Верность Лиса

14 октября 1944 года. Утро. Юго-западная Германия, деревня Херрлинген близ Ульма.

      Занимался рассвет. Под робкими, но ещё тёплыми лучами восходящего осеннего солнца сияли золотом и багрецом херрлингенские леса. В шесть часов утра на тихий вокзал деревни прибыл поезд.       Пятнадцатилетний Манфред Роммель, долговязый и ещё нескладный темноволосый подросток с живыми карими глазами, вышел из вагона на платформу, с наслаждением вдохнул чистый лесной воздух. Затерянного в вюртембергской глуши Херрлингена не коснулась война — и Манфреду, юному наводчику зенитной батареи люфтваффе, каждый раз было несколько непривычно приезжать из пахнущего порохом и дымом Ульма в этот райский уголок. За успехи в боевой подготовке — а Роммель-младший искренне хотел послужить фюреру и Германии — командир нередко отправлял его в краткосрочный отпуск к отцу, и сейчас для этого была дополнительная причина: фельдмаршал сам попросил сына навестить его. Почему? Манфред не задавался этим вопросом. Он любил отца с матерью и был рад приехать к ним.       Мальчик улыбнулся, с нежностью думая о близкой встрече, поправил круглые очки, лихо сдвинул набок синюю пилотку и пружинящим быстрым шагом — почему бы не пройтись в такую чудесную погоду? — отправился к вилле родителей.

***

      Через час юный зенитчик уже подошёл к последнему повороту перед отцовским домом. Проходя, с недоумением покосился на два заполненные людьми в гестаповской форме грузовика, стоящие у дороги метрах в четырёхстах от виллы — представился, отдал честь и беспрепятственно пошёл дальше. Но что-то вдруг слабо зашевелилось в душе — необъяснимо тревожное, тяжёлое, тоскливое…       "Зачем здесь столько гестаповцев?"       Усилием воли подросток отогнал эту отчего-то пугающую мысль. Ему и его родителям нечего бояться — они не совершали ничего дурного.       Скоро стали отчётливо видны белые стены и черепичная крыша двухэтажного дома. Подойдя поближе, Манфред прищурился и различил сидевшего на террасе в одиночестве отца — очевидно, тот решил погреться перед завтраком на солнышке, удивительно тёплом для октябрьского утра. Но вот генерал заметил сына, порывисто встал и радостно устремился ему навстречу. Подросток, счастливо рассмеявшись, бегом бросился к отцу и сжал его в крепких объятиях.       — Ну полно, мой мальчик, полно, задушишь! — улыбаясь, Эрвин высвободился из рук сына. — До сих пор не могу привыкнуть, что ты уже выше меня на полголовы… Ты голоден?       — Немножко, — признался Манфред, и тихонько заурчавший желудок подтвердил правоту своего хозяина. Но беспокоил подростка сейчас не голод, а здоровье отца:       — Как последствия раны, пап?       — Ну, с глазом-то, как ты убедился во время прошлого приезда (1), почти всё в порядке. Боли порой донимают, особенно ночью, и читать по-прежнему не очень удобно, но уже нет такого ощущения, что череп пилят изнутри тупым ножом, — Лис Пустыни усмехнулся, но неестественно, с заметным усилием. Казалось, фельдмаршала мучило осознание опасности — но какой и от кого исходящей, сын так и не решился спросить.       Вспомнились почему-то гестаповцы, встреченные у дороги…       — Пойдём в дом, Манфред. Люси уже проснулась, а мать и жену нам невежливо заставлять ждать! — Эрвин потянул сына за руку, и тот вновь забыл о гестаповцах. Радостное предвкушение встречи с матерью вытеснило тревожные мысли.       Люси-Мария Роммель — невысокая, под стать супругу, темноволосая женщина лет сорока восьми (2) с неуловимо мягкими чертами лица и со спокойными, внимательными карими глазами — нежно обняла сына и расцеловала в щёки. Но и у неё Манфред заметил тень тревоги. Люси как-то странно осунулась и побледнела, и видно было, что она не высыпалась, хоть и пыталась это скрыть. Подросток, не зная причину волнения матери, постарался уверить себя, что это вызвано беспокойством из-за принимающей дурной оборот войны.       Двадцатитрёхлетняя горничная Каролина Штайлер, служившая у Роммелей уже почти два года, как всегда умело приготовила завтрак и сварила кофе. Тактичная, заботливая и чуткая, к тому же сирота, она была для часто остававшейся в одиночестве Люси кем-то вроде приёмной дочери — и фельдмаршал с сыном тоже привыкли воспринимать девушку как часть семьи. Спустившись из своей комнаты, к Роммелям и фройляйн Штайлер присоединился гауптман Герман Альдингер — адъютант Лиса Пустыни и его боевой товарищ ещё с Первой Мировой войны. И, когда впятером они мирно завтракали, со стороны могло показаться, что ни один из них не предчувствовал грядущей беды…

***

      — Отец, что же всё-таки у вас случилось? И ты, и мама с Каролиной, и гауптман Альдингер — все вы словно ждёте какого-то удара… Может, я смогу помочь? — возвращаясь с маршалом к вилле где-то в одиннадцать часов утра, допытывался Манфред. Трёхчасовая прогулка вдвоём по осеннему лесу временно уняла непонятную тревогу, сосущую сердце подростка — но чем ближе подходили они к дому, тем больше становилась для Манфреда ощутимой подавленность отца.       Эрвин, погружённый в раздумья, чуть вздрогнул от неожиданности и остановился на опушке, услышав слова сына. Встряхнул головой, помедлил, колеблясь, и наконец решился:       — Скажи мне, Манфред, что бы ты сделал, если бы я оказался замешанным в заговоре двадцатого июля?       Вопрос был подобен грому. Подросток побледнел, инстинктивно догадываясь, что это "если бы" действительно было. Но всё равно: он отца не оставит и не предаст. Пусть раньше ему и казалось, что покушение 20 июля — преступление, то с этой секунды Манфред считал иначе. Он лучше всякого другого чувствовал: его отец на преступление против своей страны не способен — значит, и у взрыва в "Вольфсшанце" (3) была благая для немецкого народа цель.       — Я бы при любых обстоятельствах остался с тобой, — твёрдо прозвучал ответ побледневшего мальчика. — Ты и мама — самые близкие и дорогие для меня люди. Что бы ни случилось, я не могу и не хочу идти против вас.       — Спасибо, сын, — тихо отозвался фельдмаршал. — Наверное, ты хочешь спросить, правдивы ли твои предположения. Да, отчасти — я знал от заговорщиков, что они планируют не просто обезвредить Гитлера, а убить, и согласился поддержать их в случае успеха покушения. Я был против столь радикального решения проблемы, как убийство — похоже, они посчитали меня тогда слишком мягкосердечным… — тут Роммель горько усмехнулся, — но не сообщил об этом фюреру. Тому было две причины: я не доносчик, и мне уже тогда было понятно, что Гитлер губит страну… Впрочем, тебе наверняка неприятно слышать последнее, Манфред?       — От какого-нибудь штатского или новобранца — было бы неприятно. Их бы я сразу посчитал паникёрами, — честно ответил подросток. — Но ты народный маршал, отец. Ты всегда на передовой, тебе виднее, к чему ведут войну приказы Гитлера.       — Немного перефразирую, — усмехнулся Лис Пустыни своей уже привычной невесёлой усмешкой. — Мне виднее, к чему ведёт страну война, продолжающаяся по приказу Гитлера. Но вернёмся к вопросу моей вины…       — Вины?! — вскрикнул сын. — Папа, но этого не может быть, чтобы тебя обвинили! Ты ведь только знал о заговоре, а не подстрекал к нему! Неужели этого не смогут простить ради твоих заслуг?       — Мальчик мой, как же ты наивен, — снисходительно и печально взглянул на него Эрвин. — Многие заговорщики, обладающие почти такими же заслугами, кончили жизнь в петле рояльной струны… — при этих словах Манфреда, не знавшего подробностей казни покушавшихся, передёрнуло от ужаса. — Тот, кто был осведомлён о заговоре, но не донёс о нём Гитлеру, считается в равной степени виновным.       — Значит… эти гестаповцы на дороге… стерегут тебя? — севшим голосом, прерываясь, выдавил из себя Роммель-младший. Только сейчас он понял, к чьему нападению инстинктивно готов был фельдмаршал, когда даже на обычную прогулку пристегнул к поясу кобуру с воронёным "вальтером".       — Да, — кивнул отец. — Думаю, они не только на этом пути, наверняка весь Херрлинген оцеплен ими и эсэсовцами. Уже с августа возле нашей виллы постоянно крутились шпионы, а ульмское отделение СД и ухом не вело — ясное дело, слежка. Мне, конечно, весьма лестно, что для моей охраны фюрер выделил чуть ли не полк тайной полиции, но всё же… Однако, — он кинул взгляд на наручные часы на тонком кожаном ремешке, — пойдём в дом, сейчас уже половина двенадцатого. Сегодня должны приехать генералы Бургдорф и Майзель из штаба сухопутных войск. Официальная причина визита — необходимость обсудить моё новое назначение. Сдаётся мне, что-то с этим нечисто…       «Конечно, нечисто,— в отчаянии думал Манфред, шагая за идущим к вилле отцом. — Убьют они его… Арестуют, увезут под трибунал — и убьют… Но, может быть, они и вправду только из-за нового назначения приедут? Только бы это было так, только бы не арест, пожалуйста…»

***

      Генерал Вильгельм Бургдорф и генерал-лейтенант Эрнст Майзель появились ровно в полдень — приехали в закрытом чёрном автомобиле. Чёрном, как катафалк. Поприветствовав фельдмаршала Роммеля, встретившего их в парадной форме Африканского корпуса, и гауптмана Альдингера церемонным "Хайль Гитлер!", они вежливо поздоровались с настороженными Манфредом и Люси. Отшатнулись от вылетевшего яростно облаять гостей маленького и очень боевитого чёрного щенка жесткошёрстной таксы, Монти, который жил у Роммелей чуть больше полугода и (как и вторая собака Эрвина — ризеншнауцер Эльбо) почему-то убеждённо не любил всех приезжавших к хозяину незнакомых и малознакомых людей в военной форме.       Лис привычно быстро нагнулся, поймал пёсика за ошейник, успокоил и отпустил. Монти, словно предчувствуя что-то, ещё негромко поворчал на прибывших и убежал в дом.       А затем рослый, широколобый и лысоватый Бургдорф сказал:       — Герр фельдмаршал, я и генерал Майзель хотели бы побеседовать с вами наедине. О том новом назначении, которое — помните? — я упоминал в телефонном разговоре два дня назад.       — С удовольствием, господа, — кивнул Эрвин, в сердце которого слабым огоньком затеплилась надежда. — Люси, Манфред, оставьте нас. — И попросил адъютанта: — Герман, подготовь пока папку с документами о Нормандии.       Посланцы Гитлера, услышав это, переглянулись. Неужели, думали они, всегда такой проницательный Лис Пустыни не догадывается об истинной причине их приезда?       «Слава богу, они не собираются его арестовывать… — облегчённо пронеслось в голове у Манфреда, когда он поднимался к себе в комнату. Можно было погрузиться наконец в давно манившую его трагедию Гёте "Фауст". — Всё хорошо. Мы зря волновались».       — Значит, Генштаб всё же решил обвинить в проигрыше Нормандской операции меня? — прикрыв дверь кабинета, невозмутимо спросил Роммель, словно и не было у него предчувствия близкой гибели. — Я, как командующий группой армий "Б", и здесь оказался крайним?       — Фельдмаршал Роммель, вы обвиняетесь в содействии покушению на фюрера двадцатого июля, — сухо ответил Майзель, невысокий человек с блёклыми зеленоватыми глазами и вечно недовольным видом землистого лица.       Эрвин, как бы он ни был готов к этим словам, пошатнулся, точно от удара в грудь. То, чему он упорно не хотел верить, всё-таки свершилось.       — Я в это не верю, — опустив голову, произнёс он глухо. Лишь для того произнёс, чтобы как-то рассеять повисшее каменное молчание.       — Протоколы допросов генерала Шпайделя, а также показания генерала Штюльпнагеля и подполковника Хофакера позволяют нам сделать неопровержимый вывод, что вы знали о заговоре, фельдмаршал Роммель, — беспощадно проговорил Бургдорф. — Вот эти документы. Если хотите, можете с ними ознакомиться.       — Предпочту не тратить на это время, — холодно отказался Лис. — Думаю, вам приказано сообщить мне что-то ещё?       Бургдорф и Майзель на мгновение смешались от его неприступного тона.       — Учитывая ваши выдающиеся прошлые заслуги перед Германией («Всё-таки не забыли о заслугах, какая честь!»— иронично подумал Роммель), фюрер предоставляет вам альтернативу: покончить с собой или предстать перед Народным трибуналом, — ответил Майзель, словно читая отрепетированную речь. — Предполагается, что вы согласитесь на первое.       — Ошибаетесь, не соглашусь, — с угрозой в голосе и во взгляде произнёс фельдмаршал. — Мой выбор — Народный трибунал. Знаю, что живым мне оттуда не выйти, но я всё равно буду защищаться. Пусть все немцы слышат меня — и пусть задумаются, как низко пала Германия, если даже самых верных и честных её сыновей убивают по приказу Гитлера! Убивают, подло прикрываясь волеизъявлением народа!       — Фюрер предвидел ваш отказ, — прохладно заметил Бургдорф, ничуть не тронутый, как и Майзель, горячей тирадой Роммеля. — И потому приказал передать вам вот ещё что: если вы предпочтёте суд и публичную казнь, то он не сможет гарантировать безопасность вашей семье.       Эрвин смертельно побледнел, сердце на несколько секунд сжалось в невыносимой тоске. Конечно, всё предусмотрено… Гитлер слишком боится за свою власть, чтобы подвергнуть её риску быть осуждённой. Он ведь знает: если что, народ и вермахт встанут на сторону Лиса Пустыни — маршала африканских побед, солдатского вожака и любимца.       — Фельдмаршал Кейтель сегодня ждёт нашего сообщения об урегулировании неприятного дела с вами, — поторопил его Бургдорф, видя, что снова поникший головой Роммель молчит, и считая причиной этого молчания душевную борьбу. — В Ульме и в Берлине, смотря где вы хотите траурную церемонию, уже всё подготовлено к торжественным похоронам. В случае вашего самоубийства вас похоронят со всеми почестями, скроют факт вашего участия в заговоре, никого из родных преследовать не будут, а вашей вдове… — Бургдорф произнёс слово "вдове" так просто, как будто Роммель уже был мёртв, — станут выплачивать полную пенсию супруги покойного генерал-фельдмаршала. Судите сами, что для вас предпочтительнее.       — Я вас понял, герр генерал, — отчеканил Эрвин. — Мне нравится Ульм. И, если не возражаете, для ухода из жизни я выберу пистолет.       — Фюрер позаботился о том, чтобы вам не пришлось тратить заряд и мучиться от раны, — ответил Бургдорф, делая вид, что не осознаёт отвратительного цинизма своих слов. — К тому же весьма проблематично замаскировать смерть от пули под сердечный приступ. Мы привезли яд. Цианистый калий. Действует за три секунды (4). По дороге в Ульм ничто не помешает вам принять его — даже в одиночестве, если захотите.       — Могу я попрощаться с семьёй? — если бы не меловая бледность лица Роммеля, невозможно было бы догадаться о лежавшей у него на душе тяжести. Ему не хотелось умирать — но ради Люси, ради Манфреда он решился в последний раз сыграть по условиям Гитлера…       — Разумеется. У вас пятнадцать минут, — вежливость Бургдорфа была сродни вежливости палача. — Но помните, герр фельдмаршал: ваш дом окружили пять грузовиков с бойцами гестапо, телефон и все автотрассы Херрлингена под нашим контролем. Помните — на всякий случай.

***

      Фрау Роммель, не подозревая о происходившем в кабинете мужа, сидела на кровати в спальне и спокойно вышивала. Ей казалось, что совещание почему-то затягивается, но она не особенно удивлялась: когда твой супруг — командующий целой группой армий, ему много что надо обсудить с генералами из Штаба.       Скрипнула дверь. Люси повернула голову — и увидела Эрвина. Вернее, его призрак. Такой смертельной бледности, какая покрывала лицо фельдмаршала, не могло быть у живых.       — Эрвин, что случилось? — непослушными губами прошептала женщина, уже догадываясь, что произошло нечто ужасное и непоправимое.       Роммель выдержал её отчаянный, ищущий хоть каплю надежды взгляд. И пять коротких ответных слов упали обломками надгробной плиты:       — Через четверть часа я умру.       — Эрвин, что ты говоришь?! В чём они тебя обвиняют?! — вскрикнула бедная Люси, бросившись к мужу. Она не хотела верить страшному известию — но Роммель обнял её так крепко и нежно, что сомнений не осталось: это объятие прощания.       — В соучастии последнему покушению, — фельдмаршал попытался улыбнуться, но лишь криво дёрнул уголком губ. — Ты ведь знаешь, мне было многое известно о его подготовке. Шпайделя, Штюльпнагеля и Хофакера наверняка допрашивали костоломы из гестапо — и выбили у кого-то из них признание, что я был осведомлён о заговоре из первых уст… Гитлеру безразлично, что я хотел лишь блага для Германии и её народа — он не простил мне молчания. По его приказу генералы привезли быстродействующий яд — за три секунды наступает как минимум полный паралич. Альтернатива — Народный трибунал с неизбежным расстрелом и преследование вас с Манфредом, чего я не могу и не должен допустить.       — Что же нам теперь делать, Эрвин? — жалобно спросила фрау Роммель. Рассудком она понимала, что надежды нет — но сердцем, горячим и любящим, не могла это принять.       — Сопротивление бесполезно, Люси, — тихо произнёс Лис Пустыни. — Что бы мы ни предприняли, я не выживу — только подвергну напрасному риску вас. Теперь я понимаю, что подразумевал Бургдорф под "новым назначением": это назначение на тот свет! Какая удобная формулировка, не правда ли… Представь себе, даже церемония погребения уже расписана! — он усмехнулся, вложив в эту усмешку всё своё презрение к "предусмотрительности" Гитлера. — Даже если я передумаю и выберу вместо яда трибунал, мне не дадут добраться до Берлина — по-тихому ликвидируют на укромном участке пути…       Роммель чувствовал, как жена, всхлипывая, задыхаясь от рыданий, дрожит в его руках. Она не выпускала мужа из объятий, словно могла таким образом защитить от палачей. Она прижалась щекой к его щеке, и тёплые дорожки её слёз капали на золотой погон со скрещёнными жезлами, безостановочно бежали по мундиру, по медалям, нашивкам и крестам…       Эрвин тихо и нежно целовал тёмные волосы Люси. Сердце его билось часто и отчаянно, он сам едва удерживался от слёз. Фельдмаршалы не плачут. Даже если бы он дал волю чувствам, это ничем не помогло бы ни ему, ни его супруге — лишь сделало бы прощание ещё тяжелей.

***

      Манфред у себя в комнате упоённо читал великолепную гётевскую трагедию, не подозревая о разыгравшейся трагедии реальной. Ещё до прочтения первых строк он уже пребывал в приподнятом настроении — генералы ведь прибыли только на обычное совещание, бояться нечего! Груз свалился с плеч подростка, и тот, преждевременно обрадовавшись, погрузился в глубокую задумчивость над ночными размышлениями одинокого Фауста…       Но внезапно Манфред вздрогнул, пробуждаясь от навеянных великим драматургом грёз: чуткое ухо юного зенитчика уловило приглушённые всхлипы.       Мгновенно вспомнились слова отца о заговоре 20 июля… Книга была забыта — Манфред медленно встал и, чувствуя, как снова сжимается сердце, двинулся в сторону тревожного звука. К спальне родителей.       "Нет… Неужели всё-таки арест?"       Мать действительно плакала, плакала навзрыд. Голоса отца не было слышно. Манфред, со страхом подойдя к приоткрытой двери, увидел родителей вместе: фельдмаршал стоял спиной к сыну, наклонившись над женой — а та, сломанной фигуркой сжавшись на кресле, уткнулась лицом в руку мужа и вздрагивала от слёз.       Манфред, стоя в дверном проёме, не издал ни звука, но Лис Пустыни каким-то шестым чувством ощутил его присутствие. Выпрямился, повернул голову, и взгляды отца и сына на несколько секунд встретились. А затем Эрвин Роммель, снова обернувшись к плачущей супруге, на мгновение стиснул её плечо и твёрдо, но нежно и тихо произнёс:       — Прощай, Люси.       Он пошёл к двери, и Манфред посторонился, как во сне. Услышал слова: «Пойдём, сынок…» — и, шатаясь, направился вслед за отцом, уже понимая нестерпимо ясно, что больше его никогда не увидит.       — Арест?.. — почти неслышно спросил в отчаянии подросток, спускаясь вслед за фельдмаршалом по лестнице.       — Яд, — коротко и глухо ответил Эрвин. — Гитлер не захотел подрывать боевой дух армии сообщением о моём "предательстве" и предоставил мне возможность добровольно уйти из жизни, чтобы для общественности я умер от банального инфаркта. Через генералов он передал, что в случае моего самоубийства вам с Люси не грозят репрессии — наоборот, государство позаботится о вас.       — И мы не можем сопротивляться? Не можем отстреляться от этих палачей, бежать? — Манфреду, изо всех сил цеплявшемуся за последнюю соломинку, казалось, что это ещё осуществимо.       — Отстреляться от вооружённых до зубов солдат гестапо, которых так много, что они стерегут один только наш дом в пяти грузовиках? При нашей-то охране с двумя автоматами на восемь человек? — с горькой иронией поднял брови Лис Пустыни, остановившись на ступеньке; сын встал чуть пониже, так что теперь они могли смотреть друг другу в глаза на одном уровне. — Нет, мой мальчик, Гитлер умеет охотиться эффективно… Если мы дадим бой, нас убьют всех — если не будем совершать этой глупости, то погибну я один, как и предполагалось.       Юноша — теперь уже не подросток, ибо детство его было уничтожено в одну минуту — опустил голову; к глазам подступили слёзы. Бессильная, тяжёлая обида давила на сердце надгробным камнем: отец ведь всю свою жизнь сражался за Германию — а теперь Германия бессильна защитить его в ответ! Да что там, она даже не узнает об истинной причине его гибели, поверив тому, что скажет ей бесноватый фюрер…       — Потерпи немного, Манфред, до конца войны осталось самое большее полгода. Армия попросту не продержится дольше, — фельдмаршал, понизив голос до еле слышного шёпота, мягко взял руки сына в свои. — Я понимаю, тебе хочется, чтобы вся страна узнала об этой низкой инсценировке. Но это будет возможно, лишь когда фюрер уйдёт из жизни. А он уйдёт — не переживёт взятия Берлина, не захочет сдаваться, ведь после этой войны ему дорога только на виселицу… Потерпи. Ты и Люси обязаны выжить.       Роммель замолчал и уже собрался было продолжить спускаться, но внезапно усмехнулся как-то неожиданно весело. И в ответ на изумлённый взгляд сына пояснил, на этот раз не шёпотом:       — Не знаю, почему я вдруг вспомнил о генерале… вернее, теперь уже фельдмаршале Монтгомери, но если ты когда-нибудь встретишься с ним, Манфред, то передай, что я всегда искренне уважал его. Я не испытываю к нему ненависти за поражения в Северной Африке и за моё отступление в Италии и Нормандии. Передай, что я считаю его достойным противником, очень талантливым полководцем, который умеет закрепляться на занятых рубежах и грамотно использовать резервы в наступлении… Побеждать предшественников Бернарда Монтгомери было для меня удовольствием — проигрывать же ему самому было честью.       — Хорошо, отец, — глотая комок в горле, произнёс Манфред.       — И заодно отдай Монти мой табельный пистолет. По традиции, сдаваясь в плен, побеждённый вручал победителю своё личное оружие. У меня такой возможности, к сожалению, не будет… — Роммель бережно отстегнул от пояса маленькую чёрную кобуру с верным "вальтером". — Передай, что, если бы у меня сейчас был выбор, кому из союзнических командиров сдаться, я бы сдался Монтгомери.       Сын с молчаливым кивком принял тяжёлую кобуру, на ощупь прицепил её к поясу и крепко стиснул руку отца.       Стоя у лестницы на первом этаже, Герман Альдингер слышал окончание разговора. И понял, что их с Роммелем опасения подтвердились: приезд штабных генералов означал смерть маршала. Герман всегда верил другу — и готов был драться за него до последнего вздоха. Но что-то уже подсказывало ему: Эрвин не захочет сражения. Не таков Пустынный Лис, чтобы ради себя одного позволить немцам немцев убивать.       Спустившись, Роммель встретил взгляд своего преданного товарища и сослуживца — и по выражению глаз маршала, по его горькой, вымученной полуулыбке Альдингер увидел: надежды действительно нет. Он тихо снял с крючка тёплую шинель и помог недостаточно окрепшему после ранения другу набросить её на плечи.       — Вот всё и закончилось, Герман, — негромко, с трудом произнёс Эрвин, положив ладонь на плечо несчастного адъютанта и смотря ему в глаза. — Фюрер приказал мне умереть. Оправдания бесполезны. По пути в Ульм генералы дадут мне яд. Альтернатива проста: Народный трибунал, предопределённый расстрел и преследование семьи. С армией связаться невозможно, телефон и все выезды из Херрлингена контролируются гестапо. Меня об этом предупредили особо… — он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Думаю, скоро вам позвонят и сообщат о чём-то вроде сердечного приступа… Прощай, Герман. Прощай. Передай привет товарищам, особенно нашим дорогим африканцам. На мне нет вины, я не замешан ни в каком преступлении. Я служил Фатерланду (5) всю свою сознательную жизнь.       Альдингер, раздавленный грузом отчаяния, безмолвно склонил голову. Ответил на короткое последнее рукопожатие — такое тёплое, ещё полное жизни и силы… И крепко-крепко стиснул зубы, чтобы не выдать слёз. Нельзя. Другу и так сейчас слишком тяжело.       — Герр фельдмаршал! — слабым голосом окликнула горничная, невольно подслушавшая предсмертные распоряжения Роммеля. Она, оказывается, тихо спустилась по лестнице вслед за ним и Манфредом — но сейчас, остановившись на последней ступеньке, не могла заставить себя сделать и шагу вперёд. Лицо и губы её побелели, полный ужаса взгляд метался от лица хозяина к двери, за которой обречённого ждали палачи. Пустынный Лис подошёл к девушке и аккуратно помог сойти.       — Не поминайте лихом, фройляйн Штайлер, — ровно произнёс он, сжав её ледяные пальцы осторожно, но крепко, чтобы привести в себя. — Вы были прекрасной горничной. Прошу вас, не покидайте мою Люси хотя бы до конца войны.       Каролина медленно кивнула. Затем повернулась и, как во сне, поплелась вверх по лестнице, не оборачиваясь. Вскоре скрипнула дверь в спальню Роммелей, и Эрвину показалось, что всхлипы Люси донеслись чуть громче, а к ним прибавились рыдания второй женщины. Да, плакать вместе — вот всё, что оставалось им, вдове и горничной осуждённого Лиса…       Дверь закрылась, приглушая мучительные звуки. Фельдмаршал глубоко вздохнул.       Словно не желая пускать хозяина на эшафот, подскочил Монти, оживлённо виляя хвостиком, подпрыгивая, ласкаясь и вообще всеми доступными ему способами требуя немедленного внимания.       Эрвин не мог отказать щенку в последней ласке. Подхватил на руки, погладил спинку, почесал брюшко и за ушами и протянул сыну.       — Манфред, запри его, — спокойно, чтобы не пугать собаку, попросил Роммель. — Он поверит.       Пёсик действительно ничего не заподозрил. И лишь лизнул Манфреду руку, когда юноша, улыбаясь непослушными, белыми губами, попросил его чуть-чуть посидеть тихо и повернул ключ в замке комнаты, находящейся на первом этаже дальше всех.       Манфред знал, что отец без него не выйдет, и, возвращаясь, не мог принудить себя поторопиться, даже услышав, как фельдмаршал негромко сказал: "Пора" — видимо, посмотрев на наручные часы. Герман Альдингер, недвижный, как статуя, казалось, неотрывным взором желал удержать не только образ товарища в памяти, но и его самого — в мире живых.       Лис Пустыни повернулся, надел фуражку, перчатки, вынул из кармана кошелёк. Подумал, пожал плечами и положил обратно. По привычке взял ключи от дома, не сознавая, что они ему больше не понадобятся. Так же машинально потянул с полки вторую связку, чего с ним раньше никогда не случалось, — и Манфреду пришлось пересилить себя и легонько тронуть обречённого отца за руку, чтобы тот опомнился. Эрвин взял парадный, алый с золотом и тевтонскими крестами, маршальский жезл. Ясным взглядом позвал дрожащего сына. Вместе они направились к двери, и она тихо закрылась за ними.       Гауптман медленно подошёл к стене, тяжело привалился к ней, и плечи его часто затряслись от беззвучных рыданий. Фельдмаршалы не плачут — но адъютантам это позволено…       Внизу, у веранды, уже нетерпеливо мерили землю шагами Майзель и Бургдорф. Они обернулись, краем глаза заметив открывающуюся дверь, и с кислыми лицами уже собрались предъявить Роммелю претензии за маленькое опоздание. Но полный ледяного презрения взгляд фельдмаршала словно вырвал языки у палачей в генеральских погонах. На какой-то краткий миг посланцам Гитлера показалось, что приговорённые здесь — они.       Нарочито не обращая внимания на убийц, Эрвин повернулся к сыну, спокойно взглянул на него. Ключи при движении брякнули в кармане. Маршал вспомнил о них, так же спокойно достал и передал Манфреду связку и тихо сказал:       — Манфред, Шпайделя они тоже не пощадят. Позаботься о фрау Шпайдель, насколько можешь. И береги мать.       Юноша, в одночасье повзрослевший на десять лет, стиснул зубы и молча кивнул. Он хотел броситься на шею тому, кого видел в последний раз, но сверхъестественным усилием сдержался. Палачи не смогут потом сказать Гитлеру, что сын фельдмаршала Роммеля проявил слабость публично и опозорил своего отца! Не будут они над этим смеяться, не будут!       — Прощай, мой мальчик.       Эрвин без спешки спустился с невысокой террасы. По лицу его невозможно было прочитать эмоции, в глазах сквозила холодная строгость. Гравий дорожки, показалось Манфреду, непривычно громко хрустел под неторопливыми шагами. Майзель, якобы лишь сейчас заметив тёмно-синюю форму Люфтваффе на застывшем Манфреде, осведомился у него о месте службы — и молодой Роммель ровным голосом (какого страшного труда это ему стоило!) назвал номер и расположение части. Будто для спрашивающего или отвечающего это имело какое-то значение…       Рослый эсэсовец-водитель, стоявший у чёрного "мерседеса", распахнул заднюю дверцу перед маршалом. Лис Пустыни, пригнувшись, неспешно забрался на сиденье, оба генерала на манер конвоиров сели по бокам. Манфред сквозь стекло машины разглядел, что отец отдаёт ему прощальный салют — чуть склонив голову, касается фуражки жезлом.       "Не надо… пожалуйста, нет… не надо…"       Чёрный автомобиль тронулся, медленно выехал на дорожку перед виллой. Манфред, не выдержав, рванулся было за ним, но бессильно замер вновь… Он только мог следить взглядом за тем, как зловещий "мерседес", набирая скорость, удаляется по направлению к охраняемым гестаповской полицией невысоким воротам.       Но вдруг юноша вздрогнул, сердце бешено заколотилось от вспыхнувшей безумной надежды: чёрная машина притормозила почти у ворот. Потому что прямо к ней, не остановленный на предыдущих постах гестапо, лоб в лоб быстро приближался тёмно-зелёный штабной автомобиль.       Он заглушил мотор метрах в пяти от ворот, и из него выскочил офицер в форме полицейского ведомства Гиммлера (6), взволнованно размахивая чем-то небольшим, прямоугольным и чёрным — наверное, папкой с документами. Манфред близоруко сощурился — а затем стремительно, как на крыльях, рванулся к машинам. Надежда на отмену ужасного приказа, ещё слепая и ничем не подкреплённая, билась в его сердце с отчаянной силой.       — Именем фюрера, стоять! — рявкнул командир гестаповского поста, в то время как его подчинённые нацелили пистолеты на офицера-нарушителя. — В чём дело?       Манфред же был в таких мучительных, всепоглощающих чувствах, что даже не удивился откровенно дикому поведению оцепления. Невыносимо боясь за отца и отчаянно, нечеловечески надеясь на пощаду, он не обратил абсолютно никакого внимания на невероятный факт: подчиняясь распоряжению никого не пускать к дому, гестаповцы были готовы застрелить… своего!       — У меня срочные приказы от фюрера к фельдмаршалу Роммелю и генералам Бургдорфу и Майзелю! Не медлить с передачей ни секунды! — подбежав и сунув командиру пропуск (который красноречиво и не менее дико гласил, что задержавшим посланца — расстрел), выпалил офицер, при ближайшем рассмотрении оказавшийся гауптштурмфюрером (7). На вид ему было, механически отметил Манфред, лет тридцать. И, похоже, этот офицер до смерти боялся не успеть исполнить поручение.       — Пропустите его сейчас же! — гаркнул из чёрного автомобиля заблаговременно опустивший стекло Бургдорф, пытаясь понять, уж не передумал ли Гитлер насчёт устранения Лиса Пустыни. — Что ещё за приказы?       — Вот, герр генерал, — засуетился приехавший гестаповец, вынимая из папки какие-то бумаги. — Эта депеша — вам с генералом Майзелем, а эта… — он нагнулся и разглядел на заднем сиденье Роммеля, — господину маршалу.       — Ну что же вы через стекло-то суёте! Нельзя подождать, пока мы вылезем, что ли? — недовольно пробрюзжал Бургдорф, выбираясь из "мерседеса". Майзель последовал его примеру. Роммель, пожав плечами, тоже покинул машину. Радоваться возможной отсрочке он не спешил — неизвестно, что у бесноватого диктатора на уме… Вдруг тот всё-таки решил тайно судить опального фельдмаршала, чтобы для надёжности уничтожить и его семью?       Манфред, не задержанный гестаповцами и уже две минуты топтавшийся неподалёку, беспокойно кусая губы, наконец решился подойти к отцу. Страх и надежда в равной степени терзали юношу, он хотел во что бы то ни стало узнать суть приказа. Тем более что Бургдорф и Майзель, занятые чтением адресованной им депеши, проигнорировали его приближение.       — Можешь посмотреть, Манфред, это весьма интересно, — пригласил сына Эрвин, показывая ему уже прочитанную бумагу. В ней стояло скупое послание:       «Жду вас в Берлине, господин генерал-фельдмаршал Роммель. Путь безопасен, поэтому табельное оружие оставьте дома. Необходимо поговорить с глазу на глаз. Подпись: Адольф Гитлер»       — Думаю, дело тут в безопасности не пути, а кое-чего иного, — саркастично усмехнулся Лис Пустыни. — Но это уточнение можно считать гарантией отсрочки: фюрер приказывает мне явиться к нему безоружным — значит, хочет, чтобы я прибыл живым. Предсмертное прощание откладывается, а, сынок?       — Надеюсь, это помилование, отец, — чуть слышно прошептал Манфред, пытаясь верить в свои слова больше чем наполовину. Мысль о суде и репрессиях тоже его посетила.       — Всё может быть. Что бы со мной ни случилось, самое главное — ваша безопасность. Хотелось бы верить, что он в любом случае не будет вас преследовать, — почти беззвучно, одними губами ответил фельдмаршал. И, обращаясь к Бургдорфу с Майзелем, которые уже дочитали свой приказ и потому обменивались недовольно-облегчёнными взглядами, позвал:       — Господа, полагаю, мы можем ехать? Вряд ли фюрер намерен долго нас ждать.       — Да, конечно, — буркнул Майзель, усаживаясь вслед за Роммелем и Бургдорфом в автомобиль, которому участь погребальной колесницы, похоже, пока не грозила. — Герр гауптштурмфюрер, соизвольте переместить свою машину на обочину и освободить дорогу. — И, через плечо маршала опустив стекло ближней к Манфреду задней дверцы, сухо бросил юноше:       — До свидания. Хайль Гитлер.       Манфред, не ответив, провожал чёрный "мерседес" пронзительным взглядом. События последних двадцати минут жестоко, но действенно излечили пятнадцатилетнего солдата от привязанности к безумному диктатору, вырвали с мясом опухоль нацистской пропаганды. Сын Лиса Пустыни теперь стал другим — и ему необходимо было восстановить сперва душевные силы, чтобы, давясь от омерзения, снова и снова произносить в ответ проклятое "Хайль Гитлер"… Но ради матери ему нужно было заставлять себя делать это до конца войны — даже если отца убьют в Берлине.       Молодой Роммель с этого дня возненавидел Гитлера. Возненавидел так же сильно, как раньше уважал. Он чувствовал: даже пощада, дарованная отцу "бесноватым фюрером", не заставит его, Манфреда, вновь поддаться одуряющему яду речей диктатора. Всерьёз или только с намерением жестоко подшутить прислал Гитлер яд фельдмаршалу — это стало последней каплей. Такой фюрер не достоин ни преклонения, ни любви.       Но ещё сильнее гнева горела сейчас в сердце Манфреда смесь мольбы и надежды.       "Только бы отец выжил…"