Сероволчьи шерстинки

      — Марго!              Глаз выхватил среди черно-буро-серого белое пятно, и Сергей сорвался с места, понесся туда, к нему, не разбирая дороги. Не к нему — к ней. Запинаясь, проваливаясь, чуть не падая, но продолжая бежать. Там же была она!              — Девочка моя! Марго!              Кажется, кто-то что-то кричал, кажется, звали его, но это потом, все потом. Сейчас только…              — Марго! Подожди, не улетай!              Испуганные его криком птицы сорвались с места, взметнулись в воздух, подняв дикий шум. Закаркали хрипло, защелкали клювами. С крыльев летели брызги воды, несколько попали Сергею прямо в лицо. Отрезвили. Он притормозил, чтобы не врезаться в птичью массу — птицы не улетели — кружили над тем местом, где только что потрошили что-то или кого-то, — чуть не завалился, когда нога поехала по мокрому, смешанному с грязью снегу.              — Серый! — Олег добежал до него, поймал за плечо, удержал от падения. — Ты чего? Ты куда?              Сергей медленно обернулся, — ботинки проскользили по мокрому снегу, хорошо, что Олег все еще крепко держал его, — сглотнул выросший в горле комок, пожал как-то неловко плечами:              — Я подумал… Мне показалось, тут она…              Среди серо-черных обычных птиц выделялась одна, белая. Нет, не белая — просто светлее ее шумных товарок: крылья птицы отливали грязно-коричневым, «шапочка» на голове была чуть темнее цвета какао, а все тело и хвост можно было назвать сливочными. Никакого сходства с альбиноской-красавицей Марго, оперение которой было практически снежно-белым. И глаза у птицы, что не улетела в отличие от других, а с подозрением косилась на Сергея с земли, были обычными, черными, а не рубиновыми. Да и размером она была поменьше Марго, и крылья оперены победнее, и…              — Она… Ее не может быть тут, Серый, — Олег мягко погладил его по плечу, повел прочь. Вороны вернулись к своей трапезе, не-Марго каркнула им вслед и ввинтилась в гущу своих товарок. Сергей кинул на птиц последний взгляд, побрел за Олегом, поскальзываясь на весенней распутице.              Да, ее не могло быть тут, в России. Потому что улетела — Сергей предпочитал даже мысленно это так называть — Марго в Венеции. И вряд ли бы смогла, даже если бы захотела, вернуться сюда, в Петербург, своим ходом. Она же не лебедь и не какой-нибудь скворец или кто там улетает на юг зимой? Но более вероятным было, что не может ее быть тут по самой прозаической и оттого и жуткой причине: потому что ее больше не было на свете. Потому что она умерла. Потому что Сергей убил ее. Сам…              А ведь изначально он ее спас. Тогда она была похожа не на птицу, а на комок мокрых и грязных перьев, что буквально свалился ему под ноги, Сергей так и не понял откуда. Упал, пискнул что-то. Сергей тогда уже не носил очки и еще не носил линзы на улицы, ему показалось, что это котенок, он нагнулся к белому комку:              — Киса, киса… — попытался погладить. Комок отчаянно заверещал, щелкнул клювом, почти цапнул за палец. Только тогда Сергей понял, что это птенец.              Ветеринарка ему была, конечно, не по карману, но за конспект по истории России и за дюжину «Балтики» осмотр им устроили пятикурсники с ветеринарного Тимирязевки, не пойми как оказавшиеся в гостях у их мгушных биотехнологов. Судьба, не иначе! Осмотрели птицу, правда, ржали больше, чем проводили осмотр, но все же надавали Сергею кучу рекомендаций, а потом еще одна из них, Маринка с длинной рыжей косой, назавтра привезла ему каких-то специальных жучков для «роста». Марго, уже тогда Сергей дал ей имя, от специальных жучков отказалась и ела то же, что ел Сергей: пустые макароны, химические сосиски, хрящи с редко и Сергею достававшихся куриных косточек, всякие объедки.              Выросла несмотря на такую кормежку и условия — Сергею поначалу приходилось прятать ее под кроватью в коробке, когда комендант совершал обход общаги, не давать летать на улице, только по коридору — в шикарную и здоровую птицу. Потом, конечно, когда Сергей получил первые приличные деньги, Марго обзавелась и личным ветеринаром, и специализированным кормом, и шикарной клеткой, и игрушками и чем только не, но до этого всего был еще долгий путь и у нее, и у него.              Сергей всхлипнул, стер покатившиеся непроизвольно по щекам слезы, чтобы не упали на их фотографию, на которой они были втроем: он, она и Олег, еще счастливые, не знающие, что их ждет дальше, какой кошмар по его вине. Кошмар, боль, травмы и… гибель!              Это ведь его вина, только его, что он оставил Марго одну, когда его арестовали, и она сходила с ума в чужом доме, Олег сухо и скупо рассказал ему, в каком состоянии была квартира Дубина, когда они забирали Марго. Конечно, он заботился о ней, это было видно и по приличной клетке, и по корму, но все же это был чужой дом и чужой человек, еще и один из тех, кто лишил ее хозяина. И зря он приказал потом Олегу забрать Марго у Димы и привезти к ним в Венецию. Если бы она осталась там, с ней бы ничего не случилось, и она прожила бы с Дубиным счастливую долгую воронью жизнь!              Он виноват и в том, что там мало проводил с ней время в Венеции и недодал ей ласки в ее последние дни. Она ведь не отлетала от него почти, постоянно садилась на плечо, терлась о щеку, курлыкала что-то нежное, тянула за волосы, чтобы он обратил на нее внимание, а он строил планы убийств в тот момент и отмахивался от нее. Как и от Олега. Олега он едва не потерял, а ее… Ее он потерял безвозвратно.              Марго, родная девочка! Сергей прикрыл глаза, наклонил голову к плечу, и ему на доли секунды показалось, что он чувствует тяжесть птицы на плече, мягкость ее перьев, слышит ее сердцебиение и ласковое курлыканье. Его собственное сердце зашлось болью.              Как он мог так с ней поступить?! Как он мог ее потерять! Она же была единственным кроме Олега родным существом. Ласковая, преданная. И такая умная! Еще с птенячества Марго поражала Сергея своим умом: она быстро выучила свое имя, научилась прятаться и молчала, когда он говорил ей молчать, привыкла гадить в одно место, а говорят, что птицы необучаемы. Уже потом Сергей натренировал ее выполнять ряд команд, словно собаку: Марго исполняла «место», «голос», «неси», «лапу». И не бездумно она делала это, а явно понимая, чего от нее хотят и вредничая порой, когда Сергей ограничивал уж слишком разошедшуюся ворону во вкусняшках. А уж когда за дело взялся приехавший в очередной отпуск Олег, он обучил ее и собирать игрушки в одно место, и даже «считать» до пяти, и почти научил говорить слово «дорогуша». Правда, Олег уехал, и больше Марго не говорила никогда и ни слова.              Сергей выдохнул, облизал губы, на глаза непроизвольно опять выступили едва угасшие недавно слезы — он вспомнил свое состояние, когда осознал, уже гораздо позже Венеции, что из родных у него остался только Олег: неверие, шок и боль. Он рыдал до хрипов, хватал Олега за плечи, кричал, что надо ехать туда, в Венецию, искать ее, что как Олег мог бросить ее там, она же погибнет, она же не выживет в дикой природе! Олег лишь осторожно, но крепко держал его руки, которыми он колотил в исступлении его грудь, позволяя выплакаться, не пытаясь воззвать к разуму или совести Сергея, не пытаясь оправдаться. Когда же Сергей немного пришел в себя и перестал рыдать, Олег сказал ему только одну сухую фразу: «я бросил ее, потому что ты меня почти убил» и все. Больше на эту тему они не разговаривали. А сегодня вот…              — Серый… — Олег приоткрыл дверь кабинета, сунул голову в образовавшуюся щель. — Ты… Я там ужин приготовил. Придешь или сюда принести?              Сергей поставил обратно фото, мазнув кончиками пальцев по стеклу, встал из-за стола:       — Иду…              Он потерял Марго. Чуть не потерял Олега, когда потерял себя. Больше он этого не допустит!