, цепляется за край дивана, ему кажется, что он падает сейчас куда-то. А Сережа начинает дрочить ему, размашисто, резко, и точно так же двигается и внутри. И это не описать никакими словами, Олег мечется на постели, зажимает руки Сережи бедрами, вновь раскидывается, подается то к кулаку, то к пальцам.              — Давай, Олег, будь хорошим мальчиком: кончи для меня! — Сережа входит пальцами до упора, прижимает пульсирующую точку еще сильнее.              Изнутри поднимается горячая волна, и Олег кончает. Так как никогда раньше: всего трясет, мышцы бедер схватывает спазмом, что адски больно. По всему телу — мурашки, горячий пот. Все плывет, сердце, кажется, сейчас просто пробьет грудную клетку, воздуха не хватает.              — Вот так, мой хороший, мой родной… — Сережа дает подышать своим — склоняется, целует, шепчет в губы. Олег жадно пьет этот поцелуй, потихоньку возвращается в реальность. — Самый лучший! Такой послушный, такой открытый.              Щеки горят огнем, Олег не знает, как ему вынести это. Он только что кончил на пальцах Сережи! Дрожащие, ватные руки никак не хотят подниматься, Олег закрывает лицо, отворачивается. Стыдно ужасно, хотя с чего бы, но все же…              — Ну что ты? Милый мой, славный мой… — Сережа целует предплечье, которым Олег пытается прикрыться. Гладит по бедру, по животу, словно норовистое животное успокаивая. — Все хорошо… Ты такой страстный, что я… Я тоже кончил, Олег… — шепот приходится в шею, у Олега волосы на загривке становятся дыбом. Правда? Сережа кончил от одного его вида? — Без рук, Олег. От того, как ты сжимался, как ты отдавался мне… Ты такой красивый! Такой мой…              Олег, словно слепой, шарит по Сережиным плечам, лопаткам, прижимает его к себе. Завтра он обязательно вернет Сереже эти ласки. Или даже больше... Ведь можно же… Попросить Сережу сделать это не пальцами, а членом. Или предложить сделать это с ним. Смущение потихоньку отступает, оставляя лишь расслабленность и любовь.