Сероволчьи шерстинки

      «Заново… Давай начнем все заново. Попробуем?» — спрашивает срывающимся голосом Сережа, смотрит с надеждой, даже больше — с мольбой. Олег качает головой: нет.              Сережа замирает, отшатывается, будто от удара, залпом допивает вино, грохает бокалом о столик, отворачивается. Смотрит в окно, за которым непроглядная южная чернота, так внимательно, будто там что-то ужасно интересное, Олег взглядом по острым плечам, что подрагивают сейчас мелко, по прямой чересчур спине, по упрямому рыжему затылку. Думает: заново — нет!              Допивает виски, ставит стакан на столик рядом с винным бокалом, на стенках бордовые следы, как будто подтеки крови, подается вперед. Осторожно прихватывает Сережу за плечи, прижимает спиной к своей груди, утыкается носом в волосы, что пахнут солнцем, теплом и Сережей, шепчет глухо:       — Заново — не хочу. Хочу иначе. Попробуем?..              Сережа замирает еще больше, потом рвано выдыхает, резко разворачивается, смотрит долго-долго, в синеве глаз что-то поблескивает, а потом скатывается по щекам. Слезы. Олег ловит их губами, потом — сами губы, целует осторожно, нежно, как давно не было. Может быть, как никогда вообще.              — Да… — шепчет Сережа через поцелуй, через рваные выдохи, через стон, через боль. Олег забирает ее вместе с Сережиным дыханием, как табачный дым пропускает через себя, выдыхает прочь. Прочь! Боли им уже достаточно, боль любил Птица, наслаждался ею, воспевал ее. Олег терпел, не понимая, не осознавая, а может, как страус, пряча голову в песок, делая вид, что все в норме, что Сережа в норме, дурак! Но теперь Птицы нет, есть лишь Сережа, а Сереже боли не нужно, как и Олегу, и ее прочь. Прочь!              — Любимый… — шепчет Олег Сереже в губы, вместо боли наполняет его легкие нежностью, лаской. Все-все Сереже отдаст, лишь бы…       — Родной мой, — Сережа с жадностью глотает Олегову любовь, с благодарностью принимает все, в ответ дарит блеск глаз, но уже не печальный, а полный жадного желания. Давно Олег не видел у Сережи такого взгляда. А может, никогда вообще.              — Идем, — раньше бы он Сережу на руках, хоть целый марш-бросок по пустыне, и не запыхался бы, а сейчас берет за руку и ведет за собой на второй этаж, перебирая прохладные, подрагивающие пальцы. Сережа опять судорожно выдыхает, что-то хочет сказать, Олег догадывается, что именно, Сережу зажимает на лестнице между первым и вторым, на ступеньке, что поскрипывает, когда ночью спускаешься за водой на кухню, к стене спиной и губы накрывает своими: молчи, пожалуйста! Сережа что-то говорит беззвучно, наверное, опять слова покаяния, они у него с губ не сходят, и Олег кусает его за губу: молчи! Сережа замолкает, стонет…              До спальни добираются одним целым, не разорвав ни объятий, ни поцелуя. Замирают у постели, Сережа дрожит весь, будто от холода, Олег укутывает его своей любовью, нежностью. Целует медленно, гладит по плечам, лопаткам, спине, пропускает между пальцами шелк волос, коротких теперь, но все еще роскошных. Целует в шею, заставляя Сережу запрокинуть голову, слизывает Сережин вкус, втягивает жадно аромат. Изучает. Не заново, а в первый раз, нового, другого Сережу, которого раньше не было. И Сережа в ответ вверяет себя Олегу безропотно — подставляет беззащитное горло, безвольно опускает руки, позволяет себя трогать везде, будто слепцу, целовать жадно.              На постель уже обнаженный падает спиной, не разрывая с Олегом зрительного контакта, тянет руки: иди сюда, иди ко мне! Олега затягивает синий омут, он к нему как завороженный и тонет, тонет в синем. Целует, будто пытаясь ухватить остатки воздуха, прежде чем пойдет ко дну.              Сережа Олега по спине руками, еще ближе прижимает, заваливая на себя, Олег его укрывает собой, защищает от всего мира. Снова. И Сережа уже не стремится выбраться, показывать самостоятельность не рвется, а напротив, прячется под Олегом, прячет лицо у него на шее, все прячет, кроме своей искренности и любви, что Олегу вцеловывает в ключицы мелкими поцелуями, мурашки от них по спине от самого загривка до копчика расходятся приятным мятным холодком.              Олег не торопится, Сережа не торопит. Подается навстречу касаниям, поцелуям, вот тут, вот здесь… Раньше все было как по порножурналу: губы, шея, соски, член. Теперь Олег целует ключицу, потом бок, внутри локтя, у запястья, чуть ниже пупка, там, где тазовая косточка выступает, коленку, загорелую, горячую, ступню по краю. Сережа смеется — щекотно, дергает ногой, замирает, когда Олег прикусывает розовую пятку. И стонет гортанно, падая спиной на кровать, нет сил, видимо, держаться на дрожащих локтях.              Олег поцелуями вверх по голени, по бедру, трется о него, как пес ласковый, Сережа в его короткие волосы запускает пальцы, ласкает затылок, макушку:              — Олежа, Олеженька, любимый… — шепчет, всхлипывая. И вновь без сил на простыни, когда Олег касается губами уже крепко стоящего члена. По головке осторожно кончиком языка, по стволу вниз, бархатное, теплое во рту ощущается так правильно, так вкусно, что Олег урчит, как зверь, утробно. Сережа не толкается, как раньше, в рот, не давит, не требует. Скулит тихонечко, ерзает на постели, пока Олег его за бедро не прижимает к ней, царапает белье пальцами, сгребает в горсти. — Олег…              Олег приподнимается, выпуская член изо рта, смотрит на Сережу, размазанного, взгляд в расфокусе, шальной совершенно. Красивый, какой же красивый!              — Олег… Трах… — Сережа срывается на полуслове, мотает головой, заканчивает иначе. — Я хочу заняться с тобой любовью!              Олег кивает: он хочет того же самого.              Кто в спальню принес смазку? Он? Сережа? Сережа, это его спальня. Смазка удачно попадается под руку, Олег выдавливает себе на пальцы холодного щедро, греет в руке, размазывает по входу Сережи, чуть надавливая, не заходя дальше, все же давно… Давно же у Сережи ни с кем? Тот зажимается: сводит бедра, зажмуривается, стискивает челюсти. Олег пугается, убирает руку:              — Не… Не стоит, наверное, Сережа… — шепчет. Ничего, они могут руками, губами, а это, ну потом, не в этом же счастье, но Сережа руку Олега за запястье крепко, подводит обратно, надавливает его пальцами:       — Нет, хочу!              Олег покоряется. Осторожно, медленно гладит, щекочет, дразнит. Чуть толкается вперед, по миллиметру — и замирает. И снова. Сережа расслабляется, раскрывается опять, уже стонет в голос, дрожит. Олег другую руку на опавший член кладет, оглаживает головку, сжимает ствол. Вот так, расслабься, мой хороший, мой родной!              Палец вдруг проскальзывает на две фаланги легко, Олег замирает, Сережа тоже. Внутри горячо, пульсирует. Хочется, ужасно хочется там оказаться членом, но Олег об этом думать боится даже. Сережа ерзает, притирается к пальцу, стонет еще громче. Олег чуть дальше им внутри, сгибает, находя простату, Сережу перетряхивает всего.              — Олег! — он рвано, глубоко дышит, бедра дрожат, как в лихорадке. Олег осторожно убирает руку, гладит бедра, успокаивает. Сережа хватает его за руки, шире разводит ноги: — Пожалуйста, еще! Хочу тебя внутри! — он почти кричит, и Олег шепчет «тише-тише», наклоняется, чтобы поцеловать, возвращает руки, пальцы...              Сережа извивается уже на постели, совсем безумный, Олег прижимает его собой, прижимается членом, изнывающим, набухшим кровью, ко входу, чуть надавливает. Расслабься, Сереженька! Сережа сам толкается навстречу.              Входит тяжело, болезненно, Олег порывается все прекратить, но Сережа не дает: обхватывает ногами за бедра, руками — за плечи. Целует, целует, целует везде, где достает, шепчет что-то рвано, горячо, синим опять топит, и Олег подчиняется, входит до самого конца. Замирает…              — Люблю, люблю, люблю! — Сережа как заклинание читает — шепчет без остановки, подмахивает бедрами, разламывается весь, отдаваясь Олегу. И Олег берет его, нет, любит, осторожно, медленно, наслаждаясь каждым движением, каждой секундой. Руками по Сережиным бокам, бедрам, груди, считывает убыстряющееся сердцебиение, впитывает его страсть, его любовь.       — Люблю, — хрипит в ответ, мелко толкаясь в горячее тело. Любит, как никогда раньше.              До предела, до взрыва три, два, один… Сережа впивается в плечи Олега короткими ногтями, хнычет, шепчет «еще, еще, еще!», а потом замирает. По телу как волна тока проходит, он рвется из рук Олега, но Олег не дает ему никуда деться, ловит, прижимая к себе теснее. Добивает несколькими движениями. Кончает внутрь, чувствуя, как Сережино летит им на животы.              У них бывало по-разному, но никогда вот так. Никогда так искренне. Сережа прячет лицо у Олега на плече, Олег чувствует горячее, мокрое, но не настаивает, чтобы Сережа на него смотрел, не утешает. Лишь гладит по волосам, целует в макушку. Когда Сережа успокаивается, выходит из него, падает рядом на постель, тянет за плечо на себя. Сережа доверчиво приваливается к боку, щекой к груди прижимается. Олег осторожно гладит его по лопаткам, пояснице.              Лежат так долго, пока уже не стягивает неприятно кожу, тогда идут вместе в душ. Опять иначе: раньше Сережа сразу же гнал Олега в гостевую ванну, сам заныривал в джакузи. Сейчас Олег моет Сережу, позволяет умыть себя, Сережа вертит его, как куклу, под струями, брызжется, смеясь, дует пену, как ребенок. Олег ловит Сережу в пушистое полотенце, вытирает всего, от макушки до пяток, милых розовых пяток, тянет обратно в спальню. Вместе стелют заново постель, путаясь в пододеяльнике, падают на кровать. Сережа подбирается к Олегу, утыкается ему куда-то под мышку носом, сопит. Олег перебирает его волосы, пока не засыпает сам.