Сероволчьи шерстинки

      Серый в одеяло закутан с головой, только нос торчит и глаза, предательски поблескивающие влажным в темноте спальни. Серый спиной к стене плотно, острыми коленками, прижатыми к груди, закрывается, словно щитом. Серый хрипло выдыхает, глядя куда-то в пустоту. Кошмар опять.              Все спят давно, сопят, Игнатенко что-то бормочет в своем углу, Савельев похрапывает, уткнувшись носом в подушку. Видят сны свои, черно-белые, откуда тут, в детдоме, взяться цветному?              Олег тоже спит. Спал, пока тоненький жалобный вскрик не разбудил его. Олег садится резко на постели, отбрасывает одеяло. Утром Олега не добудиться, воспиталки постоянно орут на него «Волков, ты что, барин? До обеда в постели хочешь валяться?!», а вот ночью он подрывается за секунду, сон слетает мгновенно, как и не было. Пусть глаза еще заспанные, а внутри уже все готово бежать, действовать!              Олег в одно движение на чужую постель, Серого в объятия, прямо с этими коленками, одеялом, слезами на глазах, прижимает к себе. Серый прижимается, утыкается носом Олегу в плечо, сопит шумно, рвано.              — Опять?.. — спрашивает Олег у серой в бесцветной ночи макушки Серого, едва удерживается, чтобы не коснуться ее губами. От волос Серого, хоть моются они все одним банным дешевым мылом, пахнет почему-то цветами.              Серый кивает, прижимается еще теснее, всхлипывает. Олег чувствует мокрое на шее, все же касается поцелуем волос. Пусть, это ничего, это не по-пидарски, как старшаки говорят, что обниматься и тем более — целоваться с друзьями — зашквар, это…              — Я тут, с тобой. Все хорошо… — Олег баюкает Серого на руках, шепчет что-то глупое. Касается волос, голых — Серый сбрасывает одеяло, мокрый, потный, жарко после пережитого кошмара, — плеч, не прикрытых растянутой, серой майкой. Укладывает обмякшего, успокоившегося уже на постель, укрывает одеялом, подтыкает со всех сторон, чтобы монстры не пробрались, едва удерживается, чтобы опять не коснуться губами цветов.              — Посиди со мной, — тихо просит Серый. Ресницы слипшиеся, но слез уже нет, смотрит на Олега умоляюще своими синими глазищами, как Олег может отказать?              Он устраивается у Серого в ногах, прислоняется спиной к стене, гладит осторожно по бедру: «тут я». За окном уже рассвет занимается, Олег не спит, дремлет, словно пес сторожевой, слушает тихое, спокойное дыхание Серого. Под самую побудку перебирается к себе в постель, чтобы через полчаса услышать грозное «Волков! В барины записался?».       

***

      Серый по ночам стонет, кричит. За дубовыми дверями старинного палаццо не должно быть слышно, но у Олега слух острый, волчий. Да и не столько слух, сколько чутье. Чует Олег, что с Серым что-то не то, совершенно не то. И не в том дело, что он людей убил — Олег тоже убивал, не ему про божьи заповеди напоминать, — не в том, что планирует месть страшную, жестокую, а…              Олег, словно зверь, словно пес верный, мечется под дверью. Не звали, входить нельзя. Он же тут не друг, не любовник, а наемный персонал, исполнитель, им не положено беспокоить. Но все же не выдерживает, толкает тяжелую дверь, бесшумной тенью скользит в комнату, подходит к постели.              Ночник горит. Серый горит тоже: капельки пота на лбу, мокрые волосы прилипли к скулам. Мечется на постели, что-то шепчет, хватаясь за белье. Потом замирает, хватает воздух жадно. Стонет. Стон его в груди Олега расцветает выстрелами: один, два, три, четыре, пять.              Олег бы, как раньше — на постель и вот это мечущееся, страдающее в объятия, чтобы нашептать, что все будет хорошо, что он спасет, оградит. Он же может, до сих пор может! И губами к рыжим волосам, интересно, сейчас они пахнут чем? Цветами?..              Только вот нельзя, не положено, он же никто! Его не зовут, в нем не нуждаются. Уже — нет. Олег опускается в кресло, закрывает глаза. Если от кошмаров он Серого сейчас избавить не может, хотя бы от реальности защитит. Пальцы колет, словно иголками, желание — хочется Серого коснуться. Олег вцепляется в резные подлокотники.       

***

      Серый болен. Серый серый совсем: и волосы не рыжие, блеклые, словно выстиранные, и кожа бледнее обычного. И глаза, когда открыты, не ярко-синие, а почти бесцветные. И совершенно безумные.              Серый все время в постели, почти все время без сознания. Спит? Или просто проваливается куда-то, откуда, Олег боится, не будет возврата? Олег не знает, а Серый не может сказать. Серый не говорит, лишь открывает иногда глаза, пытается поймать что-то в фокус, шарит взглядом по комнате.              Олег тогда к нему, лицо его в ладони, по скулам дрожащими пальцами, и к своему: «смотри, вот он я, живой, с тобой! Вернись ко мне!». Но взгляд Серого уплывает, он уплывает тоже, и Олегу остается лишь его обратно на подушку с белоснежной хрусткой наволочкой, одеялом укрыть и сидеть. Рядом сидеть, сторожить, надеясь, рассчитывая, что Серый проснется. Очнется.              Серого в объятия хочется и волос — губами. И чтобы он или улыбнулся благодарно, или сказал что-то резкое, какую-то отповедь, оттолкнул, поставил на место, как там, в Венеции. Живого Серого Олег хочет обратно!              Олег впивается ногтями в ладони, зубами — в щеку изнутри, чтобы не закричать. У Серого кошмары во сне, у Олега — наяву. Раньше он мог кошмары победить, а теперь?..       

***

      Олег один, в пустой комнате, в огромной постели. Руки в стороны раскинуть — обоих концов одновременно не коснешься. Олег к краю жмется, скулит по-собачьи, жалобно. Больно. И кошмар. Все один и тот же кошмар: Вадик, Дагбаев, Серый. Занесенная катана. Взмах!              Олег кричит, подрывается на постели, распахивает глаза: черно-красные пятна, не разобрать, что перед в действительности. Где он? Что с ним? Фермы металлические заводские там в темноте теряются? Или стены каменного мешка? Или могила уже, руку протяни и…              Олег тянет руку в темноту, натыкается на чужие дрожащие пальцы. Горячие, родные. Дома. Он дома! Олег с усилием выдыхает тяжелый, горький воздух.              — Олег, Олеженька… — Серый рядом садится, Олега прямо с одеялом, мокрого, со срывающимся дыханием в объятия, к груди прижимает, целует исступленно лицо, виски, макушку. — Все хорошо, родной. Я тут, с тобой. Все хорошо…              Олег понемногу успокаивается, опускается на постель, тянет Серого за собой. Серый покорно ложится рядом, обнимает осторожно, чтобы не побеспокоить раны, замирает. Не хочет боли причинить. Не понимает, глупый, что большую боль Олег без него испытывает, а рядом с ним любая исчезает.              — Не уходи, — просит Олег. С Серым уснуть удается, а без него всю ночь как в аду. Серый целует в уголок губ, шепчет:              — Не уйду. Засыпай...              Олег в волосы Серого носом утыкается, закрывает глаза. Цветами пахнет. Кошмары больше не возвращаются.