repose in the fire

То событие было подобно падающей звезде в ночном небе, такое же восхитительное, тянущее струны души до предела, пока они не порвутся. В ту эпоху было совершенно нормально брать в рабство людей и издеваться над ними до полусмерти. Темница, которую они назвали нашей комнатой, была мрачной, холодной и сырой. Сверху стены была небольшая решетка, через которую и пролезть-то невозможно было, если удавалось взобраться по стене до нее. В светлые, солнечные дни свет еле-еле пробирался внутрь, и мы, как темные цветки, не знающие солнца, тянулись к нему. Дождь затапливал нас, а снег замораживал. Зима — ужасное время, когда люди умирали быстрее, чем от насилия этих монстров. Хрупкие, исхудавшие тела прижимались друг другу, но это совершенно не помогало от холода, острыми когтями впивающегося в наши кости. Мы умирали друг за другом, а они злились из-за этого сильнее. — Безродные крысы. Новое прозвище прирослось быстрее, чем новорожденный сможет произнести “мама”. Дети были более доступными насилию; страх боли и кровожадных глаз поглотил их. Смерть уже не казалась чем-то ужасным и невозвратным — «Божье спасение», так называли этот грешный дар те, кто уже дошел до своей черты. Те люди следили, чтобы мы ничего не проносили с собой, и всё же… у тех смертников всегда что-то да находилось, будь то осколком или очень острым камнем. — Мама! Мама! — детские вопли заполнили темницу. Еще одна, фраза так и осталась в воздухе, придавливая к земле своей жаждой такого же спасения. Ужасное место, ужасные люди, ужасные смертники. Сходя с ума, мужчины искали уже своих жертв, на которых можно было сорваться за свою крысиную жизнь. В мыслях не было “почему я?” и “за что?” — так нужно, твердил вместо этого. Так захотел Бог. Изнасилование, избиение, простое насилие… Всё терпелось, сжималось в тонких ладонях, зная, что скоро придёт спасение. Но я терялся. Терялся, не зная что и как делать. Потерял жизнь, потерял семью, потерял имя… Как меня зовут? Кто я? Знаю лишь, что меня снова тянут за волосы. Светловолосые не были редкостью, но вот белоснежные, как первый выпавший снег, волосы дорого стоили на черном рынке. Один за другим покупатель, один за другим насильник — все смешалось, калейдоскоп нарывается вот-вот разбиться. Больно не было ни от петли и кнута, ни в тот первый раз. Все это терпимо. Все это ничего. Все это захотел Бог. Комнаты сменяются из раза в раз, впрочем, как и люди. Мерзавцев становится лишь больше с каждым мгновением, будто бы хозяин гадает, на сколько меня хватит. Ужасно... Отвратительно. Грязно! Однажды все пропало и исчезло. Я потерялся среди всепоглощающей темноты, но не спешил волноваться. Название места мне не известно, но тут так тихо и спокойно, не так, как недавно. Здесь хотелось остаться на остаток дней своих. Насильники кричали, визжали свиньями, но не разборчиво — так, когда жнецы приходят неожиданно к ничего не понимающему человеку, который считает себя несправедливо оскорблённым. Потом я почувствовал тепло и большую ладонь, гладившую меня по голове. Какое-то чувство изливалось из этих поглаживаний, но как оно называется? Господин Дезире Сюван был очень добр и заботлив, от чего мое тело от непривычки дергалось и отшатывалось в сторону. Господин не злился, не бил, не кричал — говорил, что скоро привыкну. Я потерян, но знаю, что моя реакция происходит на подсознании, но... Мне позволили ходить по всему особняку, который так и норовилось назвать замком. Комнаты, сады, конюшни — места разнообразны и все мне нравились, однако, больше всего я полюбил библиотеку. Когда господин Дезире узнал, что я часто хожу в библиотеку, у него было странное выражение лица. Он явно не злился, но я согнулся от страха, боясь, что сделал непозволительное и заслуживаю наказание. Вопреки ожиданиям головы коснулась его теплая рука в мягком поглаживании. После мы сидели в библиотеке почти каждый день. На удивление, я запоминал очень быстро и вскоре мог читать и писать получше многолетнего обучения знатных особ, так сказал господин. Всё шло хорошо, я отвык от мутного прошлого и спокойно находился с господином в одной комнате. Получилось так, что я даже узнал о гареме хозяина и подружился с многими от туда. Было тихо и спокойно… до определенного момента. В ту полнолунную ночь сон не приходил и, решив прогуляться, я вышел из своей комнаты. Все спали крепким сном, а замок безмолвствовал. Кроме одной комнаты. Несколько лет пролетели незаметно и для меня не было секретом естественное спаривание двух людей, и я бы прошел мимо, зная, что хозяин занимается любовью с одной из своих жен или мужей, если бы вместо “господина” не послышалось “госпожа”. Голос названной госпожи был сладок и приятен, так знаком и в то же время совершенно чужой. Коря себя за своё зверинное любопытство, я приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Длинные волосы молодой женщины так похожи на волосы хозяина: и меня даже не привлекало то, чем именно занимались две девушки, а лишь глаза. Настолько восхитительные глаза, завораживающие своим цветом — можно было наслаждаться ими бесконечно, только вот они встретились со мной. Мигом закрыв дверь, тело само побежало обратно в комнату — дикие холод и голод, которыми был заполнен взгляд, пробудили старые воспоминания. Бессонная ночь не оказывала никакого эффекта усталости, как хищный взор. Хозяин всегда выглядел восхитительно и изящно, и злость не могла скрыть сейчас божий свет. Он сидел на своем кресле, выкуривая из трубки кисэру сладостно-горький опиум, рассматривая меня, покорно стоящего перед ним. Я не боялся боли или жестокости, в конце концов, понимал, что скоро Бог захочет повернуть мою жизнь по другому. Неужели снова на черный рынок? Всё-таки серебристо-платиновые волосы до сих пор ценны. — Ты ничего не хочешь сказать? — его тон был ровным и проницательным, будто мы обсуждали какую-то недавно прочитанную книгу. — Если господин пожелает, я вынесу любое наказание. Что для меня боль? Ничего, по сравнению с предательством. Хотя, раз до такого дойдет, да будет таков поворот судьбы. Ничего такого. Так захочет Бог. Он захочет в очередной раз сделать меня потерянным. — Ты всегда такой безэмоциональный. Что думаешь о том, что увидел? — мужчина положил трубку и зашел за мои границы зрения. — Не боишься? — в следующую секунду упругая женская грудь уперлась в мою спину, а нежные руки обняли сзади. — Если хозяин пожелает, я приму его в себя без сопротивлений. Если хозяин разъярен, я не буду противиться его указу отослать меня на черный рынок. После моих слов молодая женщина задорно рассмеялась, присаживаясь на свое место. С округлых плеч спадал ставшим большим халат, от чего открывался вид на ее грудь. Закурив, она слегка успокоилась. — Давно я так не смеялась. Не желаешь присоединиться к моему гарему? — Никак нет. — Ну что за удивительный ребенок, —госпожа усмехнулась, втягивая опиум, а после выдыхая его завораживающий водопадом. — А ты как считаешь, Вайолет? Как оказалось, в полутени сидела девушка, крутя в руках с перчатками бокал с вином. Из темноты показался только кошачий глаз, чей желто-зеленый цвет царапал и душу, и сердце... Тогда я не знал, что Бог на самом деле не решал мою судьбу, а я был оборотнем, но мне впервые захотелось чего-то. Я хотел служить этой незнакомке до конца жизни, сколько бы веков не прошло. Служить и охранять, ведь я стал найденным. — Весьма занимательно. Я забираю его.