Сероволчьи шерстинки

      — Серый, серьезно? — Олег не очень удивляется, когда среди ночи слышит топот босых ног по коридору, едва различимый шелест открывающейся двери в его собственную спальню и тихий скрип кровати. Не очень удивляется, потому что это бывало уже не раз и даже не десять, но все же чуть-чуть — да, потому что Сереже уже за тридцать, он — глава крупнейшей корпорации, руководит массой людей, ничуть не боясь неудач, таких говнюков на место ставил, с такими боролся, целое покушение пережил, по телеку мелькает постоянно, а когда-то для него домашку у доски рассказать была целая история, и вот он такой вот крутой… — До сих пор?.. — боится грозы.              Сережа замирает на углу Олеговой постели, как-то неловко присев на край, руки зажаты между бедер, но Олег даже в полумраке спальни — свет только от далекого уличного фонаря над забором, считай — никакого света, — видит, как они дрожат.              — Я думал… — Сережа прокашливается, голос сиплый, дрожащий, — что ты спишь. Прости, если…       — Нет, — Олег чуть подвигается на постели, освобождая место с краю, хотя тут такая кровать, что можно чуть ли не впятером рядом лечь без проблем, — не сплю. — Он спал на самом деле, крепко, прекрасные сны смотрел, но едва зашумело вдалеке, проснулся. Лежал, глядя, как приближаются черные тучи, смотрел, как небо разрезают ярко-фиолетовые всполохи далеких молний и… ждал. Сережу ждал. Не думал, что он придет, но ждал, что это случится. И вот случилось. — Иди сюда! — он распахивает одеяло, Сережу не нужно долго уговаривать — он ныряет под него, сворачивается клубком, утыкается носом Олегу в грудь.              Олег укрывает его одеялом с головой, как раз вовремя, потому что сверкает ярко-ярко, и почти сразу же раздается такой гром, что даже их дом, построенный настолько надежно, что может пережить даже военную атаку, чуть подпрыгивает. Сережа взвизгивает тихонько, Олег успокаивающе гладит его по спине. Вспоминает, как…              В детдоме всем было плевать, чего ты боишься: врачей, уколов, пауков, грозы, — максимум, что могли сказать воспитатели, когда кто-то из их подопечных сталкивался с чем-то жутким — «не ной», хорошо, если при этом обошлось бы без обидного, а порой, и болезненного шлепка. Поэтому Сережа справлялся, вернее, не справлялся, со своими страхами до появления Олега сам. И долго-долго не признавался Олегу, чего боится, пока одной ночью, когда гроза свирепствовала прямо рядом с их детдомом, не разревелся до истерики. Он кусал подушку, заглушая свои рыдания, содрогаясь так, что шевелилась кровать. Олег тогда проснулся от одного из раскатов грома, машинально — он всегда так делал, когда просыпался, — кинул взгляд на Сережу и тогда и увидел этот ужас. Не мешкая, кинулся к соседней постели, прямо через одеяло Сережу обнял, прижал к себе. Зашептал глухо:       — Серый, Серый, че ты? Что случилось?              Плакать всегда были причины: то старшаки, не церемонившиеся с мелкими, то воспиталки и учителя, грымзы те еще, то тоска по дому и родным, то… Да масса поводов! И они плакали, Олег, пусть и ненавидел показывать свои слабости, тоже порой размазывал слезы по лицу, правда, только при Сереже. Но чтобы реветь вот так… Сережа трясся, тихонько поскуливая, Олег медленно гладил его по плечам, шептал что-то глупое, успокаивающее, сам едва не плача, так жалко было друга. Олег бы все отдал, лишь бы Сережа так горько не плакал.              Сережа успокоился, когда гроза ушла. Высунулся из-под одеяла весь зареванный, опухший, признался в своем страхе и тихо поблагодарил Олега за поддержку. Он сказал, что уже в норме, что больше не будет реветь, но Олег побоялся, что гроза вернется, и остался с Сережей в постели до утра, слушал его уже спокойное дыхание, гладил по плечу. Все следующие грозы, когда они были рядом, а это было почти всегда, Олег сам, первым приходил к Сереже в комнату или в постель, обнимал его. Успокаивал. А потом Олег ушел в армию, а когда вернулся…              — Прости, что я… — Олег целует Сережу в макушку, обнимает крепче. — Я как-то даже не подумал, что ты до сих пор…       — Да ничего, — Сережа шепчет это плечу Олега, трется о него носом, жмется, как котенок, ближе. — Все в порядке.              Олег прижимает его к себе, гладит по волосам, закрывает от грозы, от всего дурного и всех страхов. Старается не думать, что чувствовал Сережа, как справлялся со всем, когда Олег был далеко. Старается не винить себя за это, что не был рядом — сейчас он тут и все исправит. Раз ему выпал такой шанс!              — Спой колыбельную, — внезапно просит Сережа, ввергая Олега в шок. Что? Он такого не знает даже, никогда ничего не пел, бывало — наигрывал на гитаре, но последний раз это еще сразу после армии было, и он даже в душе себе под нос не мурчит, а тут колыбельную.       — Серый, — он осторожно целует Сережу в лоб, — я не умею.       — Как умеешь… — Сережа поднимает на него взгляд, а потом снова прячется под одеялом и в объятиях Олега. Олег медлит, вспоминая хоть что-нибудь, что может сойти за колыбельную, откашливается тихо. Слуха у него нет, голоса — тоже, но раз Сережа просит:       — От края до края небо в огне сгорает, и в нём исчезают все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, и Ангел к тебе слетает, смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты… Засыпай… — слова вспоминаются сразу же, правда, кажется, он путает мотив немного, но и ладно.              Олег поет почти шепотом, убаюкивая Сережу, пока тот и правда не засыпает прямо у него на руках. Сопит тихо, иногда вздрагивая во сне, тогда Олег целует его, успокаивающе гладит по спине. Сам он не спит до утра, а утром обещает себе больше никогда Сережу не оставлять. Нельзя, чтобы он в одиночку боролся со своими страхами. Пусть даже и с простым громом.