Talk about l(us)t

Тебя небесными синими волнами накрывает, а в лёгких воздуха не хватает. Вокруг смрад, вонь и трупы. Тошнит. Хочется спрятаться от реальности, пока холодное опасное оружие между пальцами, как когда-то любимая бита, удерживается. Тепло. Весна мягко целует в макушку, пытаясь напомнить о чем-то хорошем. А ты лишь сжимаешь крепче пушку и снова смотришь в небо. Ты голодный и хочешь наконец-то нормально поспать. Хосока девушку укусили, поэтому приходится выполнять больше работы и искать себе на задницу новых развлечений кучу. Вот как сейчас. Пять мёртвых лежат на полу, уже и правда больше не придётся им просыпаться ещё хоть раз. А ты на подоконнике сидишь и смотришь на город-кладбище. Никак не привыкнешь к тому, что столько времени в одном месте живёшь и даже работаешь! С этими сумасшедшими хёнами и нуной, что в эту минуту могла быть уже на том свете. Они тебе никто, но и никто тоже кто-то. Сначала тебе просто не хотелось быть в долгу перед этими людьми, а со временем столько всего узнал… Но о бункерах — ни слова. Зато о лагерях — на несколько лет вперёд. На один из них святая троица и работала курьерами — занимались доставкой из города еды, воды, медикаментов, одежды и разной всячины в лагерь, что находился в нескольких километрах от Сеула. Там, кажется, должна быть река и какая-то горная местность, но тебя оно и не очень интересовало. А вот Юнги только о том, чтоб вернуться в лагерь обратно, и говорил. Тот устал от вечного клацклацклац и чавкчавкчавк. Хосок же в такие моменты молчал так мрааачно, смотрел Мину в глаза так глууубоко. А рядом вечно бегала туда-сюда Рика, занимаясь то уборкой, то готовкой — у них хватало продовольствия на такие прихоти, ты же отдавал предпочтение своим консервам, а то… не доверял и не доверяешь до сих пор. Удобно жить так, безопаснее теперь уж точно с пушкой в руке (Рика и научила стрелять, а Хосок предложил заниматься с ними доставкой, когда заметил, что ты очень даже хорош в стрельбе), но всегда будет какая-то грань, за которую ты переходить не собираешься. Ты убил стольких мёртвых за всю эту зиму, пытаясь забыться в чёрной крови, а перед тобой все равно глаза мутные, как то озеро в деревне бабушки. Ты смог заглушить смех сестрёнки, вопль мамы и даже папы «живых нужно бояться, а не мёртвых». Ты не знаешь, кого уже бояться. Просто стреляешь в сторону тех, кто клацклацклац, а за спиной у тебя стена, не подпускаешь к себе тех, кто живыми себя называют. Тебе уже и Тэгу не снится. И улыбка кроличья. Тоже. Замечаешь толпу мёртвых, что гуляют улицами рядом с больницей и почему-то пытаешься кого-то в этой бледной отвратительной массе найти. —… я тут рядом гулял, кстати, дождь ужасно освежает, не хочешь со мной? Прогулка это очень хорошо для организма, воздух, движение мышц и мыслей много можно пропустить с помощью фильтра… Отрываешь взгляд свой грустный одинокий от мёртвых и просто надеяться начинаешь, чтоб Рика была ещё жива, когда ты придёшь. Хочется попрощаться. Она была хорошим человеком, этих двоих идиотов всегда держала под своим каблуком и умела поддержать, хоть и большую часть времени была под травкой или наркотой, потому что, как сама объясняла, «Хо не спасает меня своими мыслями о нашем прекрасном будущем. Как я в принципе могу думать о завтра, если я умерла ещё вчера? И не воскресла, как все эти вокруг. Я не живу, Тэ, умираю только…». Ты её почему-то понимаешь. Сегодня получилось найти много чего в больнице, в которой ещё дней десять назад жила группа людей, которую принесло волной из какого-то городка, в котором осталась только одна смерть. Их всех съели, ты даже на их трупы и не смотрел. От них ничего не осталось, чтобы проснуться в облике тех, кого бы тебе пришлось убить. И, наверное, это хорошо. Для тебя. Чувствовать сожаление или жалость, собирая их вещи, запасы и прочее, нельзя. Они мертвые, им это уже не нужно, а тем, кто ещё жив, даже не надо, а необходимо! Оправдываться можно вечность. Изменить же что-то уже невозможно. Ваше укрытие находилось под банком, такое вот тайное убежище, что однажды нашёл Хосок, в котором были два небольшие помещения, что в последствии превратились в уютные комнатки. Это опасно ж так жить, их легко может завалить зданием банка, под которым вы и играете в прятки от смерти. Тишина заставляет остановиться ещё на лестнице, с которой приходилось спускаться с банка вот прямо в ваш собственный «бункер». Медленно заходишь в комнатку, где диван, на котором ты и спишь вечно. Юнги должен был бы лежать в углу на матрасе, изучая какие-то эротические журналы. Он бы хитро подмигнул тебе, как только бы увидел тебя, и показал бы на свой половой неудовлетворенный орган. О, да, Мин обожал стебаться над тобой, а как узнал о том, что ты до сих пор девственник, то… однажды Юнги целый день сидел в туалете (ну, понятно же, что задница его находилась в ведре, унитаз — роскошь для этого мира да и не работал бы он). Больше Мин не пил кофе, что ты для него просто так приготовил. Но вам нравилось вот так с друг другом воевать, можно было бы даже назвать «отношения старшего и младшего», но хоть Юнги было за тридцать, даже Хосок иногда сомневался в том, что мозг Мина все же з-о-м-б-и не съели. Но никакого «старшего» на матрасе и близко не видно. Тебе не хочется думать о плохом, но…неуверенно заходишь в комнату Хосока и его девушки, что и немного кухня, и спальня, и ванная. И превращается каждая твоя мышца в камень, когда видишь…труп Рики на небольшой кровати в углу. Она как будто спит. Как будто ждёт своего принца, что поцелуем пробудит ото сна. Но принц не вернётся сюда уже. Замечаешь, что от вещей этих двоих идиотов и следа не осталось, как и от них самых. Садишься рядом с кроватью, прямо на прохладный пол и цепляешься пальцами за её бледную холодную ладонь. Она не любила музыку, читать книжки, своих родителей, что «спрятались в гребанном лагере, а меня тут сдохнуть оставили». Только своего Хо любила и его тёплые объятья, с ним ей не был страшен ни мертвый мир вокруг, ни укус з-о-м-б-и. И знаешь, что самое отвратительное? Ты чувствуешь, как твои пальцы сжимает ладонь Рики, слышишь рваное гррррркхрррр и клацклацклац. Принцесса проснулась, а чего ты ожидал от этих двоих? Как будто кто-нибудь из них на свою драгоценную девочку руку поднять посмеет… Ты должен её спасти, подарить покой! А если она станет такой же, как тот твой мёртвый? Сжимаешь ладонь мёртвой своей подруги (только сейчас это признаешь!) и поворачиваешь в её сторону голову. А у неё глаза туманные и чёрная слюна стекает в уголках губ. А в кого-то там швы. В кого же? Тэхён, ты помнишь те влажные губы, что прикасались нежнотрепетно к сонной артерии твоей? Не помнишь? И правда, нечего уже помнить. Клацклацклац. Клацклацклац. Клац. Клац. Клац… Рука дрожит. Палец никак не нажмёт на курок. А подруга твоя тянется к тебе за объятьями, рада видеть после сна мёртвого, хочет немного твоего тепла себе, а тебе у неё есть подарок. Смерть. Сжимаешь ладонь холодную, как лёд, проглатываешь комок боли и слез и нажимаешь… Прямо в голову. Кровь чёрная брызгами создаёт на белой стене картину отчаяния. А Рика падает прямо в твои объятья. Кровь стекает по твоим щекам, шее, рукам. Кожанка становится ещё чернее, а на губах чувствуешь вкус смерти. Принцесса снова крепко спит, но только не в объятьях своего любимого принца. Капли дождя солёного смывают с твоих щёк черную жидкость, а пушка упала на пол и так там и лежит. Убивать тех, кто ещё утром ярко тебе улыбаться пытался, очень больно, да? Терять людей тяжело. Ты не осуждаешь тех, кто её оставил. Сам бы не смог, если б на её месте был бы… тот, что с глазами-звездами. А ты её целуешь в макушку, как когда-то любимую сестрёнку, и почему-то колыбельную мамы петь начинаешь. Слезы так и не останавливаются. Ты один. Снова. А троица уже и не троица. Крепче прижимаешь к себе подруги мёртвое тело и тихо поешь в комнатке, что и кухня, и спальня, и ванная, и… место, где обрела покой драгоценная девочка, которую любили и вчера, и сегодня, и завтра будут любить. Она в одном сердце останется навсегда квартирантом. В сердце своего любимого Хо, которого ты, Тэхён, уже никогда не встретишь снова… А там, за стенами, весна. Внутри же осень. А в кого-то до сих пор зима продолжается. Между губами сигарета тлеет, а рядом — могила, осколки прошлого, что утром настоящим называлось. И сколько бы ты не прятался за стеной и «не доверять, не верить, не чувствовать», в уголках глаз стекают горькие дожди. Тебе жаль. Тебе больно. И мамы голос уже не успокоит, потому что все затихло, даже море не шумит внутри. Ты впервые в жизни выкопал могилу и похоронил человека. Не смог оставить её в одиночестве и без любимого принца. Над тобой — небо голубое, в руках — бита, на спине — рюкзак папы. А на могиле оставил ты частичку своей души. И немного сожаления о том, чего не изменить. Странное явление, но кладбище было пусто. Ни одного мёртвого здесь не обитало, как будто боялись снова уснуть крепким сном. А ты только и можешь горько ухмыляться, смотря на свои руки в крови чёрной, как напоминание о том, кто тут на самом деле убийца. Никакой ты не спаситель, Тэхён, обычный человек, что хочет жить просто для того, чтобы жить. Ни больше, ни меньше. В укрытие возвращаешься только ради того, чтобы смыть кровь с тела, кожанки и хотя бы немножко — с воспоминаний. Тут оставаться нельзя больше. Такое даже твои стальные нервы не выдержат. Она тебе сниться будет, приходить с их с Хосоком комнатки и садиться рядом на диване, обнимая тебя, а во лбу с дырки, которую сделал ты! , кровь чёрным ручьём стекать будет. Когда ты обнажённый стоишь посреди комнатки (в ту другую даже не заходишь), рассматривая каждый участок кожи в поисках грязи и… её крови, снова льёшь ледяной водой на плечи, живот и руки. Нет, ты уже весь чистый, но не в этом же дело, да? Хочется наказать себя и хоть немного боль душевную заглушить физической. Кожанку удалось спасти, лежит на диване и сохнет. А ты съедаешь консерву чего-то солёного и пряного, глотаешь сквозь отвращение и тошноту, дышишь через раз и сдерживаешь истеричный смех. Нельзя. Тут душа драгоценности одной спит. Тихотихотихотихо. Слышишь, как кто-то, что-то или никто сверху над тобой шагает. Шаг. Шаг. Шаг… Мама не рядом. Не под сердцем. Не стучит громко (плачет) и не говорит, что любит тебя, что вернётся. Молчит. Море только внутри тебя шуууууумит. Шаг. Шаг. Шаг… Лестница скрипскрипскрип. А ты в одном красном свитере, который мама купила на день рождения, что скрывает все откровенное. На ногах только носки чёрные с белыми звёздочками, холодная бита между бёдрами, как приятно! знакомо! привычно! , а пушка глубоко под рисунками погребена в рюкзаке. Дверь медленно открывается. Юнги? Хосок? Неужели вернулись за тобой? З-о-м-б-и? Дверь открывается! Но мёртвые не умеют открывать, они только ломают. А ты чувствуешь, что что-то не так. Внутри бабочки острыми крыльями разорвать тебя пытаются, консервы содержимое застряло в глотке, а мысли бегают вокруг в испуге. Что делать? Куда бежать? Почему именно сейчас? Стрелять? Оружием? Битой забить до смерти? А не хватит ли с тебя смерти, Тэхён? Хватит. Уже тошнит от… всего. А заходит вовнутрь гость как раз. Ты его не ждал, но и не ты хозяин, чтобы против быть. Помнишь? Нигде уже нет твоего дома, в котором ты бы мог себя назвать х-о-з-я-и-н-о-м. — Утречка. А глаза в гостя мутные. Мутные. Мутные. Мутные…