Сероволчьи шерстинки

      У Олега кинк на Сережины пальцы. Олег об этом не говорит, да и слова такого не знает — «кинк», но он определенно есть. И сильный. Вообще, наверное, у Олега на руках Сережи гиперфиксация: с самого детства он на них залипает, куча фотографий рук Сережи в телефоне, подпольно сделанных, когда Сережа спал или не видел, что Олег снимает. Гиперфиксация, да, хотя это понятие Олегу тоже неизвестно.              Известно лишь, что он дуреет, когда наблюдает за Сережиными руками, держащими карандаш или мелькающими, как бабочки, над клавиатурой, парящими в воздухе в замысловатых па, когда Сережа жестикулирует. Теряет голову совершенно. Проваливается в такое состояние, которое не знает даже, как назвать и описать. Возбуждение? Не совсем то. Страсть? Не подходит. Любовь? Это само собой, но… Это что-то иное. Словно он медленно тонет, захлебываясь ставшим вдруг, несмотря на работающие кондиционеры, горячим, влажным воздухом, словно он погружается во что-то липкое, но не противное, а уютно-липкое, обволакивающее. Словно его медленно лишают всех чувств, кроме тягучего, пряного, пьянящего ощущения рая? в который он попал.              Что с ним творится, когда эти пальцы касаются его — вообще не описать никакими словами. Даже если Сережа просто кладет ему руку на плечо походя, даже если он просто передает что-то и их пальцы соприкасаются на доли секунды. Даже если Сережа борется с Олегом не шутки ради, вполсилы, а во всю и всерьез и сжимает его горло, еще чуть-чуть — и Олег станет трупом. Олег в бога ни в какого не верит, но, боже! Говорить о том, что с ним становится, когда руки Сережи его ласкают, вообще не стоит.              — Олег! — Сережа возвращает Олега ненадолго с небес на землю, когда ставит на столик хрустальный бокал, ножку которого он только что ласкал, а Олегу казалось, что Сережа ласкает его…              — Да? — Олег облизывает пересохшие губы, допивает свое вино торопливо, откашливается. Сережа, кажется, что-то рассказывал, но Олег залип, завис, провалился, загипнотизированный тонкими, длинными пальцами с изящными костяшками, с аккуратно подпиленными ногтями.              — Ничего, — Сережа улыбается как-то многозначительно, будто знает, но не говорит ничего, лишь берет лежащий на столе планшет, гладит экран. Олег едва сдерживает стон: эти пальцы…              Как хочется сейчас взять Сережу за запястье, поднести руку к лицу, потереться, словно щенок, о нее щекой, виском, потом — губами. И поцеловать! Каждый сантиметр, каждую костяшку, каждую фалангу. Потом прикусить по очереди подушечки, выбивая у Сережи рваные выдохи — у него чувствительные подушечки, нежные, мягкие. Потом облизать эти пальцы. По одному, медленно. Начать с мизинца. Сережа сначала опешит, скажет «Волч, ну ты что?!», а потом задышит тяжело-тяжело, засмеется — щекотно, оборвет себя. Расширятся зрачки, и Сережа будет не отрываясь смотреть на Олега, пока Олег…              Олег тянется к руке Сережи, перехватывает ее за запястье, подносит к губам. Медленно целует каждый палец, потом ладонь, запястье. Чувствует губами, какая горячая кровь в тоненьких венах, как бьется часто-часто она там, взбудораженная.              — Олег… — Сережа сипит, откидывается на спинку дивана, прикрывает глаза, запрокидывая голову. Олег продолжает ласкать его руки: целует, прикусывает. Берет пальцы в рот. По одному, потом — два. И три. Пальцы Сережи во рту — самое прекрасное, что может быть. Олег, как лучшее на свете лакомство, смакует их: перебирает их языком, трогает остроту ногтей, шалеет от тепла кожи…              Вечером эти пальцы ласкают Олега. Трогают, глядят лицо, шею, ключицы. Сжимают соски, царапают вдоль грудины, щекочут подбирающиеся ребра. Надавливают на живот. Олег рвано выдыхает от переизбытка ощущений и от того, как руки Сережи смотрятся на его теле — идеально.              — Согни ноги! — требует Сережа, поглаживая бедро. Олег замирает, зажимается, наоборот — сводит бедра, пытается сесть на постели, перевернуться. Сережа рычит, толкает кулачком в грудь: — Лежать!              Олег боится, что однажды не выдержит, не вытерпит той пытки, что ждет его сейчас, просто свихнется, улетит туда, за грань, а вернуться не сможет. Но покорно сгибает ноги, разводит бедра. Сережа подсовывает ему подушку под задницу, льет щедро смазку на пах, себе на пальцы. Она блестит на них, как капельки росы, как драгоценные камни. Холодит. Олега перетряхивает, когда Сережа касается мошонки, основания члена, проводит самыми подушечками до входа, прожимает инстинктивно сжимающиеся, как бы Олег ни старался расслабиться, мышцы.              — Серый… — Олег хрипит, подается к пальцам сам. Ну же! Сережа надавливает на вход, проскальзывает на одну фалангу внутрь. Распирает изнутри, хочется вытолкнуть, избавиться, но другая рука ложится на бедро, усмиряет.              — Вот так, молодец! — Сережа хвалит, убаюкивает, проникает глубже. Становится так сладко, так томно, Олег закрывает глаза… Он не видит этого в реальности, но очень хорошо представляет, как длинные, тонкие, фантастические Сережины пальцы сейчас ласкают его. Один сперва, потом их становится два. Сережа разводит их ножницами внутри, поворачивает, цепляет простату, что Олега прошибает до самой макушки. Хорошо, очень хорошо…              Кончает Олег уже на четырех, сложенных лодочкой. Это много, и задница потом будет болеть еще минимум сутки, но Олегу слишком хорошо сейчас, чтобы отказываться из-за этого потом. Он скулит, извивается на постели, пока Сережа трахает его, пока выдаивает последние капли спермы. Сворачивается клубком, зажав Сережину руку бедрами, уплывает…              У Олега кинк на Сережины пальцы, и плевать, что он даже не знает этого слова. Зато он знает, какое наслаждение может получить. И хочет его снова и снова. Всегда!