Сероволчьи шерстинки

      — Я не очень-то хорош в этом, маловато было практики, — Сережа шепчет это Олеговому члену, а потом берет его в рот до самой середины, головка упирается в горло. И Олега перетряхивает, переебывает. Он разом теряет контроль: подбрасывает бедра, чтобы войти глубже, в жаркое, влажное, чтобы до самого конца, чтобы...              «Не очень-то хорош»… Прекрасен, Сережа, великолепен. Сейчас умру. Умираю! Вот теперь, вот еще!              Сережа не сосет, не дрочит — любит. Обволакивает ртом, языком творит что-то невообразимое: прожимает, лижет, ласкает. Рукой не придерживает — дополняет. Растирает, щекочет, пересчитывает каждую венку, каждую мурашку!              Поднимает изнутри самое горячее, самое жаркое, самое животное. Олег рычит, сгребает в горсти сначала простыни, дерет их, словно пытается выбраться из пут, а потом бросает — вцепляется в Сережу. Одна рука — в волосы. И тянуть за шелковые пряди с силой, драть, заставлять скулить от боли. И тут же руку на затылок и давить...              Люблю и ненавижу тебя, Сережа! Ненавижу, что так долго, что так… Господи, я в тебя не верю, но… Господи, как же хорошо! Я в раю, Господи? Нет, я дома, в мягкой постели. И самый лучший мужчина на свете ласкает меня. Он говорит, что не очень-то хорошо, но, Господи, он нарушает одну из твоих заповедей: лжет!              Зубы царапают уздечку, и хочется сильнее, больнее. Мало, мало того, что сейчас случается там, внизу. Надо драмы, надо крови, надо, чтобы почувствовать, что жив, точно жив. Что вернулся из ада, из пекла. Что смог, выбрался, выкрутился. Что к нему!              — Се-ре-жа! — каждый слог — выдох, каждый стон — вопль. Выплеснуть всю грязь, всю боль. Ему в рот. Запятнать его, измазать тоже в этой грязи. Отомстить? За то, в чем не виноват. Нет, это не месть — это очищение. Только Сережа сможет его очистить. Он не святой, но... Господи! Это избавление! Возвращение…              Корежит, как когда под первым в жизни обстрелом, когда над головой пролетало, взрывало землю, и она летела в лицо вместе с кровью и частицами чужой плоти и смертью. Тогда хотелось спрятаться от других, скрыться, сейчас — от себя. Потому что недостоин такого!              — Все хорошо?.. Олег…              Словно возвращение с того света — возвращение оттуда. И теперь — словно еще дальше был. В нигде. Никто. Новый, чистый. Почти святой. Господи! Прости мне мои прегрешения... Простил?              — Сереженька, милый… — целовать. Руки его, пальцы. Тонкие, белые, пахнущие дорогими духами, дорогими сигаретами. Преклоняться ему как святому. Избавителю! И ласку ему вернуть. Чтобы он тоже, чтобы и его тоже... туда, на небеса, в ничто. Получится ли?..              Олег Сережу обнимает, рывок — под себя. И целует, целует, целует уже всего: губы, скулы, шею, ключицы. По ним — веснушки, словно капельки солнца. Так красиво, что солнца, а не крови. По груди вниз, к сердцу свернуть. Бьется, бьется, бьется. Как канонада — оглушает!              — Люблю. Люблю тебя. Тебя. Я… — поцелуй по телу — как к иконе приложиться, к святым дарам. Прости, Господи, за сравнение. Знаешь же, что грешник, что не верую, как должно, что другой бог у меня. Простишь?..              Пить, пить с этих губ жизнь, хватать ее, глотать захлебываясь. Можно? Можно. И в благодарность целовать опять, ласкать. Можно ли к святыне прикасаться?              — Олег, давай! — Сережа разламывает бедра, подставляется, всем собой отдается. Вот он я, всего бери! Просит. Как отказать?..              В теплое нутро в самую глубину. И еще глубже, словно можно еще. Олег входит до самого конца рывком, с губ Сережи собирает стон боли. Потерпи, хороший. Ты же святой, ты же вытерпишь! А мне надо, надо, чтобы…              — Я не очень-то в этом хорош: мало было практики…              Некогда было учиться любить — учился убивать. Да и не смог бы ни с кем, даже мыслить не мог, чтобы с кем-то, кроме тебя. Хотя хотели, предлагали себя как блюда из меню: на блюдечке с каемочкой! Но нет, с ними не хотелось — мечталось с тобой. Мечталось и не верилось, что когда-нибудь снова, как раньше, как тогда, когда нелепо, неловко, слишком через край.              Прости меня, прости, что я не такой, как те, с кем ты был, пока меня рядом не было. Что не хорош, что не знаю толком как, что не умею любить так, как ты заслуживаешь. Прости, что я вдруг с чего-то решил, что могу, что мне позволено. Прости. Позволь. Проси. И я сделаю все, чтобы…              Ногтями Сережа впивается в Олеговы плечи, как кот дерет кожу. Запах крови будоражит ноздри, острый, металлический. Олег боли рад — живой. Целует — пьет из источника. И еще глубже, еще сильнее. Чтобы все получить, пока можно, пока дали шанс, пока…              — Олег! — Сережа бьется под. Горячий, мокрый. Безумный. Тонет, падает. Подхватить, удержать. Добить и отпустить туда, за грань. И за ним следом, чтобы умереть — так вместе. Пусть и недостоин!              Сережа на плече мягкий, ласковый. Не божество уже, не святой даже дар — человек. Олегов человек. Хотя бы на этот миг, хотя бы на этот час. Вряд ли ему будет позволено дольше: он же грешник, он же сам бросил, сам уехал. Вернулся не к человеку — к прошлому. В прошлое разве можно вернуться? Прошлое уже давно стало будущим, но не его, а чужим. Это все морок временный, а у Сережи есть тот, кто в настоящем. Точно есть, и не Олег.              — О чем ты думаешь? — Сережа вырывает из мыслей, метаний. Олег смотрит на него, как на чужого, не понимает вопроса. Потом складывает буквы в слова, слова — в смысл, крепче жмет Сережу к себе:              — О тебе, — пауза. Чаша весов качается: продолжать или остановиться. Скажи, Господи, откровенность эта нужна ему? Молчит Господи, наверное, дела. Решка или орел? Пан или пропал? Казнить или помиловать? Жив или убит? — О том, что я тебя недостоин. Что у тебя есть, конечно, лучше меня. Чище, верней. И что едва рассветет — погонишь меня прочь. А я сопротивляться не буду, потому что это правильно.              Сережа смотрит. Не осуждающе, не гневно, не понимающе, не раздраженно, не влюбленно. Просто смотрит. Ровно и никак. Потом приподнимается, губами прямо к губам и в губы Олега. Сейчас выплеснет свой яд: убирайся, уходи. Исчезай из жизни!              — Никого кроме тебя. Никогда. Ни тогда, ни потом, ни теперь, — говорит в губы, а выходит — в самую душу. Наверное, поэтому Олег считает, что это — бред, галлюцинации, показалось. Сережа за плечи цепко, ногтями опять — в кожу. — Не веришь?..              Олег не знает. Хочет поверить. Чтобы как щенок — хвостом мести, радостно лаять звонко: один, один, единственный! Но боится как щенок — сапогом под ребра получить: обманул. А ты, дурак, поверил! Неужели считал, что…              — Пойму, если кто у тебя… Прощу. Мы же тогда... — Сережа слово «разошлись» не может сказать — давится им, Олег мысленно его добавляет в реплику сам, кивает: да, было. — Это ничего, это же неважно, я же верности у тебя не просил, да и с чего бы… Но у меня никого. Ты только. Не веришь мне?! — крик, вопль из сердца самого.              Кровит. Плечо у Олега кровит… Слова доходят, как сквозь сорокаградусный бред, как будто после трехдневного марш-броска через пустыню — с трудом. И Олег в Сережу пальцами, дыханием, словами, намертво:              — Верю. Верю, Сережа! И у меня. Никого. Кроме тебя. Никогда. Слышишь? Веришь?..              Сережа льнет к плечу, щекой к щеке, руками, как лиана, что красивая, но душит. Не потому ли Олег тогда… А сейчас? Глухо, стоном:              — Души, я не могу без.              — Что? — непонимающе, синим под дых. Рваным по губам, пахнет почему-то ладаном. Господи!              — Ничего, — обнять крепко, прижать. Прижаться. И жить. Со святынями не живут. А с людьми?..              Простыни мокрые совсем. Они мокрые тоже. Жарко, как в адовом пламени. Стоны не стоны — вопли уже животные. Каждый нерв как оголенный провод, коснись — убьет и тебя, и того, другого. Разом, насмерть. Не боюсь!              — Хорошо тебе, Олег? Ни с кем я… Опыта нет...              — Хорошо, Сережа! С тобой только и может быть хорошо. Если ты позволишь…              Открыться ему больше, отдаться. Целиком, всем существом, со всеми грехами, потрохами, мерзостями. Запятнать. Пусть... Сережа не святой. Сережа вбивается с силой, с яростью, кусает в плечо, рвет кожу на груди, выламывает бедра. Шепчет собственнически «мой!». Замирает, падает, как подстреленный, еще в агонии. Бьется…              — Держу тебя. Спасу. Мой…              Никогда. Никого. Только…