Сероволчьи шерстинки

      Брать отсюда он ничего не собирался. Впрочем и брать-то было нечего: ценных вещей тут нет да и не было никогда. Не ценность же — пяток старых футболок с дурацкими картинками и надписями, тем более, размер неподходящий, и даже растянутая толстовка с уже давно потрескавшейся фоткой Арии, хоть за нее он натурально бился, скула потом неделю ныла, в очереди в Castle Rock — не ценность. Как и дурацкие детективы под мятыми мягкими обложками, и порванные и заклеенные кое-как плакаты, и старые билеты в давно уже закрытые кинотеатры. И даже фенечки, сплетенные неумело, и крышка от немецкого пива, «ты не представляешь, сколько оно стоит!», на потертом шнурке — глупый кулон, и записочки… Нет, записочки — ценность. И фото, фото — тоже. Но он не возьмет их: нельзя забирать вещи покойника, плохая примета. Но не только поэтому, но еще и потому что…              Олег смотрел на свою жизнь, оставленную несколько лет назад на вечное хранение, в этой почти пустой — мебели нет, только старая кухня и продавленный диван, остались от прежних владельцев, Олегу эту квартиру дали после детдома, а они переехали в новую, просторную, — квартире, мазал взглядом по коробкам, в которых, он знал, толстовка с Арией, футболки, что на Апрашке сначала, а потом в дорогих бутиках покупал ему Серый, фото, их с Серым фото, фенечки, что Серый покупал ему у девчонок в своем дурацком МГУ на благотворительных ярмарках, плакаты, что они добывали где-то, билеты в кино, куда они ходили вместе. Вместе… А потом Олег уехал. В очередной раз. Они разругались как-то глупо, Олег уже не помнил, из-за чего, они вообще часто ругались, хотя никогда навсегда, до того дня, когда он уехал. А потом он умер в Сирии, и теперь… Мертвецу не нужны вещи, не будет он ничего отсюда брать.              Мертвая квартира мертвого человека, с ненужными никому, как и эта квартира, вещами. Надо было приватизировать и продать ее тогда, но он уехал так быстро, а потом… Ладно, пусть, какая разница. Вообще странно, что ее не забрали обратно государству, жилье то муниципальное. Наверное, это потому, что дом уже определен под снос, вот переселят оставшихся жильцов куда-нибудь в Мурино, а тут все разрушат. Вещи эти все просто попадут на помойку. Да и ладно.              Олег вышел в коридор, притормозил в нем. Зачем он вообще сюда приехал? Для чего? Он покосился на кое-как прибитую к обшарпанной стене вешалку — третий и последний предмет интерьера: на крючке висела его потертая кожанка, из кармана торчало что-то, какие-то провода, Олег машинально протянул руку, потянул за конец — выудил за наушники старый плеер. Он не собирался ничего брать, но плеер зачем-то сунул в карман, выходя из квартиры. Дверь он не запер. Зачем?..       

***

      Удивительно, но плеер все еще работал. Немного подзарядки, Олег соединил провода почти напрямую, ничего сложного, он недавно из старых телефонов и детской игрушки такое сотворил, что самому жутко просто представить, на что эта штука способна, воткнул наушник в ухо. Плей.              «Гордость полными вагонами, золотыми погонами с юга дуют молодые ветра…»              Сердце сжалось, затопило воспоминаниями. Олег откинулся на спинку продавленного кресла, закрыл глаза, закусил губу. Он вроде как не должен ничего чувствовать, мертвым же все равно на холод, тепло, раны. На воспоминания — тем более! Вся жизнь посмертная — сплошное ничто, пустота, но он все еще чувствует. Боль…              Сережа записал ему эту песню. Еще на кассету, еще для старого плеера, который Сережа же и выиграл на очередной своей олимпиаде по информатике. Олег отнекивался, потому что Сережа вручил плеер ему, «ну ты слушаешь фигню свою всякую, вот, тебе», не забрал себе, не сказал, как обычно, «на двоих», с чего Олегу такое счастье, подарок, пытался бунтовать, но смирился все же, а потом они вместе сидели под «грибком» на разваленной детской детдомовской площадке, плечом к плечу, Сережа был так близко, Олег чувствовал его запах, и…              «А по небу бегут, видишь, чьи-то следы, это, может быть, ты, это, может быть, я, это, может, нас ждут, это, может, нам поют свои…»              Олег вздрогнул, открыл глаза, переключил на следующую песню резким жестом. Замер в ожидании. Почему-то вместо названий отображалась какая-то абракадабра, наверное, что-то с кодировкой, Сережа бы понял, поправил, а Олег не мог сообразить как, ну и пусть. Так даже лучше, не знаешь, что подкинет судьба в следующую секунду.              «А что мне надо? Да просто свет в оконце! А что мне снится? Что кончилась война…»              Это уже от Вадика. От Вадика, который на стоянке посреди заброшенного и разрушенного ничего где-то добыл гитару, и рвал струны и души тем, кто не знал, не только кончится ли война, но даже и доживут ли они до утра. Тогда они еще дружили, хоть Вадик уже и тогда был первостатейной сукой, ублюдком и кукушкой. Тогда Вадик белозубо улыбался Олегу, скалился на Шуру, смехуечками своими пытался разрядить обстановку, что была просто полный пиздец, учил Олега играть эту песню на гитаре, записывал ему слова на обрывке упаковки под патроны, ржал, когда Олег сбивался на трудном аккорде и матерился во весь голос. А потом Вадик, нет, не предал, просто их пути-дорожки разошлись, и Вадик пошел в одну сторону, а Олег…              «Долгая дорога бескайфовая…»              А Олег — в другую. Они не виделись больше. Вообще ни с кем из той поры Олег больше не виделся. Да и хорошо, наверное, не стоит им встречаться, им, тоже нихрена не рождественским подаркам, конечно, но все же с ним таким вот, каким он стал, во сто крат хуже. Символично заиграл Наутилус, Олег усмехнулся, пропевая мысленно строчки.              «Когда-то у нас было время, теперь у нас есть дела доказывать, что сильный жрёт слабых, доказывать, что сажа бела. Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?»              Впрочем, это не про него: у него крыльев нет и не было, он никогда не был ангелом. Сережа... Вот кто был. Светлым, немного наивным в своем желании сделать мир лучше. Ангел. Пока ему эти его крылья не обломали и не скинули с его высокой башни на грязный, заплеванный асфальт. Можно было бы подумать, что в этом виноват Сережа, только Сережа, ведь он сам убил всех этих людей, никто его не подговаривал, но кто окружал его? Кто сгубил его веру в свет? Не они ли…              «Где твои крылья, которые так нравились мне?..»              А может быть, это он? Олег. Он сломал эти Сережины крылья? Когда ушел от него. Убежал. Нет, не от него — от себя. Он от себя бежал, боялся слишком привязаться, боялся, что Сережа его поработит полностью, ведь…              «And now I wanna be your dog…»              Ведь Сережа его хотел сделать ручным песиком, чтобы Олег был всегда рядом, на коротком поводке, слушался команд. А Олег не хотел, не мог. А когда понял, что готов, что жаждет, что в строгий ошейник влез бы с радостью, было уже поздно — они разошлись.              Не поссорились, не перестали видеться. Просто разошлись. «Свободные отношения», кажется, так Сережа это называл? «Ты свободен, я свободен! Если захочешь секс — можно устроить. Только без обязательств, Олег».              «Мы расстаёмся, так будет лучше, вдвоём нам не выбраться из тьмы…»              Ария. Загрохотала Ария. Так странно и одновременно и смешно, и жутко: песни играли созвучно течению Олеговых мыслей, пробуждая воспоминания, корежа изнутри. Олег занес палец над кнопкой, чтобы переключить, но оставил, хотя эта песня перемалывала в нем все. Никаких ледяных осколков, он бы и рад был не чувствовать, но все же чувствовал. До сих пор. Ненависть. Злость. На себя, что так вышло. Любовь. Все еще.              Выдох. Вдох. Он переключил все же песню. Дальше издеваться над собой не стоило, отвлекаться — не стоило. Он все же не для воспоминаний тут, не для ностальгии и переживаний по неслучившемуся. Он тут для дела. И надо его завершить. А потом… Потом будь что будет.              «This is the end       Beautiful friend!       This is the end       My only friend, the end…»