Talk about l(us)t

Чего молчишь? Ни слова, в тишине морской сидишь и смотришь туда, где мечты ещё только гусеницами крохотными свернулись в оболочке (не имаго даже!), но уже бабочками собираются трепетать в клетке грудной хрупкими крыльями, оберегая сердце твоё и вход в него. Море. Закат. Вкус лета солёный, растворяется под солнца лучами последними. Но ты даже такие вот светлые и лёгкие деньки воспринимаешь как-то не так. Одиноко как-то, да? Сидишь, между пальцами ног ещё тёплый песок, рук твоих волны мягкие трепетно прикасаются, не можешь не закрыть глаза и не окунуться в эту секунду гармонии. И даже о маме мысли в угол спрятались, не превращая штиль кратковременный в шторм. Чувствуешь аромат этот? Жизнью пахнет. На губах каплями солёными стекает мягкий поцелуй губ твоих волной морской. Нежно бриз к щекам твоим дотрагивается, даря свежести вкус. Закат встречаешь ты наедине с берегом пустынным. Прохладно. Совсем немножко. Обнимаешь сам себя, теряясь в мыслях летних. Мягких и ещё тёплых. Ты с мамой поссорился. Горький привкус слов собственных камнем тянет на дно агонии тебя. Боль внутренняя разъедает на части душу. Совсем мальчик ты глупый. В глотке комок застрял напоминаем о том, о чем молчишь. Молчал. И молчать будешь. Лицо недовольное папы, радостный хохот сестрёнки и мамы новый купальник красками свежими стекают в уголки твоих глаз, каплями сладкими щеки загорелые покрывая. Отдых на море мир почти полностью сгнивший между родителями разрушил только. Ты же лишь пейзажи мрачные рисуешь, задыхаясь в клетке артблока. За сестренкой присматриваешь, мультики на полную громкость включаешь — глушишь ссоры в родителей спальне. Дышишь. Воздухом горячим. Солью наполняет он твои лёгкие, будто кислотой. Спрятался здесь от шума собственного мозга, что все никак не успокоится, потому что: — Твоего отца вызвали обратно. Сказали, что срочно. Нам придётся возвращаться домой, Тэ. Горький привкус слов собственных камнем тянет на дно агонии тебя. — Не делай вид, как будто сожалеешь, ма. Вы и так с папой испортили наш отдых своими вечными ссорами. Не удивлюсь, если отец сам захотел убежать от тебя назад в офис. Боль внутренняя разъедает на части душу. С твоих уст ни слова в тот момент не слетело, но. Как же надоело осколки маминой улыбки собирать каждый день, видя, как в глазах её угасают звезды. Совсем мальчик ты глупый. Но кое-что понимаешь. Даже взаимная любовь в пепел превратится под тяжестью быта и времени. В глотке комок застрял напоминаем о том, о чем молчишь. Молчал. И молчать будешь. Глаза открываешь. Рядом мама сидит. Ни слова. В тишине морской лишь слышно шум ветра и волн. И «прости меня, солнышко моё» на грани слышимости иголкой застревает в горле солёным всхлипом. Смерть таких, как ты, не любит. — Нельзя, Чимми, нельзя, понимаешь? Тебе же кажется все таким иррациональным, нереальным и нелогичным, что даже сил нет на простой анализ ситуации. Ты биту сжимаешьсжимаешьсжимаешь и жутко устал уже бояться и пугаться. Вот новый мертвец и тебя съесть он хочет уж точно, а твой вот тебя за спину себе спрятал и пытается объяснить знакомому своему, что ты не вкусный и друг этого вот, что несколько минут назад дышал запахом твоим вместо воздуха. А мёртвые же не дышат. Только жизнь нос им помогает учуять. Аромат жертвы. А язык — тепло крови и сладкий вкус плоти. — Гукки, он — человек! А ты засмеялся бы, но не хватает только, чтобы эти злые мутные и совсем непохожие на твоего мёртвого глаза в тебя взглядом вцепились и сожрали каждое твоё «хахахаха». — Чимин, мы тоже люди! А этот мертвец только недовольно цокает языком и благосклонно объясняет, как будто не впервые уже: — Гукки, мы убиваем ради того, чтобы существовать. Мы уже не те, кем были до смерти, мы питаемся людьми, а какой человек будет есть себе подобного? Я только не понимаю, какого черта мы не можем съесть этого человека?! Хочется так и вставить «каннибал», но проглатываешь быстро комок горький и хватаешься одной рукой за уголок чёрной футболки своего мёртвого, а второй продолжаешь сжимать биту. Так странно осознавать, что этот мертвый пытается объяснить то, что они уже не люди. Твой чувствует твое волнение, страх и неуверенность, руку назад себе за спину протягивает, чтоб держать тебя за руку своей. А ты отпускаешь футболку и крепко ладонь его большую сжимать начинаешь, как биту. И плевать, что считал когда-то её отвратительной. Теперь даже какую-то эстетику в этих сломанных чёрных ногтях видишь. — Даже если мертвый, я все равно человек, Чимин! И прекрати, пожалуйста, говорить такие глупости, не пугай моего человека, ясно? Чимин этот вот совсем искрит от злости, молнии в тебя бросает и агрессивно хлопает в ладони: — Гукки, спасибо за представление, а теперь давай покушаем наконец и пойдём домой, я так долго тебя не видел, а как скучал! Думал, что тебя люди поймали, ты ж совсем в Пусане не появлялся! Ты хоть нормально кушал? Мертвый твой только молчит. Не отвечает, мягко пальцами своими водит по твоей ладони тёплой, чувствует поддержку от тебя, понимает, что не сможет отдать своего драгоценного человека, который совсем на людей сегодняшних не похож, Чимину. И лишь единственный выход возможен. Мертвый твой понимает. Сжимает ладонь твою крепче, глубже аромат твой вдыхает, что о чем-то родном напоминает, и… Отпускает. Шаг. Шаг. Шаг. Внутри у тебя что-то ломается громким воплем, что сестрёнки плач напоминает, а перед глазами лишь спина твоего (твоего ли?) мёртвого все дальше и дальше отдаляется от тебя. Шаг. Шаг. Шаг… Ты тоже понимаешь. Многое и в то же время н-и-ч-е-г-о. Биту вместо ладони твоего мёртвого сжимаешьсжимаешьсжимаешь. Не дышишь. Смотришь, как исчезает «Гукки» в толпе мёртвых вместе со своим мертвецом, что недовольно хмуриться продолжал — обед (тебя!) он так и не получил же. А в ушах твоих стучит не пугай моего человека набатом. Не пугай. Не пугай. Не пугай. не пугает этот мертвец тебя ни капли, лишь бы рядом был… был… был… мертвый твой? Ведь «живых нужно бояться, а не мёртвых». А рядом со своим мёртвым не так уж и страшно, да?

Ведь не вкусный ты совсем.