Верность Лиса

17 июля 1944 года. Вечер. Нормандия.

      Медленно сгущались сумерки. Около шести часов вечера лёгкий "хорьх", автомобиль генерал-фельдмаршала Роммеля, мчался без эскорта от линии фронта к штаб-квартире. Прославленного полководца, словно обратившегося в статую на переднем сиденье рядом с водителем, одолевали невесёлые мысли.       Война была проиграна. Это Лис Пустыни осознавал с ужасающей чёткостью. Но самым страшным был отнюдь не позор второго за тридцать лет падения Германии на колени — самым страшным было стремление Гитлера воевать до победного конца. Союзники — как и предчувствовал Эрвин — высадились в Нормандии, опрокинули считавшийся непреодолимым Атлантический вал, безраздельно господствовали теперь в воздухе над Францией, не встречая даже слабенького сопротивления Люфтваффе… Они имели очевидное превосходство в технике и живой силе — а Гитлер верил, что ещё может вырвать у врагов победу. Верил, отметая все возражения наиболее здравомыслящих своих военачальников — Роммеля и Клюге. Требовал невозможного от лишённых воздушной поддержки дивизий вермахта. Готов был бросить в бессмысленную бойню наивных, обманутых мальчишек из Гитлерюгенда…       Ещё полгода назад Эрвин, в последний раз овеянный харизмой взбесившегося вожака, заставлял себя надеяться на "Фау" — эти полумифические ракеты, призванные обрушиться на Лондон и вышвырнуть Великобританию из войны. Но время шло — "оружие возмездия" не появлялось. Не появлялась и обещанная с апреля тысяча новых истребителей.       Русские словно обрели второе дыхание — а вермахт был обескровлен, держась лишь на честном слове. Монтгомери вновь наседал на Лиса Пустыни с упорством чистокровной английской гончей — а затравленному зверю, некогда ловкому и опасному, даже нечем было огрызаться… Мир, сепаратный мир с Британией и Штатами! Перебросить на Восточный фронт прохлаждающиеся в Париже оккупационные войска! Пресечь беззакония эсэсовцев по отношению к гражданскому населению — если уж не во имя принципов честной войны, то хотя бы ради того, чтобы избежать грядущей мести союзников…       «Не суйте свой нос в проблемы, которые не имеют к вам ровным счётом никакого отношения! Чем размышлять о дальнейшем ходе войны, занялись бы лучше фронтом вторжения…»       Вот как реагировал Гитлер на призывы Роммеля, не желая видеть реальной картины "фронта вторжения". Даже на недвусмысленное предупреждение о последствиях поражения и о необходимости сделать политические выводы Гитлер не соизволил ответить — явно принял это за угрозу его власти, но промолчал. Атмосфера между фюрером и генерал-фельдмаршалом стремительно охладевала. Дошло до того, что на последнем совещании безумный диктатор, истерически повысив голос, велел бывшему любимцу выйти вон… И в эти напряжённые месяцы Лис Пустыни — прозорливый, авторитетный, страстно желающий закончить войну — привлёк внимание заговорщиков, планировавших покушение на Гитлера.       Они посвятили его в свои планы, добились от него готовности поддержать их выступление в случае успеха покушения — но сам факт будущего убийства фюрера вызывал у Эрвина отторжение. И дело тут было не в прошлой восторженной привязанности. Роммелю казалось, что мёртвый диктатор опаснее живого. При живом Германия агонизирует — при мёртвом, если заговорщики не будут расторопны в политике, страна будет мгновенно ввергнута в хаос. Живой фюрер ещё имеет поистине гипнотическую власть над народом — насильственная смерть превратит его в мученика, а этого нельзя допустить…

***

      — Штурмовики противника, восемь единиц! — встревоженный крик наблюдателя, обер-ефрейтора Хольке, вырвал Эрвина из тягостной задумчивости.       — Дайте сюда! — поспешно взяв у Хольке бинокль, маршал навёл его на маленькие тёмные точки, кружившиеся вдалеке над Ливаро. — Думаю, они нас не заметили. Продолжаем путь к Вимутье, — он отдал бинокль ефрейтору и откинулся на спинку сиденья, но вспыхнувшее вдруг нехорошее предчувствие из сердца не ушло.       — Двое летят к нам, — меньше чем через десять секунд доложил Хольке, сразу развеяв надежды пассажиров на поездку без смертоносной "музыки".       — Жмите на газ! К деревьям! — приказал водителю Роммель, отрывисто кивнув на виднеющийся метрах в трёхстах справа густой лес. — Постараемся укрыться там!       Молодому обер-фельдфебелю Даниэлю, сидевшему за рулём, не нужно было повторять дважды — но скорости машины и британских "Тайфунов" были слишком неравны. С рокочущим воем моторов, от которого у подвергающихся бомбёжке всегда сжимается сердце, англичане перешли на бреющий полёт и с расстояния в 500 метров открыли шквальный огонь. Сидевший сзади Хольке сгруппировался и пригнулся, прикрыв голову руками. Гауптман (1) Ланг, адъютант фельдмаршала, ехавший справа от Хольке, выпрыгнул из обречённого автомобиля и, защищая сомкнутыми ладонями затылок, растянулся ничком на траве. Стиснув зубы, побледнев, Эрвин ухватился за ручку дверцы и обернулся — и в этот момент очередь автоматической пушки хлестнула по "хорьху" с левой стороны.       Взрыв осколочно-фугасной гранаты, сильнейший удар в левый висок — и мир померк перед глазами Лиса Пустыни. Он уже не почувствовал, как брызнули ему в лицо осколки разбитого стекла, не увидел, как этим же взрывом оторвало левую руку Даниэлю и разнесло на поясе у сидевшего рядом с ним майора Нойхауза пистолетную кобуру… Даниэль потерял сознание, оставшуюся без управления и врезавшуюся в пень машину швырнуло на обочину у самой опушки леса. Роммеля, словно сломанную куклу, от резкого толчка выбросило наружу, и он остался лежать без движения метрах в двадцати от перевернувшегося автомобиля…       — Хольке, скорей! — отделавшийся лишь глубокими царапинами Ланг вскочил и бросился к генералу. Обер-ефрейтор, невзирая на впившиеся в правое плечо осколки горячего металла и стекла, выбрался из изуродованного "хорьха" и поспешил за ним. И вовремя: второй союзнический истребитель-бомбардировщик, заметив шевеление около подбитой машины, намеревался довершить дело товарища. Гауптман с товарищем еле успели затормозить, как землю прямо перед ними вспорола трасса пуль. Она прошлась затем по автомобилю, но оставшихся в нём не добила лишь чудом.       Штурмовики описывали круг для второго захода. Офицеры в два прыжка оказались рядом с телом Роммеля и, без слов переглянувшись, потащили его за руки под деревья. На залитое кровью лицо фельдмаршала они старались не смотреть.       Первый самолёт с нарастающим воем опять пошёл на цель. Двести метров, сто, шестьдесят… В каком-то затравленном отчаянии Хольке бросился к деревьям бегом, усилием воли заставляя себя по-прежнему волочить командира за запястье — а ведь так хотелось бросить лишний "балласт", так хотелось жить! Ланг тоже было поддался паническому порыву — но вдруг остановился, выпустил руку фельдмаршала, обернулся, озлобленно рванул с плеча забытый автомат… Увидев этот отчаянный жест, молодой пилот штурмовика вместо нажатия на гашетку инстинктивно заложил крутой вираж и ушёл назад — но длинная очередь из "шмайсера" всё-таки пронзила фюзеляж и боковое стекло. Осколки со звоном посыпались на пол кабины, но самого лётчика не задели.       — НЕ ТРОНЬ ФЕЛЬДМАРШАЛА, СВОЛОЧЬ!! — со слезами гнева и боли проревел ему вслед Ланг, потрясая автоматом. — НЕ ТРОНЬ!!

***

      И, хотя гауптман не рассчитывал быть услышанным, британский лётчик сквозь пробоины в стекле различил его яростные слова.       Фельдмаршала… Но ведь немецких фельдмаршалов, как нам говорили, здесь только двое — либо Клюге, либо… Я что, убил или ранил самого Роммеля?!       И радость, пробудившаяся в душе удачливого пилота, мгновенно смешалась с невольным сожалением… Нет, лейтенант Джордж Мидделл чётко понимал: любая рана, нанесённая врагу, приближает Победу. Он был счастлив способствовать этому — но конкретно к Роммелю ненависти не испытывал. Пожалуй, благородный Лис Пустыни был единственным военачальником Германии, которого английские бойцы искренне хотели видеть живым после войны…       — Джордж! Эй, Джорджи! Что там у тебя стряслось? — сквозь пелену мыслей пробились из динамиков оклики ведомого, юного лейтенанта Генри Лайтли. Тот, видя, что резко отвернувший от цели напарник мчится назад, решил выяснить причину поведения друга. Немецкая машина и так растерзана, успеется её добить.       — Уходим, Генри. Мы своё дело сделали, — сухо отозвался тот, покачиванием крыльев давая сигнал однополчанину к отлёту. — Похоже, мы только что вывели из строя Роммеля. — И, предвосхищая недоверчивый вопрос, добавил: — Я слышал, тот джерри (2) с автоматом прокричал, что я не должен фельдмаршала трогать.       — Чёрт подери… — со смешанными чувствами выругался потрясённый Лайтли, направляясь вслед за Джорджем на аэродром. Они летели крыло к крылу. И думали, рад или не очень рад таким известиям будет генерал (3) Монтгомери.       Да, ещё живо было предание, как позапрошлой зимой разведчики 8-й армии отправлялись на охоту за Лисом Пустыни… Сам Монти инструктировал их. Но они вернулись ни с чем — и генерал, как ощутили солдаты, не испытал тогда досады от неудачи. Монтгомери, пожалуй, был даже счастлив за достойного противника, сумевшего неосознанно ускользнуть от уготованной ему смерти… Ради солдат старый британский лев сделал попытку — необходимую, но противную совести — и больше не искушал свою и роммелевскую судьбу.       С тех пор мечтой Монти стало не столько победить Пустынного Лиса, сколько когда-нибудь встретить его живым.

***

      Тем временем Хольке и чуть отошедший от боевой ярости Ланг, убедившись в том, что Роммель ещё дышит, наскоро перевязали ему голову и кинулись к машине за Даниэлем и Нойхаузом. При виде раны первого гауптман выматерился — на месте левого плеча бессознательного обер-фельдфебеля болталась окровавленная культя — прижал её своей шинелью и попытался хоть как-то наложить жгут, используя для этого поясной ремень. Хольке, как мог, перевязал получившего перелом таза майора Нойхауза и, скрипя зубами от боли в иссечённой осколками руке, практически поволок сослуживца к видневшемуся вдали фермерскому домику. Майор стонал, но мужественно удерживался от крика. Ланг схватил Роммеля за запястье, Даниэля — за ворот мундира и, тяжело дыша от двойного груза, хрипло ругаясь последними словами, потащился вслед за Хольке. Время стремительно уходило с кровью раненых — но надежда ещё оставалась.       Только бы они выжили… Господи, только бы выжили… Нельзя нашему фельдмаршалу умирать…

***

      Может быть, вновь сработало знаменитое роммелевское везение, а может — где-то на небесах услышали горячую просьбу гауптмана, но отчасти она сбылась: Лис Пустыни сумел побороть грозящую ему гибель. На несколько недель утратил возможность видеть левым глазом, на несколько недель оказался выведен из строя — но выжил. Майора Нойхауза тоже смогли спасти. И только несчастный Даниэль, несмотря на переливание крови, в ту же ночь с 17 на 18 июля умер в больнице…

***

      А через трое суток, 20 июля 1944 года, в ставке Гитлера прогремел мощный взрыв. Бесноватый фюрер — главная цель покушавшихся — волей жестокого случая остался невредим… И на залившем Рейх кровью процессе над пойманными заговорщиками в какой-то роковой момент прозвучало имя Роммеля.       Свинцовые тучи над головой фельдмаршала вновь сомкнулись.