Talk about l(us)t

Ты слышишь? Это сестрёнка смеётся. Громко. Радостно. Ребёнок ещё. А ты лежишь рядом с ней и думаешь, думаешь, думаешь. О многом и ни о чем конкретно. Мама на кухне твоя готовит ужин, а папа почему-то опаздывает. В ушах — шум, на пальцах — краска, в глазах — тоска. Ёлка в углу. Красивая такая, вы все вместе её собирали, украшали, за окном фейерверки кто-то пускает, папа черным пятном на фоне маму твою в танце кружит, а ты на диване сидишь и рисуешь их, улыбку мамы и её звезды в глазах, папы хмурый лоб и радость в уголках губ, сестрёнки смех, поёт что-то новогоднее, что-то весёлое, а ты чувствуешь в воздухе аромат маминых духов, они же такие сладкие и вкусные, напоминают тебе… Стальную биту между пальцами сжимаешь крепко и отчаяния вкус на языке проглатывать собираешься. Глупый. Идиот. Дурак. Вокруг ночь бродит и шепчет тихо в уши «а мёртвые не спят, не спят, не спяяяяят», ты же нервно грызть начинаешь губы свои и слышишь только клацклацклац где-то совсем близко. Дышит смерть тебе в спину, а ты только и можешь, что вдохнуть смрад поглубже и обречённо осознать, что искать хворост для костра в такой дождь только человек без серой жидкости в мозгу решит. Почему-то вспоминаешь о мёртвом своём, которого оставил ради хвороста этого идиотского, чтоб тот со звездами в глазах мутных быстрее высох от большего тепла огня, и надеяться лишь смеешь, чтобы его не заметили эти вот друзья смерти, что клацклацклац. Кожанка на плечах только и греет фантомно, а ты медленно шагаешь между деревьями и глазами сканируешь местность вокруг. Страх горло твоё сжимает пальцами мокрыми, давитдавитдавит, а ты глотаешь наконец вовнутрь комок отчаяния и пытаешься себя собрать. Ну, ночь и что? Ну, мёртвые и что? Беда, что хворост так и не нашёл, а эти пусть гуляют рядом, главное, чтоб не учуяли. Как там тот с глазами туманными говорил? Прогулка это очень хорошо для организма, воздух, движение мышц и мыслей много можно пропустить с помощью фильтра, да? Ухмылка появляется как-то внезапно и сразу легче становится от мысли, что — Вернёшься? этот твой мертвый ждёт. Ты не один, слышишь? Хоть и сомневаешься, не веришь в этого болтуна, стену между вами строишь и будешь строить, но слушаешь же каждое его слово так внимательно и жалеешь где-то там, глубоко внутри себя и своих тайных мыслей, этого своего мёртвого. Ты же человек живой, чувства отключить не можешь, а этот вот болтун, он же… не такой, как и эти вот все клацклаклац. Он бы тебя сразу ещё съел, если бы и правда…а если играет, как кот? Хочет заманить в мышеловку тебя и тоже с лёгкостью и удовольствием клацклацклац плоть твою. И странная тишина непривычная укрывает лес, как снег зимой улицы Тэгу, ты любил лепить для сестрёнки снеговика и с мамой своей готовить печенье с клубникой, а когда снежинки вокруг вращаться начинали в танце, ты садился на подоконник в квартирке вашей небольшой на третьем этаже и рисовалрисовалрисовал. Больше не слышно ни одного клацклацклац, а ты только удивлённо вдыхаешь снова чистый воздух леса, хотя и остался осадок в глотке. И дождь стучит громко лишь. Напоминает о глупости своей идеи под названием «собрать ещё хвороста для костра». Вот уже видишь свет между ветками впереди и внутри всё натягивается, будто струна маминой гитары, а ты уже замечаешь и свой зелёный рюкзак между бёдрами того, чьи уголки губ со швами на твое возвращение улыбкой мягкой реагируют. А в глазах этих мутных звезды снова сверкают. Не показывает он тебе свои, как у кролика, зубы чёрные от крови свежей, с нежностью смотрит на тебя в своей кожанке и: — Вернулся. В ушах — сестрёнки пение, перед глазами — папа танцует с мамой, а дождь внезапно превращается в твои любимые снежинки. Мертвый твой медленно рюкзак рядом ставит и поднимается, протягивая руку свою со сломанными черными ногтями. А ты неуверенно: — Вы же ждали меня. Как я мог не? Снежинки застревают в твоих, как песок, волосах и тают, умирая так быстро и красиво. В груди «тудумтудумтудум», а бровь его левая так привычно удивлённо поднимается, улыбка мертвого твоего все шире и шире, а швы так и хотят тресктресктреск. Но ещё держаться. Вернулся. Тут же и костёр, и рюкзак, и бутылка с водой, и…               Ты в детстве не любил играть в прятки, тебя вечно первым находили. Даже папа твой лучше прятался, чем ты! А мама вечно хохотала, смотря на то, как ты хмурится начинаешь, как этот твой папа, после проигрыша и ходишь потом недовольный. — Ещё раз. Молодец… Вдыхай глубже, ещё… Между губами — сигарета, в воздухе — дым, за спиной — стена. Над тобой твой мёртвый склонился, прикрывает собой от мёртвых, что толпой движутся по улице, совсем рядом. А вы спрятались в проулке крохотном между двумя зданиями едва похожими на себя в прошлом, под ногами — трупы мёртвых и живых когда-то превратились в что-то отвратительное, но выбора нет. Из-за этого вот смрада тебя и не учуяли, к счастью для вас обоих. Холодно очень, но кожанка согревает, а ещё твой вот мертвый близко-близко, заставил твоё тело полностью к стене прислониться, ладонями своими опирается об неё рядом с твоей головой. Ты никогда не курил, но он вытянул с кармана кожанки пачку и: — Не хочу, чтоб тебя кто-то унюхать смог. А ты сначала страшно сильно кашлял, но этот вот научил правильно, как вдыхать дым, как привыкнуть быстрее. Сразу видно, что сигареты его и курил он чаще, чем дышал, когда живым был ещё. У тебя от голода живот снова привычно болит, над головой свисает небо серое, мутное, как глаза твоего мёртвого, а рядом смерти подопечные шагшагшагшагшаг… Ты глаза закрываешь от усталости, три дня не отдыхали толком, хотели добраться до Сеула, а встретили вместо столицы мертвых кладбище. У них тут вечная вечеринка, от живых людей уже и не осталось следа. Снежинка опустилась тебе на кончик носа и трогательно так растаяла. Вот рядом сестрёнка спит, в маминой тёплой куртке, а папа орёт на какого-то мужчину, что повторяет: — Места осталось только для троих. А мама тебя так крепкокрепкокрепко обнимает и шепчет что-то, не помнишь уже что именно. Снег все падает и падает, ты не плачешь — понимаешь все и без объяснения. В новостях видел, что в мире начался апокалипсис, как в комиксах и книжках. Тебе только-только семнадцать, заканчиваешь школу, готовишься к экзаменам, на художника поступить в какой-то хороший университет собираешься, а тут вот… Крик папы заставляет лишь крепче обнять маму. Вокруг столько людей. Все возмущены, злятся, просят пощады или не верят, твоим же родителям с сестрёнкой везёт — их военные забирают в бункер в Сеуле, а ты со всеми этими другими остаёшься, что не влезли, в своём родном городке. Тогда ещё, в самом начале, з-о-м-б-и только-только появляться начали в США и Европе, эпидемию живых мёртвых остановить никто не смог, сейчас же люди живые либо выживают, как ты, Тэхён, либо в тайных государственных бункерах, как твои родители. А ты помнишь, как волна мёртвых впервые в Тэгу прибыла, как люди, что не верили, в испуге запирались в домах, умирали от голода/жажды в подвале, когда все запасы заканчивались, а выходить страшно было за пополнением, а были те, что убивали з-о-м-б-и, боролись за свою жизнь, лагеря строили и не позволяли отобрать свою жизнь тем, кто поцелованные смертью. Напротив глаза мутные, как то озеро в деревне бабушки, смотрит тебе прямо в душу, ты же изучаешь бледное со швами в уголках губ лицо. Хорошо сохранился твой мёртвый, хоть и чувствуешь этот аромат гниения от его тела. Бита между пальцами окоченелыми удерживается, сигарета заканчивается, толпа исчезает где-то впереди, но до сих пор слышно клацклацклац. Твой мёртвый внезапно руку свою холодную и влажную к твоей щеке нежнотрепетно прижимает. Ты удивлённо рассматриваешь океан чувств, чувств! , в омутах мутных и сердце «тудумтудумтудум». — Ты тёплый, я… Различает? Этот вот тепло чувствует твоё? Тогда и холод тоже? — Я так хочу тебя обнять, прикоснуться губами к твоим губам, щекам, мочкам ушей… Тихо шепчет, смотря глаза в глаза, ты только и можешь, что медленно таять, как снежинка. — Языку… Хочу поделиться с тобой своим теплом, ты же все время так… Наклоняет медленно голову, прохладным и мокрым носом утыкается в сонную твою артерию. Пытается тобой дышать и боится напугать, а снежинки в его чёрных влажных волосах почему-то не таят, красиво сверкают, как настоящие звезды… Едва сносный смрад гниения, мертвая холодная плоть, жуткие пальцы с ногтями чёрными сломанными… Мягкие прохладные губы с нежностью замирают на шее, как мокро, как же холодно, а он твоим запахом насытиться не может… Между пальцами стальная бита, одно лишь движение и в этого твоего мертвого головы уже не… Он лишь ладонью, носом и губами прикасается к тебе аккуратно, даже не целу… холодом своим делится, а не теплом. Стук. Бита где-то под ногами, там, где останки тех, кто жил когда-то жизнью, теперь же мертвее любого мертвеца. А мертвый твой глубже тебя вдыхает, как наркотик, не кусает даже, просто тобой дышит отчаянно как-то. Смертью от него пахнет, она же внутри него жизнь заменила. Тебя так давно никто не касался, что каждая твоя мышца прекращает любое движение, а сигарета тлеет на губах уже. — Гукки! Слышишь ты голос. Громкий. Радостный. Незнакомый. А от тебя, как от чего-то опасного и ядовитого, мертвый твой отшатывается, будто пьяный, оборачивается резко и ты не видишь, ярко улыбаться начинает, швы тресктресктреск, а там, возле входа в проулок, стоит тот, чьи губы пухлые кровью красной окроплённые. Он наконец своего Чонгуки нашёл. А ты слышишь лишь, как мама шепчет перед тем, как исчезнуть с теми военными и папой, что на руках крепко сестрёнку держит: — Сладкого много не кушай, звони нам каждый час, оставайся здесь, пока тут безопасно, всегда думай несколько раз перед тем, как принять решение, не забывай о гигиене и о нас, да, всегда помни, что мы рядом и любим тебя, чтобы ни случилось… я тебя так люблю, солнышко моё, я… прошу тебя… живи… мы обязательно вернёмся, а… ты только живи, хорошо? Клацклацклац.