Обратный отсчет

      Свет зажжённого несколько дней назад факела последний час раздражающе мерцал, оставляя на стенах неприятные блики. Свечение мерзко дразнило глаза даже сквозь закрытые веки, заставляя сжимать в кулаки уже почти зажившие пальцы.       На самом деле, любое понятие о времени обозначалось сейчас крайне условно, но Малфою легче было думать, что с момента, когда огонь первый раз предательски задрожал, прошёл именно час. Теперь мерцание перестало уже быть редким и с каждой минутой становилось всё более невыносимым. Нервно закусив губу, он попытался нырнуть с головой под одеяло, но не то чтобы это сильно помогло. В действительности, как бы его ни раздражал этот проклятый факел, намного тяжелее было признать, что куда больше он боялся того, что за этим неминуемо последует. Драко Люциус Малфой смертельно боялся темноты.       Он никогда не ощущал себя храбрецом или героем, считая, что лучше оставить подобную чушь туповатым гриффиндорцам. Но и отъявленным трусом не был. Или думал, что не был. А теперь ему становилось тяжело дышать от одной только мысли, что этот грёбаный факел погаснет.       Плотнее укутавшись в тонкое одеяло, Драко упрямо уставился на огонь, словно мог продлить его жизнь одним лишь взглядом. Холод пробирал до костей, и всё тело предательски дрожало, как во время горячки. Или, может, это тоже был первобытный, пронизывающий каждую клетку страх. Негромкий звук, раздавшийся сбоку, заставил Малфоя сильно вздрогнуть, до крови прикусив язык. В камере появилась еда, и это значило, что прошёл ещё один день его бессмысленного и абсолютно лишённого какой бы то ни было надежды существования.       Он давно не рассчитывал, что сможет выбраться из всего этого дерьма живым. Тёмный Лорд не прощал слабость, а участь, которая ждала Драко в случае победы Ордена, была наглядно продемонстрирована в этой несчастной камере. Он знал, что за стенами продолжалась война, но давно не видел в этом смысла. Неужели они не понимают — тут не будет победителя. И кто бы ни выиграл, Тёмный Лорд или долбаный Поттер, все они останутся проигравшими — ненужными и навсегда сломленными пешками.       Придвинувшись ближе к тарелке, Малфой жадно впился в безвкусный хлеб, от которого неприятно пахло плесенью, хотя на вид он ещё испорченным не был. Или Драко уже не обращал на это внимания. Ему было тошно от самого себя, тошно от того, во что он превратился, но, сам не понимая почему, он продолжал отчаянно цепляться за жизнь.       Сначала была боль. Одно сплошное пятно, состоящее из темноты и просто невероятной, немыслимой боли, которую раньше он даже не мог себе представить. Первые дни Малфой кричал, пытался подкупить, угрожать и даже умолял, стоя на коленях. Но всё было бессмысленно, и он только хотел, чтобы это закончилось как можно быстрее. С каждым новым ударом, сломанным пальцем или брошенным Круциатусом он всё больше мечтал о смерти, но продолжал жить, даже тогда, когда из сорванного от криков горла мог выдавить лишь невнятные хрипы.       Больше всего он не любил приходить в себя, когда на вернувшееся в сознание тело накатывала очередная волна боли от не успевавших зажить ран. Тогда его уже не волновали ни унижение, ни беспомощность, ни холод. Последнему он, как правило, был даже рад, позволяя забрать хотя бы малую часть своих страданий. В такие минуты Драко думал только о смерти, как о единственно возможном избавлении. Но и этого ему не давали, день за днём пытаясь выбить из Малфоя то, что он не мог произнести физически. В какой-то момент он решил, что на самом деле им давно уже неважен результат и эти скоты просто упиваются процессом, вымещая на нём всю свою злость, ненависть и самое главное — беспомощность.       А потом появилась она. Мерлин, как же Малфой её ненавидел. Первой мыслью, когда он только увидел Грейнджер в тусклом свете факела, была мысль о мести. Конечно, она должна была прийти, чтобы рассмеяться ему в лицо. Она должна была ликовать, что вот, теперь всё наоборот. Они поменялись местами, и сейчас уже он лежит на холодном полу, истекая кровью, которой так гордился когда-то.       Она должна была ненавидеть его. Так же, как ненавидел он. Смотреть, как его пытают, как смотрел на неё он. И она просто обязана была ничего не делать — так же, как когда-то не сделал он. Но ей плевать было на то, что она обязана. Она вылечила его. И смотрела на него с таким отвратительным пониманием, что ему хотелось удавиться. От всей той жалости, что плескалась в её глазах и была просто до тошноты невыносима. Потому что он знал, что, окажись она снова на его месте, он бы опять не сделал ничего. Снова и снова, сколько бы раз это ни повторялось.       Поэтому он быстро внушил себе, что она такая же, как все. Ничем не лучше остальных, а вся её сердечность и доброта закончатся, как только придёт понимание, насколько он бесполезен.       Но она пришла ещё раз. С долбаной тарелкой каши, запах от которой тут же разошёлся по всей камере. Как же он хотел бы тогда быть гордым, сохранить в себе хотя бы толику достоинства. Но это привилегия сытых. Сложно оставаться человеком, когда в желудке давно не было ничего, кроме заплесневелого хлеба и затхлой воды, когда живот скручивает острой болью, а на тело накатывает такая слабость, что сил нет даже встать. И он ел. И кажется, что не было ничего на свете вкуснее. Даже сквозь острую боль от потревоженной руки все мысли его устремились к этой непонятной на вид тарелке.       А Грейнджер заметила, что что-то не так, и можно было даже поверить, что ей не всё равно, но верить Малфой отказывался. Хотя стоило признать, что, когда Грейнджер залечила сломанную руку, даже дышать стало как-то легче. Он давно поделил в своей голове охранников на два типа. Первые упивались магией и пытали его, используя заклятия. Подходил не только Круциатус. Ему поджигали ступни и заливали лицо водой, лишая возможности дышать, подвешивали вниз головой и пускали пауков. Он мог бы даже восхититься их фантазией. Но, к его удивлению, куда больше Драко боялся второго типа, так называемых авроров. Им не нужна была магия. И он понял, почему его сумасшедшая тётка не ограничилась палочкой, пытая на полу их гостиной Грейнджер — ту самую, что сейчас залечивала его раны. Потому что кинжал казался страшнее. Нагляднее. Опаснее. Даже если на самом деле это не так.       В то утро к нему заходил аврор Бэнс. Малфой мало кого знал по именам, но его запомнил. С собой он принёс непонятный маггловский предмет, который называл «молотком». Но Драко не хотел знать, что это. Никогда. Хотя теперь вряд ли сможет забыть, как бы сильно ни старался. Он даже завидовал Долгопупсам, о которых любила рассказывать Беллатриса. Ему бы тоже хотелось ни о чём не думать и ничего не помнить. Но он помнил. Помнил, как вновь кричал, умолял и плакал, хотя обещал себе, что не станет больше этого делать. Потому что знал, что это бессмысленно, но боль всё равно брала своё. И никогда он не выходил из этой битвы победителем.       А потом всё внезапно прекратилось. Он до последнего отказывался в это верить. Потому что не понимал. Не понимал, что творится в голове у этой ведьмы, если она действительно решила помочь ему. Нет, она явно надеялась на какое-то чудо. И ему оставалось только ждать, когда до неё дойдет наконец, что магия не всесильна, и тогда наверняка к нему придёт смерть. Он отчаянно пытался с этим смириться, но смириться не получалось.       Тело постепенно приходило в себя, хотя далеко не все раны были залечены. Больше всего болело бедро, которое, кажется, загноилось и вообще заживало крайне медленно. Опять же спасибо Бэнсу. Но медсестра-Грейнджер не спешила снимать с Драко штаны. Даже странно. Он же был такой «красавчик» с отбивной вместо лица и мокрыми штанами. Малфой нервно ухмыльнулся.       Он ненавидел себя за то, что был таким жалким. Но гораздо больше ненавидел её за то, что она заставляла чувствовать это в сотни раз острее. Словно у дна, на котором он внезапно оказался, открывался люк — и он снова летел куда-то вниз.       Когда тело и физическая боль ушли на второй план, позволяя ему существовать, оставаясь при этом в более или менее ясном сознании, началась новая пытка. Она не шла ни в какое сравнение с тем, через что Малфою пришлось пройти до этого, но теперь он уже сомневался, что сможет сохранить рассудок здоровым. Четыре стены душили его, окружали, сдавливали. Ему часто казалось, что пространство вокруг уменьшается, а воздуха в камере становится слишком мало. Стены надвигались на него, сужались, а Драко не мог даже кричать, не мог вдохнуть, хватаясь за горло и раздирая его отросшими ногтями. Иногда это проходило само, но несколько раз он терял сознание и не мог сказать после, сколько времени прошло от момента приступа.       Драко знал наизусть, сколько камней составляют каждую из стен, сколько тёмных и светлых полос есть на тонком матрасе, как расположен мох в каждом из углов сырой и холодной камеры. Знал, но продолжал считать, запоминать и рассматривать снова и снова. Ему казалось, что это было единственным, что помогало оставаться в сознании. И если раньше он то и дело мечтал оказаться в небытии, то периодические галлюцинации заставили его цепляться за свой рассудок как за последнюю соломинку.       Лучшим воспоминанием за всё время здесь стал для Драко первый поход в душ, за который он даже готов был сказать старухе спасибо. Хотя едва ли и впрямь стал бы это делать. Было больно, холодно, и под конец он едва мог шевелиться от усталости, но в тот момент Малфой вновь почувствовал себя человеком. Он не вспоминал глубокую пенную ванну старост и уж тем более свою душевую комнату дома. Нет, всё это словно было не с ним и точно не в этой жизни. Здесь были только он и слабая струя едва тёплой воды, которая отчаянно жгла, попадая в открытые раны. Но всё равно это было прекрасно.       За несколько дней он успел привыкнуть к визитам Грейнджер. Он ни разу не остался сыт, но ему казалось, что именно эти несчастные тарелки помогали ему дожить до следующего дня. Наверняка именно так оно и было. Но каждый раз он пытался убедить себя, что скоро это закончится. Слишком страшно было привыкнуть и тем более поверить.       Возможно, она ждала от него благодарности, думала, что Малфой будет валяться у её ног, вымаливая себе прощение. Но он только злился. Злился, ощущая себя зависимым. И от кого? От той, кого всю жизнь презирал, над кем издевался. От той, на чьи страдания он смотрел и ничего не сделал. Он не сумасшедший и не садист. Её крики не доставляли ему удовольствия, он молил все высшие силы, чтобы это как можно скорее закончилось, и какая-то его часть была даже рада, что знаменитая троица смогла сбежать. Но это не отменяло того, что сам он ничего не сделал. И Грейнджер знала это и уж точно не могла забыть. А теперь вся его ничтожная жизнь, казалось, зависела от неё — человека, который больше всех на свете имел право его ненавидеть. И просто не мог этим правом не воспользоваться.       И вот когда она не пришла в первый раз, Малфой практически злорадствовал, убеждая себя, что по-другому просто не могло быть, что теперь всё на своих местах и он оказался прав. Хотя где-то внутри жила маленькая, едва заметная надежда, что это случайность. Он никогда и никому бы в этом не признался и в первую очередь самому себе. Но то и дело в голове проскальзывала мысль, что где-то там наверху идёт война, люди пытаются бороться, сражаются, варят зелья и лечат раненных. И уж ей-то точно до всего есть дело. Но каждый раз Малфой отгонял эту мысль, как назойливую муху, и вновь начинал считать полосы на своём матрасе.       На второй день он начал злиться: на неё, на себя, на весь мир. Ему хотелось разнести в щепки всю эту комнату, и он наверняка бы попытался сделать это, будь у него силы. Но их не было, и Драко просто продолжал сидеть на кровати, испепеляя взглядом ненавистные стены. Нога болела всё сильнее, но он упорно старался не обращать на это внимания. В теории, за всё это время он должен был уже выработать иммунитет к боли, но в реальности это оказалось не тем, к чему человек так или иначе может привыкнуть.       Мысль попросить о помощи несомненно приходила в его голову, но для Малфоя это было словно последним шагом. Он просто не мог себе этого позволить, по крайней мере пока боль можно было хоть и с натяжкой, но назвать терпимой. Теперь же помощи просить было попросту не у кого.       И вот перед ним стоял обед, он же по совместительству ужин и завтрак. А значит, настал третий день. И как бы Драко ни противно было себе в этом признаваться — ему становилось страшно. Только сейчас до него действительно начало доходить, что грязнокровка, кажется, наигралась в свою долбаную благотворительность. Или, может, решила, что это бесполезно, и больше не хочет тратить на него своё геройское время. Да может, её вообще больше нет в живых. Смысл один — как бы смешно это ни звучало, теперь едва ли хоть одной душе в этом проклятом замке было до него дело. А значит, пройдет день, пять или, может, неделя, и он подохнет прямо в этой кровати.       Перед глазами невольно всплывали картины его мёртвого, разлагающегося тела. Драко был уверен, что о нём и не вспомнят, пока аврорам не понадобятся свободные камеры для таких же, как он, неудачников. Дышать становилось тяжело. Знакомые уже признаки надвигающейся панической атаки заставляли его нервно сжимать в руках перепачканный собственной кровью матрас. Стены вместе с и без того невысоким потолком беспощадно стали надвигаться на не моргавшего Малфоя, словно подписывая ему смертный приговор и уменьшаясь до размера гроба.       Не выдержав давления, он истерично захохотал. Из глаз брызнули слёзы, и в камере раздался истошный крик, который, впрочем, всё равно не мог вырваться за пределы зачарованных стен.       Дышать. Надо просто дышать.       Ему всё кажется.       Он закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Но если бы это было так просто. Разве можно спокойно дышать, когда воздух, кажется, и вовсе не попадает в горящие огнём лёгкие? Не выдержав, Драко снова прокусил язык, и во рту появился знакомый металлический привкус. Резкая боль заставила его немного прийти в себя. Дышать. Вдох. Выдох. Глубже. Руки ещё немного дрожали, но он чувствовал, что постепенно приходил в себя.       Вдох. Выдох. Вдох.       И измотанное тело погрузилось в сон.

***

      Драко не мог ответить, сколько времени он провёл в беспамятстве, но едва ли прошло больше пары часов. Огонь, освещавший камеру, за это время успел погаснуть, и проснулся юноша в абсолютной темноте, не имея возможности разглядеть даже собственные руки. Злобно выругавшись, на ощупь он дошёл до туалета. Да уж, к хорошему привыкаешь быстро. Даже если всё хорошее, что есть в твоей жизни, — маленький пучок мерцающего света.       Свою кровать Малфой нашёл уже легче и снова поспешил закутаться в одеяло. Темнота удручала, но стоило признать, что её ожидание было хуже. Правда, теперь он вновь оставался один на один со своими мыслями и уже практически смирился, что рано или поздно сойдет с ума. А может, уже давно сошёл, просто не было рядом кого-то, кто мог бы сказать ему об этом. Потому что сейчас он обязательно поверил бы.       Сбоку от него что-то скрипнуло, и Драко невольно сжался. Так сжимались домовики в Малфой-мэноре, когда его отец был не в духе. Что ж, он сейчас и вправду был больше похож на эльфа, чем на наследника древнейшего рода.       Дверь в камеру открылась, и в проёме показался чей-то силуэт. Смотреть на свет было больно, и глаза невольно зажмурились, хотя больше всего он не хотел сейчас отводить взгляд и быть застигнутым врасплох.       Взмах волшебной палочки, и знакомый голос произнёс заклинание, чтобы зажечь погасший факел. Драко пришлось призвать всё свое самообладание, чтобы облегчение на его лице не читалось слишком явно. Она пришла. Грейнджер закрыла дверь и словно в первый раз стояла перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу. Ему стало смешно — она ведь боялась его. Несмотря ни на что продолжала бояться, и это было просто до невозможности абсурдно.       Медленно продвигаясь в глубь камеры, она потянулась за уже почти привычной тарелкой с крышкой странной формы и поставила перед ним. Грейнджер никогда не уходила, пока он не доест. И грёбаный Салазар, сейчас он был рад даже такой компании. В комнате тут же вкусно запахло. Всё ещё сомневаясь, что это не очередная галлюцинация, Драко наклонился к принесённому блюду и нервно сглотнул. Вместо обычной каши перед ним лежали порция картошки и — он не мог поверить своим глазам — настоящая куриная ножка. Мерлин, кажется, он забыл, как божественно пахнет мясо.       Остервенело вонзая зубы в идеально прожаренную мякоть, он едва не застонал от удовольствия.       — Не… кхм, — Грейнджер прочистила горло. Разговаривать с ним ей было явно неловко, и он прекрасно мог понять её. — Не съедай всё сразу. — Малфой посмотрел на гриффиндорку озлобленным, неверящим взглядом. Она что, блядь, издевается? И, видимо заметив его реакцию, Гермиона быстро продолжила: — Может стать плохо. Живот. Я не буду забирать тарелку. Ты сможешь доесть позже.       Попытавшись засунуть подальше своё раздражение от такой «невиданной» щедрости, Малфой, не отрываясь от еды, осторожно кивнул. Он чувствовал себя уличной собакой, которой добрая хозяйка решила кинуть кость, но, как бы он ни хотел отрицать, мысль, что Грейнджер больше не придёт, не просто пугала. Она вгоняла его в смертельный ужас, и Мерлин, он не был бы слизеринцем, если бы не умел иногда заткнуть свою гордость. Тем более за последние годы он неплохо натренировал это умение в собственном доме.       С трудом остановившись на половине и без того небольшой порции, Малфой вытер руки о предусмотрительно оставленную рядом салфетку и хотел уже привычно отвернуться на небольшой кровати, как бы показывая, что он ни о чём не просил её, что всё, что она делает, — исключительно её желание, но остановился. Он сам понимал, что выглядел смешно и по-детски. Хотя как он ни прокручивал в голове, он не мог придумать варианта, в котором он смотрелся бы сейчас достойно. Разве что… Нет, об этом не могло быть и речи.       Грейнджер тем временем склонилась над своей сумкой, что-то упорно разыскивая, словно и не знала простейшего заклятия призыва. Малфой еле сдержался, чтобы не фыркнуть. Сколько бы книг она ни вызубрила, из неё просто невозможно было вытравить магглу.       Найдя наконец то, что искала, она протянула ему два бутылька и, натолкнувшись взглядом на удивлённо приподнятую бровь, едва слышно прошептала:       — Это укрепляющее. Если я опять не смогу прийти. Его должно хватить, — она запнулась, — на какое-то время.       Молча забрав зелья, Малфой вновь неуверенно кивнул. Всё это было до невозможности сюрреалистично и не укладывалось в голове, как бы он ни пытался сложить этот слишком сложный для него пазл. Осторожно, как самую большую ценность, он убрал под матрас заветные снадобья. В голове невольно промелькнула мысль, что этой сумасшедшей и правда не всё равно, будет ли он жить. С неуверенностью он взглянул на волшебную сумку, в которой мог быть — нет, наверняка был — бадьян. Ему ведь нужно было только попросить. И она определённо отдала бы. Возможно, даже ничего не спрашивая. Малфой нервно облизнул потрескавшиеся губы. Нога, словно понимая, что сейчас может решиться ее судьба, отчаянно запульсировала, но он не смог и только быстро отвёл глаза в пол.       Заметив резкое движение, Грейнджер вопросительно посмотрела на него, но не произнесла ни слова. Вместо этого она тоже опустила взгляд и неожиданно улыбнулась, словно ребенок, явно о чём-то вспомнив. Тут же она вновь принялась что-то перебирать в своей сумке, но на этот раз с куда большим энтузиазмом. Найдя наконец, что искала, Грейнджер неуверенно подняла глаза на Малфоя.       — Будешь? — она осторожно протянула ему какой-то странный цветной предмет.       Причин не доверять не было, но его немного смущала её неуверенность, словно она предлагала ему что-то запрещённое, ну или как минимум совершенно неуместное. Одно Малфой мог сказать точно — на бадьян это было абсолютно непохоже.       — Что это?       — Это шоколад. С орехами, — и, не дождавшись реакции, пояснила: — Ну, вдруг у тебя аллергия.       У Грейнджер были явные проблемы с головой. Иначе он не мог объяснить, что она творила, и только молча продолжал смотреть на протянутую руку, про себя отметив, что та, наверное, уже начала затекать.       Судя по покрасневшим щекам, Грейнджер была о себе примерно такого же мнения, но, не желая отступать, она продолжала держать руку вытянутой. Наконец Малфой сдался.       Замёрзшие пальцы с трудом разорвали непонятную обёртку, под которой действительно скрывался странный шоколад, не похожий ни на что из того, что он пробовал раньше. Маггловский. Малфой невольно поморщился, но всё-таки попробовал батончик. Отвыкшие от сладкого рецепторы заплясали сумасшедший, ликующий танец, и он закрыл глаза от удовольствия. Блядь, он отдаст этой грязнокровке половину своего состояния, если они выберутся отсюда живыми.       От пришедшей в голову мысли Драко чуть не подскочил с кровати. Может, ей и правда нужны деньги. Если они не интересовали садистов-авроров, это вовсе не значило, что у Грейнджер нет собственных идей на этот счёт. Решив не озвучивать свои догадки, Малфой тем не менее сделал в уме заметку, что надо бы присмотреться к ней повнимательнее. Представить праведную гриффиндорку корыстной было сложно, но это бы, по крайней мере, многое объясняло.       Сделав второй укус, Малфой вновь едва не застонал от удовольствия. Ему пришла мысль разделить шоколад так же, как он поступил с обедом, но это было выше его сил. Волшебные ощущения.       — Кажется, я начинаю понимать того оборотня, что всегда таскался со сладким, — Малфой и сам не знал, почему вспомнил сейчас своего бывшего профессора и зачем начал этот разговор. А ещё говорят, что сладкое полезно для мозга. Однозначно врут.       — Профессор Люпин? — лицо Грейнджер мгновенно изменилось, и ему показалось, что нижняя губа едва заметно задрожала, хотя, может, это была просто игра света или его воображения.       Вместо ответа Малфой кивнул. Он и так был сегодня излишне разговорчив. Хотя в его условиях немудрено заговорить и с собственным ботинком. Но ботинка у него, к сожалению, не было, поэтому приходилось вести беседы с грязнокровкой.       — Он мёртв. И Тонкс тоже. — Теперь Драко видел, что глаза её наполнились слезами, и это точно уже не было его воображением или чем-то ещё. Быстро заморгав, Грейнджер отвернулась. Видимо, не только ему не хотелось выглядеть слабым. — Она же была твоей двоюродной сестрой вроде.       — Была. Но я не знал её, — Драко хотел сказать что-то ещё, но никакие слова не приходили ему на ум. — Эм… Ну… Я не знал, что они… Ну… Это…       Гермиона кивнула, и они снова замолчали. Только в этот раз в их молчании было что-то неловкое. И Малфой пожалел, что вообще начал этот разговор. Без слов им однозначно было проще. Драко поднял взгляд на стоявшую перед ним однокурсницу. Сесть ей было некуда — единственную кровать занимал он сам, — и Грейнджер продолжала теребить в руках сумку, слишком явно показывая свою нервозность.       А ведь она действительно знала о том, что происходит снаружи. Знала больше многих. И даже могла рассказать ему. Или лучше оставить всё как есть... Правда всегда может оказаться слишком страшной. Но незнание сжирало его изнутри. Терзаясь сомнениями, Драко не заметил, как она, решив наконец, что пребывание её здесь и так слишком затянулось, медленно направилась в сторону двери. Нет, он не мог отпустить её. Он должен был знать. Ему это было просто физически необходимо.       — Грейнджер, — получилось громче, чем Малфой планировал, но главное, что она обернулась, хотя и продолжала пальцами сжимать холодную дверную ручку.       — Что?       Драко закусил губу. Больше всего на свете ему не хотелось просить её о чем бы то ни было. Даже простой вопрос давался слишком тяжело, но он был очень важен для него. Куда важнее гордости, которая и без того порядком обесценилась в последнее время.       — Мои родители… Ты знаешь что-нибудь о них?       — Ох, — Гермиона убрала наконец руку от двери и нервно поправила выбившуюся прядь, опустив глаза в пол. — Я… Я не слышала ничего, правда. После битвы я долго была без сознания, так что не видела сама всего этого и узнала обо всём от других позже.       Ну конечно, ей рассказали о жертвах, но только о тех, кого потеряла их сторона, о её друзьях и, возможно, близких. Кому было дело до двух Пожирателей? Идиот, зачем он только спросил?       — Но я попробую. Попробую узнать что-то, — она подняла на него неуверенный взгляд. — До завтра, — и, словно испугавшись собственных слов, Гермиона выскочила за дверь, не дожидаясь ответа, вновь оставив Малфоя в одиночестве.       — Спасибо, — одними губами прошептал он в пустоту, в мыслях долго ещё возвращаясь к последней брошенной фразе.       «До завтра» — и пусть это был не тот якорь, о котором Драко когда-либо мечтал, но он помогал держаться, ещё один день цепляться за эту грёбаную жизнь, как будто она всё еще имела значение.