Сероволчьи шерстинки

      Плавится в знойном мареве поселок, плавится лед в бокале, плавится Сережа, даже несмотря на то, что он в тени и рядом — вентилятор, выкрученный на максимум. Мозг у Сережи тоже плавится и отказывается воспринимать не то что рабочие документы, открытые на ноутбуке, что тоже собирается плавиться — кулер жужжит на последнем издыхании, но даже и легкий роман, что бросил, не дочитав, Олег, а Сережа подхватил от скуки, но лишь полистал и тоже бросил. Все плавится, скоро останется от Сережи и окружающего его мира только маленькая, жалкая лужица, но и ее потом иссушат до конца немилосердные лучи какого-то совсем не-питерского солнца. И все, конец!              А вот Олегу нипочем: валяется себе на старом, застиранном покрывале, которое неизвестно откуда вытащил, у них такому и взяться негде — оно словно из прошлого их, детдомовского или даже раньше, прямо на самом солнцепеке у подножия террасы, аккурат между лохматыми кустами роз и можжевельником, сопит, иногда дергает пяткой и совершенно не переживает насчет немилосердной жары и того, что может сгореть. Хотя какое ему «сгореть», Олег не сгорает никогда — он приобретает роскошный, бронзовый, благородный оттенок, тогда как Сережа сначала краснеет как рак, а потом сразу начинает облезать. И плевать Олегу и на жару, и на то, что Сережа тут тает, и вообще на все!              Сережа вздыхает, тянется к стакану с лимонадом, уже противно теплым и почти совсем выдохшимся, лед в бокале уже почти весь растаял, лишь пара кубиков еще цепляются за жизнь, Сережа поддевает один языком, катает во рту. И вот зачем он покинул прекрасное, идеальное в своей продуманности спасения от жары и прочих неудобств убежище — любимый офис и поддался на уговоры Олега поехать на дачу, где и кондиционер всего один — в спальне, и интернет — почти как в древности по карточкам, и… Олег на него ноль внимания? Вот ради чего?              Взгляд непроизвольно падает на Олега, хотя тут куда ни глянь — попадешь на Олега: Олег перед самым Сережиным носом, красуется в своем солнечном фокусе, как холеный кот, знающий себе цену и знающий, что он роскошен и без зазрения совести этим пользующийся. Сережа любуется им: какой все же!, и как же сладко осознавать, что его, Сережин, поднимается с шезлонга, хотя секундами ранее не хотел даже шевелиться, спускается на самый солнцепек, оставляя спасительный тенек позади, присаживается рядом с Олегом на корточки. Хочется коснуться, хочется вдохнуть его запах, ощутить теплоту и мягкость кожи, почувствовать сердцебиение, дыхание, хочется вплавиться в него, врасти, стать единым целым. Хочется… Его!              Сережа опускается на колени рядом с Олегом, нагретая темная ткань пледа обжигает, а вот трава, на которую Сережа пристраивается ступнями — холодит, так странно, так приятно, Сережа наклоняется к Олегу, бронзовая спина совсем близко, чуть приподнимается от дыхания, на правой лопатке — едва заметная родинка, которую Сережа любит целовать. Сережа ловит во рту нерастаявший до конца кусочек льда, зажимает его губами и ведет этой льдинкой по позвоночнику, между лопаток, ниже, к пояснице. Хочется похулиганить, хочется привлечь внимание, хочется вызвать эмоции! Хочется, чтобы Олег…              Олег лишь выдыхает шумно, вздрагивает, по спине проходит волна дрожи, но он то ли не просыпается, то ли делает вид — просто продолжает лежать ничком на покрывале, лишь дыхание, кажется, становится чуть-чуть быстрее. Вот как? Сережа мотает головой: ну нет, этого он так просто не оставит! Он ведет льдинкой ниже, к пояснице, и еще ниже — к ягодицам. Олег в одних только боксерах, тут можно: высокий забор с камерами и сигнализацией, высокие деревья на участке, густые кусты рядом с террасой надежно берегут их единение от посторонних взглядов, Сереже не составляет труда подцепить резинку белья и пробраться своей льдинкой еще дальше, к копчику. А потом приспустить белье еще ниже и уже просто языком, он прохладный, скорее всего, сейчас, провести по ложбинке между ягодиц, еще не надавливая, лишь поддразнивая. И тут же — сильнее. И еще. От стона, что издает Олег, моментально тяжелеет в паху, Сережа каждый раз удивляется, что Олег может издавать такие звуки. И каждый раз сходит с ума от осознания, что Олег издает такие звуки из-за него, Сережи!              — Не дергайся! — Сережа кладет ладонь Олегу на поясницу, хотя тот и не собирался вставать, лишь поерзал на покрывале и снова замер, гладит его, словно успокаивая норовистое животное. Наклоняется опять, целует ямочки над ягодицами, прикусывает светлую кожу, там, где не лег загар, тянет вниз белье, сначала — до колен, а потом и вовсе снимает, швыряет боксеры в сторону. Любуется Олегом: его идеальными розовыми пятками, крепкими щиколотками, накачанными икрами, стройными, сильными бедрами. Подтянутыми ягодицами, что Олег сейчас то ли специально, то ли непроизвольно поджимает, будто смущаясь жадного Сережиного взгляда. — Такой красивый!.. — шепчет Сережа, задыхаясь от раздирающей нежности и желания. Олег не отвечает ничего, лишь подрагивают его лопатки от сильных вдохов, да до Сережи доносятся тихие рыки, когда он с силой прожимает ладонями бедра, ведя руками от колен вверх, когда чуть разводит ягодицы Олега в стороны, когда наклоняется, чтобы вновь провести между ними языком. Олегу это нравится, Сережа знает…              — Не вздумай вставать! — Сережа подрывается с покрывала, идея, что пришла ему в голову одновременно и горячая, и сумасбродная, пересекает террасу, уже залитую солнцем — последнее убежище его пало, входит в дом. Лед, что он набирает в кухне, обжигает пальцы, Сережа шипит, перекидывая кубики из ладони в ладонь, пока возвращается к Олегу. Олег — сама покорность, ждет Сережу на том же месте, в той же позе. Он даже не приподнимается, когда Сережа подходит, опускается вновь рядом на колени, лишь выдыхает шумно, хрипло.              У Сережи руки трясутся, он роняет один из кубиков, подхватывает снова. Лед тает в руке, капли падают на покрывало, на Олега — он шипит что-то, но все еще не меняет позы. Сережа зажимает все же в пальцах кубик льда, кидая остальные пока на траву рядом, замирает, выбирая с чего начать, а потом прикладывает его к бедру Олега. Олег рычит, дергается, Сережа ведет ледышкой выше, к боку, проходит по ребрам, к руке, по плечу, к локтю, запястью. Идеальная кожа Олега покрывается мурашками, волоски на теле становятся дыбком там, где его касается Сережа, дыхание срывается все больше и больше с каждым становящимся влажным и холодным сантиметром. Спина, бок, лопатки, шея, позвоночник от самого верха до самого низа, ледышка тает почти на копчике, капли стекают между ягодиц, Олег рычит, ломается в пояснице, Сережа опять чуть надавливает на нее, одновременно холодной рукой оглаживая зад Олега, и он так и замирает, приподняв бедра и прогнувшись в спине. Красивая поза!              Лед тает стремительно, Сережа берет еще один кусочек, зажимает его губами, проводит им между ягодиц Олега. И сильнее, и еще. Прихватывает Олега за бедра, вздергивает его выше, заставляя встать на колени, разводит ягодицы в стороны. Олег всегда ужасно смущается этой позы и того, что собирается делать Сережа, и сейчас — тоже: утыкается лицом в сложенные на покрывале руки, прячется, мотает головой, шепчет «не надо», но Сережа не даст ему уйти, прекратить все это. Даже возражать не позволит — впивается короткими ногтями в бедро Олега, останутся синяки, ну и плевать, и Олег покорно замирает, лишь срывается на хрипы его дыхание, когда Сережа проводит кусочком льда уже по входу в анус, по мошонке, по внутренней стороне бедра. И снова по входу, мышцы сокращаются под языком, Сережа вылизывает Олега и урчит, как кот, он любит, когда так ласкают его, но куда больше любит ласкать так Олега. Любит, как реагирует Олег, как он сжимается весь, как покрывается мурашками, как дрожит, как…              — Сережа… — Олег стонет его имя, поводит бедрами, стараясь то ли уйти от касания, то ли наоборот прижаться к языку сильнее, Сережа гладит его по ягодицам, пояснице, придерживает, не давая упасть — у Олега уже ноги дрожат:              — Да, мой хороший?.. — шепчет, вылизывая мошонку, основание члена. От Олега пахнет терпким потом, телом, травой и теплом, и Сережа не удерживается от стона, глубоко вдыхая этот аромат, утыкаясь носом Олегу в поясницу, прижимаясь к нему грудью. Как же сладко, как же… И снова языком по входу, по мышцам, и внутрь, туда, где горячо, хотя бы чуточку, Олегу это нравится, но Сереже это нравится еще больше — трахать Олега языком!              Олега ноги уже не держат, Сережа подхватывает его под бедра, придерживает, гладит успокаивающе по ягодице, целует поясницу, одной рукой скользит к члену, что стоит уже крепко, оставляя влажный след на животе, сжимает основание, медленно ведет к головке, размазывает еще больше смазку, трет уздечку, Олег всегда шалеет от этого, другой — крепко держит за бедро.              — Еще… — хрипит Олег, прогибаясь, ломаясь еще больше в пояснице, Сережа не может ему отказать — ласкает его и руками, и языком, сильно, быстро, так, как Олег любит, доводя до предела, до исступления. Олег сжимает ткань покрывала, рвет уже и траву, запах свежей зелени смешивается с запахом его тела, Сережа рычит, как зверь, взбудораженный этим ароматом, прикусывает Олега за внутреннюю сторону бедра, сжимая сильнее его член. Наверное, Олегу больно, но разве не любит он так? Разве не нравится ему плавиться под руками Сережи, как нравится плавиться под летним солнцем?              Олег кончает с рваным всхлипом, вздрагивает раз, другой, потом все же опадает на покрывало. Сережа помогает ему опуститься, гладит по ягодицам, спине, лопаткам, бедрам, уже успокаивая, расслабляя. От очередной волны нежности все разрывается внутри, даже собственная неудовлетворенность уходит на задний план, Сережа ложится на Олега сверху, оплетает его руками, дышит в загривок, слушает чужое сердцебиение: тук-тук, тук-тук. Целует осторожно шею, верх спины, замирает, вплавляется в Олега, становится с ним единым целым, растают оба — и пусть!              Под бедром что-то влажное, холодное, Сережа замечает нерастаявший кубик льда, улыбается, зажимает кубик в ладони, вода капает на покрывало, оставляя след в виде кривого сердечка. А все же лето и без кондиционера не такое уж и плохое время года, кажется, если подумать!