Лето в четыре дня

Яркая полоска с шаром-солнцем медленно исчезала за кронами сосен и погружала всё в лучи оранжевого света. Игорь стоял на балконе и курил. Затягивался и отправлял сигаретный дым в багровое небо, отвлечённо наблюдая за тем, как дымка медленно испарялась, стоило ей подняться чуть выше его головы. В пачке мотались две последние сигареты. На чёрный день оставит. Подставив лицо под последние лучи уходящего солнца, Гром прикрыл глаза и думал. Дело медленно продвигалось, а он, казалось, уже и вовсе смирился с тем, что неделю проведёт вне цивилизации. Цветков остался в доме и записывал подробные отчёты за первый рабочий день, потому что сразу сообщил, что красиво писать получается в их паре только у него. Игорь не спорил и отправился на открытый балкон в одной майке и потёртых джинсах. У Грома зато думать хорошо получалось, а в одиночестве и на свежем воздухе — особенно. Две кошки проскочили по улице, и мужчина хмыкнул: хо-ро-шо. Как будто, правда, попал в детство, где не надо было ни о чём заботиться, а просто жить, хорошо кушать, и любить бабушку за то, что она у него есть и вкусно готовит. Игорь затянулся и с наслаждением выдохнул дым, словно он в деревне обрёл вкус куда лучше и приятнее, что заставляло мужчину смаковать каждый затяг и удивляться, как он не делал этого раньше. Сигарета приятно теплилась в руке. Мысли были заняты составлением плана на завтра. Взгляд упал на соседний дом. Балкон был залит оранжевым светом, словно в огне, и слепил глаза, но взгляд мужчина не отвёл и чуть слышно хмыкнул. Там сидел парень, тот самый, который так рвался деревню свою от преступников спасать. Имя его Гром не запомнил. Сейчас он был серьёзен и сосредоточен на работе. Он рисовал. Увлечённо и в спешке, но в спешке красивой, водил по листку, боясь не успеть запечатлеть уходящий закат. Видимо, пришёл позже. Бледные ладони крепко держали карандаш и намечали горизонт, кромку леса и диск солнца. Около него, разбросанные, лежали маркеры и карандаши. Картина была красивая и такая безмятежная, словно Гром это видел во сне. Где-то послышались женские крики. Кого-то звали, но точно не паренька: тот продолжал сидеть, никак не реагируя. Мужчина облокотился на балкон и уставился на парня, так занятого своей работой. Внимательно следил за каждым его движением и вдруг подумал, что тот его обманул. Разве можно с таким талантом хотеть пойти в полицейские? Тонкие пальцы аккуратно держали блокнот, нажимали на грифель, добавляя в работу красок. Давно Гром не видел рисующих людей. Вообще людей, так увлечённых своей работой: парень не замечал ничего вокруг, изредка кидая взгляд на горизонт и улыбаясь: то ли пропадающей красоте, то ли собственному умению. Игорь затянулся, но продолжил смотреть на светлого мальчика, волосы которого горели под солнцем и слепили глаза. Но Гром не мог оторваться. Когда во рту почувствовалась острая горечь, мужчина вытащил изо рта сигарету и зашёлся в кашле. Мальчик встрепенулся и обернулся на звук, взглядом впившись в Грома. Щёки заалели красным, но он не отвернулся и не попытался скрыть следы занятия, а продолжил смотреть и чуть приподнялся. Грому на миг стало стыдно, что он прервал его. Разрушил тишину и привёл себя в ситуацию вынужденного диалога. Этот парень не оставит его в покое, потому что упорный слишком, пусть и скромный достаточно. Так показалось Грому на миг, пока мальчик не помахал приветственно рукой. Медленно, в своей манере, осторожно. Игорь помахал в ответ и постарался прикрыть сигарету. — Ой, это вы? — Дима мигом убрал блокнот и облизал пересохшие губы. Попытка разложить карандаши аккуратнее была провалена, и Гром хмыкнул. Придвинулся по балкону чуть ближе и прислушался: Цветков ещё возился с бумагами. — Да чего ты, рисуй. Я уже ухожу. — Нет-нет, не торопитесь. Я вообще хотел с вами поговорить… наверное. Если вам нужна будет какая-то помощь, то я всегда готов! Знайте, что я ради деревни… Да я… На всё готов. Глаза загорелись. А может, в них просто попал последний луч солнца. Всё погрузилось в потёмки, но парень на балконе был отлично виден. Всё так же сидел и смотрел на Грома своими широко распахнутыми глазами. — Ты знаешь, в академии таких любят: упёртых. Пристанешь же… — Извините! Гром по-доброму усмехнулся и стряхнул сигарету. Дима завороженно проследил за чужим движением и поправил очки. — Шучу я. Молодец, наоборот. За дело хвататься надо и возиться, пока не раскроешь, потому что стране настоящие полицейские нужны, а не фуфелы рисованные. Ты один такой? Один собираешься поступать? Дима пожал плечами. Не знал. Или просто не говорил ему никто. — Может, и я не поступлю. Родители против. Говорят, раз ты рисуешь, так рисуй, а в Петербурге делать нечего тебе, коли тут всё есть. А что мне спорить? Уеду. — Уедешь? — с улыбкой переспорил Гром. — Уеду, если понадобится. Возьму и уеду. Если никак, то придётся. Я всегда полицейским стать хотел. Удивительно упёртый. — Но рисуешь ты тоже красиво. Отсюда еле вижу, но я бы даже так не смог. — Спасибо! Я могу вам показать… — Некогда. Но спасибо, — Гром повёл плечами и затянулся, наблюдая за реакцией мальчика. И правда, тот ни разу в руках сигарету не держал, Игорь поспорить был готов. — Тебя, кстати, как зовут? Прости, забыл. — Да ничего! Дима я, Дима Дубин. — Мх, — протянул Гром и кивнул, а после перевёл взгляд на небо. Солнце полностью ушло за горизонт, и озарило деревню багровым светом. Стоило запомнить его имя: в третий раз спрашивать как-то не очень будет. Парень собрал карандаши и засунул их в холщовую сумку, а после вновь уставился на Игоря. — А как там в Петербурге, Игорь… — он запнулся, так как не знал чужого отчества. — Просто Игорь. Да, знаешь, мокро и серо. Не то, что у вас тут: красиво и солнечно, как будто круглый год так. Скучно, что с ума сойти можно, но, если работать хорошо, то и не заметишь, как жизнь пролетит. Не жалуюсь. Но и не жалую особо: после недели в отделе я иногда стал себя ловить на мысли, что Раскольникова понимаю, но это я по секрету. Послышался тихий смех, чуть было долетавший до уха мужчины. — Мне показалось, вы не особо хотели сюда приезжать, а сейчас говорите, как у нас хорошо… — Я тоже так думал, но нам ведь свойственно ошибаться? У вас хорошо. — Это вы ещё реку не видели, лес! У некоторых такое хозяйство — обалдеть можно! — Дима улыбнулся и засветился, как будто солнце решило вернуться на небо и озарить округу во второй раз. Гром невольно зажмурился. Ему показалось, что мальчишка хороший. — Покажешь тогда. Если помощь ещё понадобится. Оба замолчали. Гром стряхнул пепел и проследил, как он лёгким осадком опустился на землю. Следил не он один, но Игорь не был настолько внимательным, чтобы с улыбкой отметить чужое любопытство. Внезапно он повернул голову в сторону парня и прервал тишину: — А у вас есть, там, ну, станция какая-нибудь? Здесь, я имею в виду. Или злые родители довезут всё-таки, если решишь укатить в Питер? Дима хмыкнул и хотел было кивнуть в чью-то сторону, но понял, что среди густых крон Игорь всё равно ничего не увидит. — Есть, рядом с домом как раз. Но я и пешком могу. Вот, вы знаете, когда очень сильно хочется… Вот, прямо, мечта, ты понимаешь, что неважно всё, главное — мечту исполнить. И неважно, что там тебе встретится, да даже если и встретится: хочешь — решишь. Стойкость — одно из качеств хорошего полицейского, но я не хочу никому говорить о том, что пешком, там, пошёл, или ещё что-то героическое. Это всё неважно. Главное — смог, а остальное… Чушь, если по-настоящему хочешь. Поэтому и пешком могу, понимаете? Дима запнулся и замолчал, поражённый собственным порывом. Так много он не говорил ещё никому. Гром понимающе кивнул и ничего не ответил. Удивлённый чужой речью, он отвернулся и уставился на небо, с ужасом отметив, что уже сумел потерять свой собственный пыл. Сигарета закончилась. Потушили её о тот же балкон, а после выкинули в небольшую урну рядом с ногами. Не хотелось уходить. Диме казалось, что ещё никто не курил так красиво. — Вы уходите… До завтра, Игорь… — Не думаю, что до завтра, но до встречи точно. Рисование не бросай. Запасным вариантом будет. Дима послушно кивнул и проводил мужчину взглядом, пока тот не скрылся в доме. Всё стихло, а минуту спустя в траве запели сверчки, а вдалеке безмятежно зашуршал ручей. Всё смолкло на время их разговора, а после вернулось в прежний ритм и зашумело, запело и заблестело в потёмках тёплого вечера. Было хорошо. Дима схватил блокнот и послушался. Сел и стал рисовать. Аккуратно, намеренно слишком стараясь. Рисовал он Грома.