Сероволчьи шерстинки

      — Олег, — он решительно, хоть внутри все клокочет от напряжения, протягивает руку для знакомства. Рыжий мальчишка, волосы длинные, как у девчонки, вздрагивает всем телом отчего-то, торопливо убирает все свои вещи, а потом и сам отодвигается к противоположному краю парты, противно скрипя стулом по протертому линолеуму. Странный он какой-то… Мальчишка, не стул, конечно. Занавесившись своей гривой, насупившись, он лишь сопит, сверкает из-под спутанных прядей каким-то нереальным синим, игнорируя Олегово приветствие.              — Ты говоришь хоть? — Олег все еще не убирает руки, хотя хочется плюнуть вовсе, не желают с ним знакомиться — ну и не надо, переживет!, это ему Мария Ивановна сказала сесть за третью слева парту, а вот за четвертой справа место тоже свободно, рядом с девочкой с огромным бантом на макушке, бант чуть ли не больше ее головы, с девчонкой сидеть не очень-то хочется, но этот пацан тоже непонятно что такое.              — Говорю, — рыжий все же отмирает, откидывает назад волосы нервным жестом, сглатывает, пронзает Олега еще больше своим нереальным не синим — васильковым, — у бабушки был такого цвета платок, она его повязывала по большим праздникам, — а потом все же касается его руки своей — осторожно вкладывает ладошку в открытую ладонь Олега. — Сережа…              У него голосок слабый, чуть дрожит даже, у этого Сережи. И взгляд испуганный почему-то, хотя это Олегу надо бояться: он же новичок в этой школе, в этом классе, да и вообще теперь детдомовский — об этом Олег гонит мысли прочь, чтобы не разреветься на глазах новых одноклассников! И рука у него тоже дрожит и такая холодная, что Олег едва удерживается, чтобы не поднести ко рту и не попытаться согреть дыханием, как его бабушка всегда делала, когда он возвращался с улицы весь замерзший и в снегу, конечно, он так и не делает, но отпускает холодную ладошку неохотно, не сразу. А когда устраивается за партой все же, кивает Сереже:              — Хочешь, я к окну сяду? — может, оттуда дует? И поэтому этот Сережа такой ледяной. Сережа мотает головой, Олег остается на своем месте, но придвигает их стулья друг к другу, полпарты пустой остается, а они вместе ютятся на другой половине, иногда, пока идет урок, Олег касается Сережи плечом, проверяет, не окоченел ли его новый знакомый совсем.       

***

      — Бежим, давай! — Сережа хватает Олега за руку и срывается с места, развивая сразу бешеную какую-то скорость, хотя раньше за ним рекордов в спринте не замечалось. — Шевелись!              Под ногами — осенняя листва, старые кеды то и дело проскальзывают по мокрому, грязному, Олег изо всех сил старается не упасть, хватается свободной рукой за деревья, чуть не сдирая кожу в кровь, несется дальше. Вот почему с Сережей так: сначала Олег за ним бежит, а лишь потом думает, а куда и зачем, собственно?..              — Серый, стой! — Хватка у Сережи мертвая — руки не вырвать, да и Олег не хочет, а вот притормозить бы стоило. Отдышаться. И вообще… — Куда мы так летим?              Сережа молчит, лишь сопит натужно, продолжая рваться вперед, как лесной зверь, которого преследуют охотники. «Лис», — вспомнил Олег недавно прочитанную книжку, — «Домино…» Ветка бьет его по лицу, Олег шипит, отмахивается, но продолжает бежать за Сережей, что не останавливается до того момента, как они оказываются на берегу залива.              — Серый! — Олег чуть не сшибает его с ног, так резко Сережа тормозит почти у самой воды, дергает за руку, которой Сережа все еще продолжает сжимать Олегову ладонь. — Чего стряслось? Чего мы побежали?!              Залив морщится волнами, ветер забирается под тонкие куртки, Олег тянет Сережу под защиту деревьев, но Сережа не поддается — стоит намертво, смотрит на воду, тяжело дыша. Потом все же поворачивает лицо к Олегу:              — Ты дурак?! — ломает брови, глядит на Олега как на несмышленыша. — Они бы нам навешали. Эти поселковые, они, знаешь, какие дикие? Хуже наших!              — И что? — Олег все же утягивает Сережу к деревьям, плюхается на поваленный сосновый ствол. Сережа все еще сжимает Олегову руку, и лучше бы, чтобы он как можно дольше этого не замечал, потому что начнется опять «только девчонки вечно за руки держатся!» и все такое, а Олегу хочется, чтобы… — Еще неизвестно, кто кому бы навешал! Я бы их раз, два — и все. Меня батя учил! — Свободной рукой он имитирует пару ударов в «солнышко» и в печень. Да, он бы зарядил этим как — побежали бы первыми!              Сережа смотрит на Олега одновременно с восторгом и как на дурака, Олег почему-то представляет, как у него на голове овчарочьи или нет — волчьи уши прижимаются к макушке: «виноват». Только знать бы в чем…              — Один? Против четверых? — Сережа усмехается, все же отпускает руку Олега, и сразу становится так холодно и одиноко, Олег сует руки в карманы, нахохливается, ветер даже тут, у деревьев, сильный, пробирает до костей.              — Ну… мы вдвоем, — неуверенность дрожит в голосе, Олег прикидывает шансы. Да не, они бы вдвоем с Серым кого хочешь бы уделали, точно. Они же с Серым команда и вообще!              — Я… — Сережа трет переносицу, отводит взгляд. — Я не умею.              Олега это изумляет: Серый тут уже два с лишним года, дрался он часто, как он говорил, и он так и не научился давать отпор? Значит, не дрался, а его просто били…              — Правда? — внутри что-то горчит: то ли жалость, то ли злость, Олег сжимает кулаки, словно можно вернуться, накостылять Сережиным обидчикам, отомстить за него. Увы... Зато можно кое-что другое! — Я тебя научу, хочешь? И будем вдвоем. Против всех! — Олег может и сам, конечно, он может и себя защитить, и Сережу, но вдвоем же будет лучше. Если с ним вдруг что-то случится, чтобы Сережа мог за себя постоять. Чтобы его больше не.              — Серьезно научишь? — Сережа смотрит недоверчиво, втягивает голову в плечи. То ли замерз, то ли вспомнил то, прошлое. Олег облизывает губы, кивает:              — Ага, — берет Сережину руку в свою, показывает, как сжать кулак. — Вот для начала, смотри: вот так надо сжимать, плотно. Чтобы пальцы не выбить.              Сережина рука чуть дрожит, Олег поглаживает пальцы, костяшки. Он научит Сережу драться, и в следующий раз они никуда не побегут.       

***

      — Ну ты чего? Совсем расклеился? — Олег осторожно кладет руку Сереже на лоб — горячий. Сережа обычно прохладный, как мраморная скульптура, которой он так восхищается, а сейчас — печка, похоже, все же простуда взяла свое. Дурак, все хорохорился, фырчал: «не буду этот новый свитер надевать, он уродский!, мне и так норм», когда его собственный, еще домашний, с милыми совушками, перестал на него налезать. Вот тебе и «норм». И у кого теперь Олег будет матешу списывать? Сережу явно в лазарете запрут. Впрочем, плевать на уроки, а вот что Сережа заболел — это плохо. — Серый!              Сережа прижимается горячим лбом к руке Олега, трется о ладонь, как котенок, замирает, закрыв глаза, выдыхает — обжигает выдохом Олегово запястье, облизывает губы:              — Не, я не… — мотает головой, но не так чтобы разорвать контакт, Олег впускает пальцы в волосы Сережи, ерошит осторожно спутанную челку. — Это я просто, сейчас посижу и пойду. Пойдем. Надо тебе математику же… — он недоговаривает — закашливается так сильно, что сотрясается всем телом, краснеет, на глаза выступают слезы. Олег пугается — плюхается рядом с Сережей на пол, они коротают время до звонка в закутке у класса труда, сюда редко кто когда заходит, можно спокойно сидеть хоть перемену, хоть урок прогуливать, безопасно:              — Серый! — обхватывает его худенькие плечи, прижимает к себе, гладит между лопаток, будто бы этим жестом можно убрать этот страшный, вдруг появившийся кашель, будто можно прикосновением забрать болезнь себе, вылечить друга. — Ну…              Сережа кашляет, захлебывается, потом резко выдыхает — Олег пугается еще больше, что если Серый сейчас задохнулся совсем! — шепчет сипло, глухо:              — Походу, я… правда…              Олег на ощупь находит его руку, ледяную опять, а сам Сережа весь горяченный, еще больше жар у него стал, точно, температура тридцать девять, не меньше, тянет его встать:              — Идем! В медпункт пойдем, — явно у Марины Васильевны найдется что-нибудь от температуры. А потом Олег отведет Сережу в детдом. Закатают его, конечно, в лазарет, но лучше уж так, чем…              — Олег, я… Не надо в медпункт! Она там будет… — Сережу передергивает, Олег все понимает без слов: Марина Васильевна будет совать свою палочку в горло, в лучшем случае — без противной мази, заставит пить какую-нибудь гадость, а то еще и укол поставит, Сережка же уколов побаивается и… — Я так, пройдет все. Чаю горячего только выпью и…              — Я с тобой побуду. Не уйду, — Олег переплетает их пальцы, пока они идут по опустевшему — все уже разошлись по классам, скоро звонок, — коридору до медкабинета, гладит Сережину руку. — Обещаю! А потом и чаю попьем. Горячего. Вместе.              Сережа выдыхает хрипло, шмыгает носом, прижимается к Олегу плечом. Олег перебирает его пальцы осторожно, молится мысленно, чтобы с Сережей только не оказалось ничего серьезнее простуды. Если да — Олег… Он обрывает себя на полумысли, чтобы даже не начинать думать. Все с Серым будет в порядке!              Так, плечом к плечу, они и входят в медкабинет. Даже говорить ничего не приходится: Марина Васильевна, едва видит их — Сережу — всплескивает руками, тянет его на койку, гонит Олега прочь, одновременно хватая какие-то баночки, скляночки, градусники с полочек. Олег не уходит — замирает чуть поодаль, но в зоне Сережиной видимости, держал бы за руку, только у узкой дерматиновой койки не развернуться, а Марину Васильевну лучше не злить, мало ли все же укол.              — Волков! — она рявкает на него даже несмотря на то, что он не мешается, — брысь на урок! — В медкабинет дверь плотная, обитая таким же дерматином, как и койка, и стул медсестры, но даже из-за нее доносится звонок. Олег мотает головой:              — Нет! Я его не оставлю.              — Волков! — Марина Васильевна одновременно сует Сереже подмышку градусник и таблетку — в рот. — Иди отсюда. У меня тут не комнаты ожиданий и не то место, где можно прогуливать. Ты здоров — вот и брысь!              Олег топчется на месте, сопит. Уходить он не уйдет, нечего и думать, но и ссориться с Мариной Васильевной, что частенько их раньше, еще мелких привечала, давала бинты и зеленку, Олегу и Сереже часто доставалось от старшаков, от «домашних», да и от своих, детдомовских — тоже, не хочется. Он трет лоб:              — Я это… Мне тоже чет неважно. Горло дерет. И голова болит. Наверное, я от Серого заразился. Если на урок пойду — весь класс заболеет. Я лучше тут…              Марина Васильевна смотрит подозрительно, но все же больше не гонит, сует Олегу тоже градусник. Сережа улыбается робко, когда Олег плюхается рядом с ним на койку, Олег ловит его руку, опять сплетает пальцы: «я тут, я рядом, как и обещал!» Пусть только попробуют их разлучить! Олег тогда… Тогда он сам без свитера и шапки будет ходить, чтобы заболеть, лишь бы с Сережей!              Через пару минут медсестра забирает у обоих градусники, на Сережин мотает головой, на Олегов — цокает языком, но в класс его так и не гонит, лишь сует им обоим еще по кругляшке таблетки, пишет справки для детдома и отправляет восвояси. Урок еще идет, по пустынным коридорам они спускаются, одеваются, Олег наматывает на Сережу поверх его, тонкого, еще и свой толстый и колючий шарф, «некрасиво, зато тепло, модник фигов!», напяливает варежки Сереже на руки, но все же заставляет еще одну сунуть в карман, а другую держит в своей, согревая, а потом и ее сует в карман, только в свой, так и доходят до детдома почти как сиамские близнецы — в тесном контакте.              Сережа, на которого, кажется, таблетка подействовала, уже не выглядит так жутко, как до того, но Олег все же заставляет его по приходе сразу же отправиться в лазарет. Там уже не школьная медсестра, а доктор, Владлен Игоревич, строгий и внимательный, он сразу понимает, что к чему, Сережу сразу же отправляет в палату, по пути отдавая распоряжение нянечке Ольге, чтобы принесла для Сережи обед и поставила градусник еще раз. Ольга уводит Сережу, он оглядывается на Олега, но хлопает дверь лазарета, отсекая его от остального, обычного мира, Олег трет висок:              — Я это… можно, зайду вечером? После ужина? — он знает, что нельзя, но все же спрашивает. Вдруг…              — Олег, — Владлен Игоревич смотрит поверх очков, строго, как всегда, но Олег знает, что эта строгость от заботы, а не от злости или чего-то иного. — Я понимаю, тебе хочется к другу, но он болен, а ты если заразу принесешь в комнату — все сляжете. Давай хотя бы через пару деньков, ладно? Да и Сереже лучше без лишних контактов сейчас, ему отдых нужен. Сон.              Олег кивает: да, доктор прав. Только грустно без Серого, вот и все. Он прощается и уходит в жилое крыло, потом вместе со всеми идет на обед, и в комнату для занятий — делать домашку на завтра, после — на ужин. В душ и в спальню. Все это время почти он держит левую руку сжатой в кулак, будто в ней сейчас горячая Сережина рука.              

***

             — Где опять твои варежки? — Олег случайно касается Сережиной руки, и его будто обжигает льдом. Он перехватывает ее в свою, сжимает в кулаке Сережин кулак, растирает костяшки. — Опять посеял?              Сережа фыркает, но руки не забирает, позволяет гладить ее, лишь сжимает и разжимает вяло кулак, как кот, наверное, щекотно, когда Олег начинает растирать большим пальцем середину ладони:              — А твои? — отвечает вопросом на вопрос. Олег зажимает сигарету зубами, другой рукой лезет в карман, показывает краешек перчаток. Поношенных, ставших из кожаных уже замшевыми, но все же теплых. Выдыхает дым:              — Дурак ты, Серый. Будут цыпки — как будешь с девчонками за ручку ходить? — усмехается, затягивается опять.              — А я не буду! — Сережа фыркает опять, громче. — С чего ты взял, что мне это интересно? — Тянет у Олега свою руку. — Отпусти!              Олег лишь сильнее сжимает ее: «не пущу»! Выкидывает окурок в снег, останавливается, разворачивается всем корпусом к Сереже. Ловит его взгляд:              — А что тебе интересно? — сердце пропускает удар, Олег сам не знает, с чего вдруг решил это спросить, почему именно сейчас и даже не понимает, что именно он при этом подразумевал, но за столько лет с Сережей им не нужно ничего говорить напрямую — понимают друг друга не с полуслова, а с полувзгляда, с полувздоха!              — Не девчонки уж точно, — Сережа вздергивает подбородок, отводит взгляд на залив — белое полотно до самого горизонта. — Некогда о девчонках думать: через год поступать. Надо столько всего еще выучить, узнать. Подготовиться и…              Олег молча смотрит на Сережу, перехватывает обе его руки в свои, гладит тыльные стороны, костяшки, пальцы. У Сережи такие красивые руки! У Олега они вот грубые, крепкие, а у Сережи — красивые: длинные, изящные пальцы с аккуратными ногтями, за которыми Сережа следит, без заусенец и цыпок, даже несмотря на то, что Сережа частенько пренебрегает перчатками… Олег греет руки Сережи в своих, потом подносит к лицу, чтобы добавить еще и дыхание. Можно было просто взять и отдать Сереже свои перчатки, можно было просто об этом не думать, ведь это Сережины проблемы, что он в такой мороз без варежек, можно было… Олег почти касается губами Сережиных рук, а потом и. Сережа вздрагивает, но рук не отнимает, смотрит лишь на Олега своим нереальным васильковым, что почему-то еще ярче, чем обычно, покусывает и так красные губы. Потом тихо выдыхает:              — Ты…              Олег не понимает, о чем Сережа, что «ты»? В голове сотня мыслей разом, но никак их не собрать в кучу, они сталкиваются друг с другом, разлетаются по сторонам. Наверное, Олег сейчас выглядит как придурок. Наверное, Олег и есть придурок. Не наверное — определенно, Олег открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает — Сережа подается к нему, встает на цыпочки и целует в уголок губ. Неудобно, наверное, было, потому что их руки еще у лица Олега. Так дрожат, что Олег бьет себя по подбородку, и этот удар приводит его в чувство, он рвано выдыхает:              — Серый… — смотрит на Сережу, что близко, так близко, что черты его лица расплываются. Надо что-то ответить, сказать, спросить, но в голове пустота. Олег лишь опускает их руки, отпускает одну, прихватывает свободной теперь Сережу за талию, притягивает к себе и осторожно целует. Нормально уже: в губы, медленно и нежно. Не слишком умело, наверное, но плевать, потому что искренне. И честно. Сережа отвечает также неторопливо, мягко, чуть постанывая в губы Олега, Олег чувствует, как теплеет Сережина рука, которую он все еще держит в своей.       

***

      — Олег, — Сережа подходит, даже не спрашивая разрешения, присаживается на край стола рядом с монитором — Олег рубится в очередную глупую игруху, названия он не помнит, но тут надо растить драконов и выигрывать бои, он вырастил уже трех самых редких, остался последний — Красный монстр, которого Олег планирует назвать Вадиком, а потом грохнуть, — приходится нажать на «выход» и все внимание перевести на друга, иначе обиды будет на целый день.              — М? — Олег смотрит на Сережу снизу вверх, кладет руку ему на колено, гладит. Сережа горячий даже через плотную ткань пижамных штанов, повезло им с этой квартирой, батареи жарят во всю мощь, Сережа наконец перестал жаловаться на холод и озноб, после тюрьмы они постоянно его преследовали, даже в Мексике. — Чего, Серый? — Соскучился? Нашел что-то интересное про их общих врагов? Или обижается, что Олег проводит их временное затишье в компании драконов, а не его? А может, просто проголодался? Тогда надо подогреть лазанью, Олег сделал вчера очень вкусную.              — Дай руку! — Сережа протягивает свою ладонью вверх, и Олег, не раздумывая ни секунды, кладет на нее свою, даже не думая поинтересоваться, зачем Серому его рука: он до сих пор сначала бежит, а потом спрашивает, куда. Или вообще не спрашивает, потому что какая разница.              Сережа возится другой рукой в кармане пижамы, Олег думает, что сейчас вот Сережа положит ему какую-нибудь гадость в ладонь, вроде жука или еще чего-то подобного, а потом закричит «сюрприз!», дурацкая шутка, не то чтобы Сережа раньше так шутил, но мало ли, но Сережа выуживает все же из кармана какую-то черную коробочку, и Олега тут же ведет куда-то на сторону, потому что…              — Серый… — горло перехватывает, и так тихий теперь всегда голос становится еще глуше, Олег осознает, что его бьет крупной дрожью. Да ладно, а если это просто запонки? Или очередная подвеска? Серый недавно подарил ему очень красивую, в виде пули.              — Это, конечно, все еще ничего не значит сейчас, здесь, да и вообще, это просто символ, а главное, что внутри, но… — у Сережи руки дрожат еще хуже, чем у Олега, да и одной неловко открывать коробочку, он прихватывает крышку зубами, сдирает, ставит коробочку на стол, перед ними — два серебристых простых кольца рядышком на белом атласе.              Олег жалеет, что это не было его идеей, когда Сережа надевает ему на палец ободок из белого золота. Никаких камней, никакой гравировки, просто гладкий металл. Холодит кожу, непривычно ощущается на руке, но уже через пару секунд Олегу кажется, что кольцо было тут всегда, так правильно все это. Второе он надевает Сереже, сплетает их пальцы. Целует Сережину руку, как когда-то давно, у залива. Сережа подается вперед, чуть не падая со стола, упирается лбом в лоб Олега, улыбается, Олег тянет его к себе на колени, все еще не отпуская руки.