Не дай мне проснуться.

«Лучше просто послушаться голоса своих страстей, чем унижать разум подыскиванием оправданий для них».

Как бы больно я не падал, всегда буду любить его. Так же сильно, как и в первый раз. Каждый раз, падая с обрыва, встаю и снова выхожу на след, чтобы убедиться, что он рядом и с ним все хорошо. Чонгук с силой сжимал ладонь и вел по ночному городу. В голове мысли перелистывались, как в книге. Так хорошо сейчас, голова пустая, сердце колит и сбивается с ритма. Как я так влюбился, совершенно без поворотно и так отчаянно. Сейчас смотрю на его руки, поглаживая пальцем по грубой коже. Она такая родная и желанная, что хочется упасть на колени и целовать, главное, чтобы не оставлял больше. Я готов обманывать и быть обманутым, чтобы чувствовать тепло любимых рук. Его волосы, мягкие и податливые ветру, они колышутся, разнося в воздухе запах сигарет и утреннего душа. Хочется потрогать и зарыться носом, вдыхая каждую минуту, лежа на подушке и так до утра. Скорее всего, сегодня не усну, пытаясь запомнить все до мельчайших подробностей. Его тело, сильное и властное. В его руках, я словно недостающий пазл и когда он меня обнимает, все встает на места. Мое место в объятьях Чонгука. В какой момент я стал болен им, ища любовь только у этого человека. Понимая все риски, я все равно волочусь, полностью отдавая свое сердце, чтобы его теряли, находили и снова бросали. Но все же поднимаю израненное сердце и опять бегу следом, отдавая в любимые руки. Самоубийство, — не более того. И каждый раз мне говорят о любви и вечности, а я верю, хотя знаю, что это не так. Отдаюсь и забываюсь, потом снова слезы и боль. Снова обещаю себе не влюбляться, но влюбляюсь в него каждый раз. — Я люблю тебя! — Кричу в спину, улыбаясь, как сумасшедший. Чонгук остановился и с безумными, черными, словно ночной водопад, глазами смотрит на меня, пытаясь свести с ума. — Не говори так! — Он сильно схватил меня за подбородок, притягивая вплотную к своему лицу, словно забыл, как я выгляжу, блуждая глазами. — Я все равно люблю тебя. Сильнее уже невозможно. — Прикрываю глаза, чтобы не растаять под давлением жара, исходящего от него. Чонгук тычется носов в щеку и ведет его до виска, опаляя горячим дыханием. — Люби, так сильно, как можешь и никогда, слышишь, никогда не переставай. Если вдруг мы потеряемся, то только ты сможешь вернуть нас. Так много вопросов и ни одного ответа. Он каждый раз прощается, оставляя зарубки на моем сердце. Но оно большое, я поддаюсь этому, место хватит на еще одну вечность. Мы врываемся в гостиницу и несемся к столу регистрации. Не находя времени отдышаться, Чонгук выпускает мою руку, и ее обдает холодом. Снова хватаюсь, но промахиваюсь и в руках остается только край его рубашки. Он мягко смотрит и все понимает без слов, приходясь ладонью по пояснице. Документы на столе, номер бронируется, как для молодоженов. Осуждающий взгляд женщины и взгляд исподлобья, как на что-то невразумительное. Отвращение. Ключ-карта резко ложиться в руки Чонгуку, с ядом, пропитанными словами. — «Пожалуйста, освободите завтра до полудня». Жжет горло от противности, я морщусь, но молчу. Мы снова срываемся на быстрый шаг, кнопка лифта загорается, оповещая о прибытие. Чонгук рывком вдавливает в стенки лифта и нажимает нужный этаж. Рычанием кусает кожу на шее, фырча и жадно оставляя ряд засосов. Словно агрессивно предупреждая других о своей собственности. Руки проникают под блузу и сжимают, притягивают, пытаясь растереть наши тела друг о друга. Поцелуи, громкие и пошлые, касание губ, хаотичное. Я стонал в его губы, не боясь быть услышанным. Ноги сгибались, а тело становилось ватным, но сил Чонгука хватало, чтобы держать меня на весу. Двери лифта открылись слишком быстро, благо людей на этаже не было. Не отрываясь друг от друга, мы бросались на стены, стягивая каждый стон, словно одежду. Оголяясь и сходили с ума, сгорая в агонии. Как невыносимо здорово быть с любимым человеком, отдаваться ему и чувствовать ответную страсть, всепоглощающую и убивающую разом. Чонгук отрывается от моих губ, ласково смотрит мне в глаза, своим затуманенным взглядом. И снова толкает, только я не нахожу опоры и проваливаюсь внутрь номера. Если бы не руки любимого, то упал на пол, потому что тело совершенно не слушалось, отдаваясь под ласку. Дверь громко хлопает и где-то в углу сыпется штукатурка. Наши вещи остаются на полу. Чуть подталкивая, Чонгук валит меня на кресло, обжигая все тело мокрыми поцелуями. Потом снова поднимает с поверхности и прижимает к стене. Рука его скользит по обнажённому бедру, медленно поднимаясь. Теперь снова скользит, но обратно, хватаясь за попу и сжимая ее в страсти. Словно цапля стою на одной ноге, напрягаюсь и приподнимаюсь на носочки, поддаваясь бедрами вперед. Он вжимается сильнее, чтобы прочувствовать всю страсть, которая болью скрывается за плотной резинкой трусов. Еще мгновение и ноги обвивают талию, Чонгука. Голова траться об стену, запрокинутая вверх. Чужие губы, терзают тело, прикусывая и посасывая нежные участки. Сил сдерживаться больше нет ни у одного из нас. Чонгук отрывает меня от стены и куда-то идет, не разрывая поцелуй. Аккуратно кладет на холодную кровать, с жесткими простынями. Сколько любви они уже поведали, пусть впитают и нашу, если после ночи останутся живы. Кладет и отстраняется, смотря сверху вниз, на мое тело, которое извивается и просит взять его. Чонгук снимает остатки одежды с себя и устраивается между моих ног, хищно облизывая раскрасневшиеся губы. Как только ладонь опускается на живот, тело гнется и поддается навстречу. А он все смотрит и приторно улыбается. — Не мучай, хочу тебя … сильно. — Закатывая глаза и слегка постанывая. На ощупь нахожу его руку и, поднеся к лицу, медленно прикладываю палец к губам, проталкивая внутрь, языком, проходясь по кругу. Чонгука потряхивает, и он издает глухой стон, сжимая глаза и скаля белые зубы. Ему настолько приятно, что болью раздается внизу живота. — Я так скучал! — Слеза выступила и, как одинокий странник побежала по щеке, рухнув мне на живот. В испуге распахнул глаза и заглянул в душу, так глубоко, как только мог. Потом улыбнулся и поглаживая по щеке, сказал: — Мышонок на столько глуп, что влюбился в кота. Но и кот нисколько не умнее его, раз снова возвращается к мышонку. Чонгук целовал мои ноги, начиная с лодыжек и влажной дорожкой, проложил путь до внутренней стороны бедра. Я пытался убежать от такой пытки, все тело кололо и содрогалось. Мурашки замерли и не пытались двигаться, все тело покрылось гусиной кожей. Звук рвущегося пакетика, что-то выдавливается и холодом проникает в меня, неспешно растягивая. Чонгук был в курсе, что никто не трогал мое тело долгое, время, поэтому пытался превратить эту ночь в наслаждение, сдерживая свою грубость. С каждой минутой меня накрывало волной, желание теплым ядом растекалось по телу. Стоны переходили на крик, но никто и не думал сдерживать меня. Чонгук лишь шипел, сводя колени, от каждого крика под собой. Ему нравилась такая податливость, он поддерживал меня за поясницу, пока пальцами игрался с простатой. Я напрягался, пытаясь остановить несущейся оргазм, но он срывал двери с петель и сносил на пути стены, вырываясь и пачкая все вокруг. Чонгук рисовал узоры на моем животе, пальцем размазывая семя. — Скажи, что ты сейчас хочешь? — склоняясь над самым ухом, задевая губами мочку. После сокрушающего оргазма, тело не расслабилось и не растеклось по кровати, а снова сжималось узлом в животе, набирая новые обороты. — Хочу тебя внутри, чтобы ты наполнил меня любовью. — Не открывая глаз, шептал в ответ, ища губами его губы, словно слепой котенок. Снова рвущийся пакетик, жидкость капает на горячее тело и стекает между ягодицами. Руки, нежно поглаживают их и слегка просовывают жидкость внутрь. Чувствовалась забота, как меня любят и ценят в данный момент. Через секунду еще один пакетик падает на пол и чувствуется большой и теплый орган, рвущийся в бой. Толчок на пробу и на половину внутри, заставляя выгибаться до хруста, сжимая простынь в кулаках. Не дожидаясь, пока привыкну, прошу. — Еще! Снова толчок и со шлепком, проникает до основания. Такого я не испытывал в свой первый раз. Меня прошибает с такой силой, что хочется увернуться, не понимая, что происходит. Тело ведет в сторону, а стон затягивается, словно прося пожалеть. И Чонгук жалеет, удерживая на месте, поглаживая по бокам. Он шепчет самые приятные слова, говорит о том, что я единственный, кто забрал его сердце. Он целует по линии скул и толкается снова. Внутри все пульсирует, проходись вибрацией по обоим телам. Слегка выскальзывает, оставляя пустоту, но лишь для того, чтобы войти вновь, сильно, на всю длину. Моя талия сжата в тисках, внутри сокращается орган, говоря о разрядке. И все повторяется вновь. Быстрая смена презерватива и толчки за толчками, стоны и рычание. Ночь глубоко ушла в себя, оставляя влюбленных наедине со страстью. Все закончилось только с рассветом, мы лежали все мокрые и пытались восстановить дыхание. По полу была разбросана наша одежда, везде лежали пакетики от смазки и презервативов. Графин с водой стоял на тумбочке, совершенно пустым. Стакан лежал у кровати на полу, в луже воды, не было желания и терпения, делать все аккуратно. Мы лежали посреди кровати и обнимались, я устроился на плече Чонгука, а тот забросив ногу на меня, все еще целовал в лоб и веки. Как хорошо встречать утро, так совершенно вымотанным и изнеможенным. Спина болела в пояснице, зад ныл и сегодня я точно не смогу нормально сидеть. Чонгук, мурлыкал словно кот, объевшись сметаны, сгребая меня в свои объятья. Занавески не прятали утренний свет, освещая наши голые тела, которые лежали в рваных простынях. Как я и полагал, они не выдержали и разошлись, потрескивая от каждого несдержанного движения. — Нужно в душ, я весь липкий и грязный. — Слегка отталкивая от себя Чонгука. Он, не сопротивляясь, размыкает объятья и игриво смотрит на меня. — Если только вместе. Хватает за лодыжку и резко тянет на себя, роняя на спину. Словно тигр, быстрым движением усаживается между моих ног, прижимая шею. — Я не смогу тобой насладиться, пока не выпью полностью. Щурясь от смеха, толкаю его в грудь кулачком, и он падает, скатываясь на пол, принимая поражения. — Глупый! — Глупый и ненасытный! — Кричит в след и бегом догоняет меня в ванной. Мы смыли все следы прошлой ночи, размазывая гель по телам. Чонгук молниеносно возбудился, но я тут же отсек его. — Хочешь сделать меня инвалидом? И так еле на ногах стою. Он немного пискнул, грустно глядя на развеселившийся орган. — Прости, дружок, откладывается на позже. Прыская со смеху, я тоже немного склонился и словно в рупор сказал: — Как минимум до завтра, твой домик следует подлатать для начала. Стоим под душем и смеемся, как пятилетние дети, играясь друг с другом. Завернув в полотенце, словно гусеницу, Чонгук понес меня в комнату. Яростно растирая, чтобы ни одна капля не осталась на белом теле. Просушивает волосы, укладывая как попало, а не красиво, надевает мягкий халат и приседая на корточки, говорит: — Мне нужно спуститься вниз и все уладить, он кивает в сторону разорванного белья и взглядом окидывает беспорядок. Потом я вернусь, и мы пойдем перекусим в ресторанчик неподалеку. Ты согласен? — Чонгук гладил мои острые колени, пробираясь слегка под халат. — Нас попросят заплатить и не мало, — приблизившись к лицу Гуки прошептал, тайным голосом, — мы не посмотрели и забрели в дорогую гостиницу. Может разделить затраты пополам? Чонгук выпучил глаза и хмурил брови. — Ну уж нет, господин Ким, мне положено ухаживать за вами, а тебе отдыхать и расслабиться в моих руках. — Короткие поцелуи и он уже в одном халате захлопывает входную дверь. И все же это смущает. Представляю лица этих женщин, которые увидят, во что мы превратили номер всего за одну ночь. Поэтому, как только Чонгук вышел, я бросился прибираться. Быстро взял ведро из ванной и собрал все «фантики» и резиночки, побежал ставить на место и, поскользнувшись, чуть не разбился. — Надо бы протереть, а то навернусь и покалечусь. — Хмурясь, стаскиваю с дверцы коврик для ног и промакиваю им весь пол. Быстрыми движениями поднял графин и стакан с пола, поставил на столик, где он, как мне казалось, и должен стоять. Пусть без воды, зато на месте. — Чем же убрать сырое пятно с ковра? — Задумываясь, причесывал рукой, еще слегка влажные волосы. В руках ворох салфеток, и я уже на коленях прикладываю их к ковру, забирая лишнюю влагу, потом феном досушиваю и вуаля пятна, как не бывало. Довольный собой, стал вертеться, высматривая, где еще остался беспорядок. Только на кровати, в виде разорванной простыни. Собираю в кучу и, как можно лучше скрыв порыв страсти, комом кладу на край кровати, которая уже аккуратно заправлена. — Все. — Устало выдыхаю и присаживаюсь на кресло, оглядывая полный порядок. Стук в дверь, с радостной улыбкой, шире запахиваю халат и бегу открывать Чонгуку. — Доброе утро. — Женщина, среднего возраста, недоброжелательно отодвинула меня рукой и прошла в номер. — Нашли дом разврата, а мне потом мой за ними. — Шептала она не тихо, чтобы слова дошли до адресата. Горничная встала посреди комнаты и, шурша бледно-голубыми тапочками, развернулась ко мне лицом. — Прошу вас выйти, тут на долго. Я побежал в ванную, наспех накинул свою одежду. Халат, повесил аккуратно на вешалку и выбежал за дверь, хватаясь за сердце. Как же стыдно! Через минут десять, присвистывая и подпрыгивая от счастья, по коридору шел Чонгук, все так же в белом халате. Услышав его, я вскочил с пола и побежал к нему на встречу. — Мышонок, ты что тут делаешь, почему не в номере? — Хватает за плечи Чонгук и прижимает к себе. — Просто там убираются и попросили меня выйти, — взгляд начал блуждать по полу, — лучше не нужно был никого звать, я и так все сам прибрал. — Что за ерунду ты говоришь? — Зло смотрел за спину и не понимал, что здесь случилось. — Пошли обратно. Он подтолкнул меня в спину, и мы пошли в номер. Чонгук сунул ключ-карту и нажал на ручку. — Я же сказала … — на повышенном тоне обращалась горничная ко мне, но из-за спины показался Чонгук, и она тут же отступила и поклонилась, пряча взгляд в ворохе ковра. — Простите, господин Чон, не думала, что это вы. — Пятясь назад с каждым наступающим шагом Чонгука. — Кто вам разрешил разговаривать с гостями в таком тоне, так еще и выставлять за дверь? — Чонгук встал около нее и выпрямился. Теперь он выглядел как крутой босс, пусть даже и в халате. — Гуки, прошу, не надо, я не расстроен. — Дергая за белый нашивной карман на халате. — Мышонок, если ей все спустить с рук, то через пару лет, она развалит репутацию этой гостиницы. — Гладя на мою напряженную руку, говорил он. Женщина слышала все, и страх увольнения развязал ее язык. — Но Господин Чон, мне просто стало жаль, госпожу Эмму. Вы же не просто так привели этого юношу. — Не смея поднимать взгляд, слова были направлены остриём мне в душу, она целилась и попала. Что-то внутри дрогнуло и ужалило, заставляя тошнотворно смотреть на свои поступки. Словно последняя шлюха. Именно так выставила меня эта женщина перед Чонгуком. Он покрылся красной сеткой злости и, выпрямляя стрелой руку, указал на дверь. — Ты уволена! Документы отдадут у стойки регистрации. Тут осознание всего происходящего начало накрывать меня. Гостиница была собственностью семьи Чон, возможно все гостиницы в городе, их собственность. И что мы не просто так оказались тут. Все служащие знают о помолвке и скорой свадьбе, Чонгука и Эммы. И конечно, нашлись те, кому показалось отношения сына главы со мной, оскорбительным перед невесткой. За что и поплатились. Я все понимал и не питал глупых иллюзий. Мы не можем свободно гулять и наслаждаться жизнью. Счастье — это что-то нереальное для нас двоих. Ни один отец не захочет прерывать свою фамилию из-за прихоти глупого мальчишки, вроде меня. Им нужен наследник всего их богатства, а не сын гей, который жалко волочится по жизни. — Гуки, успокойся. Не нужно так нервничать. Она же сказала правду, хоть и не должна была. Я понимаю свою роль в твоей жизни и готов с ней мириться, — слезы настигали легкие, забирая кислород, но все же продолжил, — пока вы не поженитесь. А потом у меня не хватит наглости, рушить семью. Я просто уйду и оставлю их в покое, со временем он меня забудет меня, погружаясь в работу, детей и свою жену. Возможно, наблюдая со стороны, я буду радоваться за их благополучие. — Ты единственный, кто мне нужен. — Он яростно целует лицо, цепляясь с сожаления и безмолвно извиняясь. — Даже помолвка и кольцо — это дело рук моих родителей. Я не хочу жить с ней и рожать от нее детей. Все что мне надо, это просто обнимать тебя до старости и тихо засыпать в одной кровати. Слезы вырвались тихим стоном и текли по моим щекам, Чонгук спешно стирал их и молил не расстраиваться, обещал разобраться со всем. Трясущими руками схватил телефон, не с первой попытки попадая по номерам, звонит. — Отец, — тяжелый вздох, чтобы успокоить голос, — ты дома? — секунду слушает. — Мы скоро будем. — И кладет трубку. — Поехали, — скидывает халат и быстро одевается. — Пообедаем позже, сейчас есть неотложные дела. Он хватает меня за руку и тянет на выход, бросая за стойку свирепый взгляд и обещание всех уволить. Ловит такси, называет адрес дома, и пути назад уже отрезан. Метаюсь, словно пойманный дикий зверь, пытаюсь выбежать из машины, но меня мертвой хваткой приковали и окольцевал в объятьях, целуя в щеку. — Прошу, дай попробовать отстоять свое перед родителями. Словно не понимая, что может сильно меня задеть. Такие люди, как его семья, могут запросто пройтись, по такому непримечательному человеку, как я. И даже бровью не поведут, втаптывая и унижая меня. Но Чонгук вырос в такой среде, и он не дает себе отчет, думая, что все по плечу. Еще мгновение и мы у порога его дома. Чонгук рывком выходит и нажимает кнопку домофона. Двери тут же открываются, и он тащит меня внутрь. — Меня растопчут, ты же знаешь? — Надеясь, что Чонгук понимает, но злость окутала его подсознание и единственное, что он хотел — доказать. Он молча, толкнул дверь ногой и влетел гордым орлом. У входа стояла его мать и дружелюбно встречала гостей. — Сынок, быстро доехали. — Нежной улыбкой, возила мне по горлу, не надавливая острием. — Папа в кабинете, сейчас подойдет. Может, пообедаете? — Плавно поворачиваясь ко мне лицом и со всей ненавистью во взгляде. — Хорошо. — Сглатывая, произнес еле, выговаривая слово. Сам пришел на свою казнь, так значит, должен упиться ей досыта. — Прошу. — Пропуская вперед меня и разрывая нас с Чоном, идет следом. Прислуга строга и молчалива, но на меня смотрит с сожалением, как бы извиняясь заранее. В гостиной, которой я бывал ни раз, уже не так светло и легко дышать. Воздух выкачали и навели страх, словно комната наполнена газом, который постепенно убьёт меня и заставит исчезнуть без следа, бурля собственной смелостью прийти сюда. Мать Чонгука села с краю и молча смотрит в пустую тарелку. — Суп скоро будет госпожа Чон. Стук каблуков не заставил себя долго ждать. При виде высокого красивого мужчины, с волевыми чертами лица, Чонгук тут же подошел ко мне и прикрыл спиной. — Папа, — начал было Гук, но отец его осек. — Сначала пообедаем, раз ты привел с собой … — он внимательно посмотрел на меня и продолжил — … друга. Мы все сели по указанию прислуги. Во главе стола статный мужчина — отец, с правой стороны мама Чонгука, а с левой он сам Чонгук. Мне предложили сесть намного дальше, в одиночестве. Так обычно начинается уничтожение ненужных людей. Чонгук попытался пересесть и возразить, но хватило только взгляда отца и тот сразу замолчал, кидая вымученные взгляды на меня. К еде я так и не притронулся, ожидая разговора и он начался, как только отец отведал суп и поблагодарил за старание прислугу. — И так, — он сложил руки в треугольник, соединяя пальцы вместе. — Ким Тэхен. Сын одинокой женщины с минимальной зарплатой, порог прожиточного минимума. Нищета. Я слушал внимательно, пытаясь не воспринимать всерьез, при этом Чонгук выкрикивал, как нашкодивший ребенок, пытаясь защитить меня. — Ты учишься бесплатно, входишь в топ лучших учеников университета моего сына — похвально! — Он театрально громко похлопал в ладоши. Чонгук в этот момент подумал, что появилась ниточка надежды, но я точно знал, что это лишь блеф в игре. — Твой отец умер, но перед смертью так же был обычным трудягой, что даже не смог заработать и гроша во благо семьи. Он словно сбрасывал карту за картой с домика, который и так еле стоял. — Сам ты выглядишь непрезентабельно. Возможно, твоё будущее будет в сфере моды или дизайна, но не в бизнесе. И значит, подведя черту, могу сказать, что ты не сможешь быть в нашей семье. — Папа, это вообще все не то. Я люблю его, мне больше никто не нужен. — Чонгуку дали слово, но он только насмешил своих родителей. — Сынок, ты в курсе, что он гей? А это значит, что он против закона Кореи. Вы не сможете узаконить отношения, он не сможет родить наследника и в конце концов, люди будут осуждать тебя. — Мне все равно на мнение других! — Рявкнул Чонгук, тем самым зля отца. — А мне нет! Ты будешь жить с Эммой и точка! Я Тэхена не обижу! — Он перевел взгляд на меня и погромче заявил, — на твой счет я перевел кругленькую сумму, вам с матерью хватит на год безбедного существования. Если этого будет мало, то могу предоставить недвижимость в центре Сеула или на окраине, как вам угодно. Главное, чтобы ты забыл сюда дорогу и не искал встреч с моим сыном. Тут моему терпению пришел конец и резко встав из-за стола, отодвигая тарелку в сторону, чтобы не разбить, сказал: — Я и так осознаю все, что сделал и не нужны мне ваши подачки, у меня тоже есть гордость. — Взял телефон и отправил все до копейки обратно адресату. — Храбрый мальчишка, но порченый. И сына мне испортил, хорошо, что слухи еще не расползлись. — Он с грустью посмотрел на жену, которая вздыхала, гонясь за схваткой слов. — Я все равно останусь с ним. — Чонгук не сдается, но голос уже изрядно дрожит, кажется, он понял всю трагедию этого разговора. — Если так, то я прикажу людям прийти к Тэхену домой и поговорить обо всем с его матерью. Тут я чуть не упал в обморок, только не мама, она этого не выдержит. Слезы заполняли глаза, я неспешно вышел из-за стола и, поклонившись, стал уходить, не обращая внимания на Чонгука. — Правильный выбор, малец! — вдогонку кричал отец и уже между собой, жене добавил: — И зачем надо было все это начинать? — пожимая плечами, словно это обычное дело, и дальше остались обедать, даже не удосужившись посмотреть мне в след. Чонгук бился в истерике, а пару охранников держали его под руки, не давая побежать за мной. Я выскочил и пошел, глотая слезы и крича на всю улицу от безысходности. Как легко они правят судьбами и так невзначай ломают людей. Паршиво осознавать свою мелкую значимость, словно опарыш среди больших жуков, настолько я себя ощущал, выходя из дома, где осталось мое сердце. Он всегда будет моей радостью и болью, и я готов видеть его снова и снова, полностью отдаваясь во власти. Пусть эта машина меня перемелет и выплюнет, но то, что между нами, вне закона гравитации, им этого не узнать.