Верность Лиса

Враги! Давно ли друг от друга Их жажда крови отвела? Давно ль они часы досуга, Трапезу, мысли и дела Делили дружно? Ныне злобно, Врагам наследственным подобно, Как в страшном, непонятном сне, Они друг другу в тишине Готовят гибель хладнокровно… Не засмеяться ль им, пока Не обагрилась их рука, Не разойтиться ль полюбовно?.. © А.С. Пушкин "Евгений Онегин"

14 октября 1944 года. Конец дня. Фюрербункер.

      — Генерал-фельдмаршал Роммель по вашему приказанию прибыл, герр рейхсканцлер, — негромким эхом отбился от стен низковатый бесстрастный голос маршала.       Гитлер не обернулся, ничего не ответил. Так и продолжил стоять в укоряюще-обвинительной позе, вперив взгляд куда-то в стену и сложив руки за спиной.       "Хочет меня ожиданием измотать… Какой артист погибает!" — мысленно сыронизировал Эрвин, вспомнив патетичную фразу безумного римского императора Нерона. И, чтобы действительно не попасться на психическую уловку, принялся вспоминать эпизоды из своих французских и африканской кампаний.       К его удивлению, страха не было. Совсем. Ни за себя, ни за кого-либо ещё — как только он переступил порог кабинета, не осталось эмоций, и всё тут… Дрожь солдата перед отражением атаки прошла — сменилась холодным спокойствием дуэлянта.       Тишина затягивалась, точно петля. Терпение Гитлера, и без того хлипкое, явно начинало сдавать — это было видно по пальцам диктатора, периодически судорожно сжимающимся сильнее. Роммель же всей своей фигурой демонстрировал готовность простоять так хоть до второго пришествия. Некомфортно становилось и ему — но Лис Пустыни, в отличие от диктатора, молчавшего чисто из упрямства, понимал: кто первым не выдержит — проиграет. Так было при Эль-Аламейне, так будет и здесь. Наступив однажды на грабли, подложенные хитрым Монти, маршал усвоил урок и не собирался повторять ошибку.       Наконец Гитлер медленно обернулся. Эрвин, сумев не дрогнуть, невозмутимо встретил кинутый исподлобья волчий взгляд водянистых глаз. Отточенным движением вскинул руку с жезлом к виску.       Страх за семью вновь зашевелил противными усиками. Но Роммель ничем не показал это внешне: он приехал в бункер на поединок, а не на казнь.       — Вольно, господин фельдмаршал. Можете снять шинель, фуражку и перчатки, — тихо, словно бы даже неуверенно произнёс Гитлер, первым отводя глаза. — Вам холодно не будет.       "Пробный удар. Намёк, что скоро меня бросит в жар, — догадался Лис, аккуратно складывая упомянутые предметы гардероба на стул возле стены. — Ну что ж, мы ещё повоюем, чёрт возьми…"       Короткая неловкая пауза. Снова её прервал Гитлер:       — Вас не беспокоит рана, фельдмаршал Роммель?       — Благодарю, я уже здоров.       "И готов сражаться", повисло в воздухе невысказанное окончание фразы. У Эрвина даже всколыхнулась надежда, что его вновь отправят на фронт — но вряд ли… Он слишком опасен, слишком любим в войсках.       — Неполных три месяца назад на мою жизнь покушались, — тихим голосом начал Гитлер, медленно шагая вокруг неподвижного маршала. — Но Провидение хранило меня. Как оказалось, в заговоре участвовали многие — слишком многие, чтобы я мог доверять остальным безоглядно. На допросах мои несостоявшиеся убийцы признались, что вам, Роммель, было известно о готовящемся преступлении. Скажите… это правда? Или всё-таки… нет?       — Правда, герр рейхсканцлер.       Диктатор дёрнулся, обернулся рывком, метнул в Эрвина бешеный взгляд. И, будто или по-настоящему не найдя в себе сил на ярость, поник.       — Вы знали, что меня хотят убить… И молчали. До сих пор я не могу принять это до конца... — голос Гитлера упал до почти неслышного шёпота. — Вы присягали мне, Роммель, вы клялись мне в верности, обещали защищать меня… Когда-то я даже доверил вам командовать батальоном моей личной охраны — а теперь получил удар в спину… Почему же вы предали меня, Эрвин? На кого или на что вы променяли нашу дружбу?       Знал ли Гитлер, что обращением по имени, упоминанием о бывшей дружбе затронет уже погибшую струну в сердце маршала? Знал ли, что этим заставит его ощутить укол вины — или назвал непроизвольно?       — На Германию и на её армию, — заставив себя быстро собраться с силами, ответил Лис. — Вы не ведёте их к победе, вы губите их, герр рейхсканцлер.       Этот ровно высказанный упрёк повлиял на Гитлера, как движение мулеты (1) — на иберийского быка.       — Рейхсканцлер! Рейхсканцлер, дьявол вас задери, опять это проклятое безликое "рейхсканцлер"! Я ваш фюрер, слышите вы, предатель?! ФЮРЕР! Вы обязаны называть меня так! — затаённое бешенство враз вырвалось наружу, и мгновенно сорвавшуюся на визг речь Гитлера прервала грязная матерная тирада. Бесноватый диктатор даже на миг задуматься не захотел, что укор Эрвина справедлив. — Нет, не называйте, не смейте этого делать, вы этим очерните искреннюю преданность моих настоящих соратников! Вы изменник, я давно это видел, вы сопротивлялись моим решениям, копали под мою власть! Вы специально возвеличивали себя в глазах вермахта, чтобы обмануть его сладкими речами и безнаказанно свергнуть меня! — фюрер, видно, напрочь забыл, что к сладким речам солдат Роммель попросту не приучен профессией, а возвеличивала его нацистская пропаганда с лёгкой руки самого Гитлера. — И вы не только изменник, вы ещё и трус! Те убийцы, что уже получили своё, были куда храбрее вас — они участвовали в заговоре, планировали его, а вы лишь ЗНАЛИ — и думали, что это вас обелит?! Нееет, Роммель, раз уж вы запятнали себя предательством, скрыв факт заговора от меня… — Гитлер разве что не брызгал слюной, с пулемётной скоростью высыпая обвинения, — то вам следовало до конца идти хотя бы с теми, кто посвятил вас в эту подлую тайну! Со Штауффенбергом, с Хофакером и их проклятой шайкой! А вы — ни со мной, ни с ними, болтались только, как дерьмо на воде! — уже практически задыхаясь от бешенства, сумасшедший диктатор снова изрыгнул матерщину. — Трус! Трус! Вы слышите, трус, трус, трус!       Наблюдавшему этот бедлам Пустынному Лису было отнюдь не удивительно, что после столь экспрессивной речи Гитлер закашлялся. Богатством услышанных конструкций маршал не впечатлился — сам ещё с Первой Мировой знал такие армейские словечки, что от них покраснел бы наполеоновский генерал Ожеро… Но внутренне он боролся с мучительным стыдом, считая, что Гитлер в одном оказался прав: невозможно было, узнав о таком заговоре, остаться в стороне от него. Не существовало и не могло существовать в этой ситуации нейтральной стороны. Кто не за нас — тот против нас, и, раз уж наказание одно, лучше было действительно одобрить все планы мятежников и разделить с ними подготовку изменчивого триумфа…       Но внешне Эрвин ничем не показал эту борьбу: прав он был или нет, а если сейчас дать слабину — сражение за свою жизнь и за жизни близких будет проиграно. Того, чья голова склоняется под грузом вины, всегда легче карать.       И он взглянул в ответ на Гитлера прямо и бесстрастно — так, что прокашлявшийся фюрер аж задохнулся от невозмутимости маршала, приняв её за чистую монету. Ему показалось, что речь его была впустую, что Роммель всё равно твёрд и уверен в себе!       Волчья дикость мелькнула в водянисто-серых глазах Гитлера. Судорожно закривлялись в воспалённом мозгу мысли: как побольнее ударить строптивого Лиса Пустыни… сокрушительно, мучительно… здесь и сейчас… пусть подчинится, признает силу, сломит себя… он должен склониться, должен забыть свою проклятую гордость!       Мечущийся по комнате полубезумный взгляд упал на фельдмаршала — и вдруг, мгновенно обретя злобную осмысленность, прикипел к его сине-золотому кресту "За заслуги". Месть обрела очертания: Роммель исполнит этот приказ…       — Вы предали присягу мне, Роммель, — зашелестел диктатор, вновь медленно двинувшись вокруг подобравшегося Эрвина. — Но забыли, что Германия ныне — это я! Изменив мне, её держателю и кормчему, вы изменили Германии, а значит, не заслужили зваться её верным сыном… И потому, — обойдя маршала по широкой дуге, Гитлер закончил с отвратительным пафосом: — потому именем великого Рейха я приказываю вам, предателю Фатерланда, сорвать крест "Pour le Merite" и бросить его на пол!       Уголок рта Роммеля дёрнулся. Пока не в гневе и даже не в шоке — в непонимании и неверии. Маршал не дрогнул — подумал лишь отстранённо, что бред от последствий ранения вновь овладевает им.       — Что вы сказали, господин рейхсканцлер? — сконцентрировавшись, спокойно произнёс он.       — Я. Приказываю вам. Сейчас же. Сорвать орден "За заслуги". И швырнуть вот сюда, — упиваясь собственной безграничной, как ему казалось, властью, Гитлер указал на полу место носком сапога. — И советую не медлить. В противном случае я сам заберу у вас этот крест!       В подкрепление своих намерений бесноватый фюрер расстегнул кобуру, положив ладонь на пистолет. Нет, он не собирался теперь убивать Роммеля в любом случае — зачем выбрасывать ценный кадр, когда можно сломить его морально! Очень глупая расточительность… Удивительно, как ему вообще пришло в голову послать утром талантливому военачальнику яд, когда внешние враги на пороге. Нет, Роммель сейчас переступит через себя, склонится перед ним, Адольфом Гитлером, и будет вновь — на сей раз безропотно — служить ему. Безумный диктатор замечтался, несколько секунд невидяще смотря на Эрвина. В водянистых глазах застыло мстительно-довольное предвкушение.       "Вот, значит, как унизить хочешь… — заплескалась в сердце маршала обжигающе-холодная волна гнева. — Отнять, что сам не заслужил в боях Великой войны, что не ты и не твои приспешники мне вручали! Знаешь это — и думаешь, что даже здесь ты властен…"       Гитлер не сразу понял, откуда вдруг раздалось — и быстро смолкло — какое-то низкое горловое клокотание, похожее на глухой рык льва. Он вздрогнул от этого звука. Странное клокотание взрыкнуло вновь, словно гривастый царь Африки втянул воздух перед решающим прыжком — и фюрер, встретившись глазами с Роммелем, невольно похолодел от первобытного ужаса. Такой ярости во взоре он ещё не видел у живущих.       А Лис Пустыни, не отрывая испепеляющего взгляда от замершего Гитлера, неспешно, словно ступая по тонкому льду, попятился к двери. Зачем? Уйти? Гитлер, пожалуй, дал бы ему сейчас покинуть кабинет беспрепятственно — и даже не назвал бы это бегством, до того был поражён спокойным бешенством обычно невозмутимого маршала. Эта холодная ярость, без воплей и мата, была куда страшнее устроенной самим диктатором истерики.       Мягко, шаг за шагом Эрвин приблизился спиной к двери. Нащупал задвижку. Задвинул её со звонким щелчком. И, чуть приподняв синий с золотом крест тонкими пальцами, тихим от гнева голосом прошептал:       — Сами заберёте? Я правильно вас понял, герр рейхсканцлер? Ну что ж… — он усмехнулся уголком губ. — Придите и возьмите.       Да, недаром Гитлер боялся Пустынного Лиса! Брошенный в волчье логово, любимец вечных песков сумел дать отпор — и теперь уже волк почувствовал себя в клетке со львом.       — П-прекратит-те эту к-комедию, ф-фельдмаршал Роммель! — ещё не совсем отойдя от шока, напуганный таким сопротивлением, Гитлер начал заикаться. — Нем-медленно извинит-тесь за… за нарушение с-субординации!       Попытка сломить строптивого полководца провалилась. Фюрер почуял сразу, бросив нервный взгляд на стиснувшего челюсти Эрвина: угрожать сейчас пистолетом — только провоцировать. Промахнуться можно. Да и вообще, вдруг у Лиса под кителем всё-таки припрятан "вальтер"?! Это ведь получится дуэль на равных, а диктатор ощущал лёгкое удушье уже при одном взгляде на готового к рукопашной маршала…       — Ну уж нет, господин отставной ефрейтор армии кайзера Вильгельма, — тем же ледяным полушёпотом ответил Роммель, скользяще двинувшись навстречу оскорбителю. — Гауптман этой же армии перед вами извиняться не будет. Здесь и сейчас вы для меня не правитель и я вам не подчинённый.       Гитлер, чувствовавший, что каждое слово будто прибивает его к полу кабинета, не осмелился вспылить на упоминание своего невысокого чина. Ему показалось, что он действительно снова лишь ефрейтор перед лицом разъярённого командира. А Роммель — твёрдые губы его даже не дрожали, лишь ноздри раздувались от гнева — наступал, словно статуя Командора. Серо-голубые глаза его расширились, посветлели до страшно-пронзительного небесного оттенка…       — Как смеете вы, Адольф Гитлер, произносить такое? — теперь речь маршала от сдерживаемой ярости была чуть громче его дыхания, но слышалось отчётливо каждое слово. — Как смеете даже в мыслях касаться ордена, которым не вы, не по вашему приказу и не при вашем правлении наградили меня? Вы можете отнять у меня Рыцарский крест. Наградное оружие. Маршальский жезл! — и, стиснув зубы, он с силой швырнул жезл к ногам вздрогнувшего диктатора, в испуге пятившегося к стене. — Вы вправе отнять всё, что я обрёл из ваших рук со становления вас правителем моей страны, — голос Лиса, взлетевший на миг подобно мечу, вновь понизился до промораживающего кровь шёпота. — Но то, что дала мне Великая война, не вам осквернять. Никому из живущих. Кайзер Вильгельм, по чьей воле я получил "Pour le Merite", уже покинул нас навсегда — ну так заручитесь сперва его одобрением, раз опрометчиво хотите лишить меня этого креста!       Роммель хлестнул Гитлера презрительной усмешкой; под криво приподнявшейся, как у большой кошки или волка, верхней губой на мгновение показались зубы. А фюрер почувствовал подкатывающую к горлу тошноту: нетрудно догадаться, что значил совет заручиться одобрением мертвеца. Именно сейчас, из уст когда-то любимейшего маршала эта угроза была реальнее всего.       То и дело опуская взгляд, вновь и вновь поднимая его на ледяные от гнева глаза полководца, Гитлер пятился. Вспоминал про пистолет, но естественный страх слабого зверя перед сильным не давал руке коснуться кобуры — нашёптывал в уши, что Роммель всё равно будет быстрее… даже раненым… что убьёт непременно, голыми руками, прежде чем сам будет убит. Но вот ужас смерти вновь заколотился в душе фюрера: спина ощутила стену. А маршал приближался, и непонятно было, чего он хочет — извинений или мести.       — Ни шагу дальше, Роммель! — плачуще взвизгнул диктатор, судорожно выхватывая пистолет. В запертую бронированную дверь неистово заломились эсэсовцы. — Ни шагу! Или… или я выстрелю! Клянусь, в-выстрелю! Стойте, не подходите! Остановитесь, или я стреляю!!!       Каждую предыдущую жалкую реплику взбешённый Эрвин игнорировал. Но в последнем вопле фюрера так дико взвыл страх, что стало ясно: ещё шаг — и пуля вырвется. Не разум Гитлера, но его жажда жизни спустит курок. А Роммель тоже не хотел умирать.       И поэтому он остановился в трёх метрах от фюрера — красиво, гордо, нехотя, как лев перед съёжившейся в страхе гиеной.       "Вальтер" по-прежнему мелко плясал в руках Гитлера, но Эрвин будто этого и не замечал. Только улыбался чуть-чуть с бесконечным презрением, по-прежнему криво, как рычащий волк или тигр, приподнимая верхнюю губу. Да, теперь ему действительно хотелось стать цареубийцей — но если уж не удалось, то он удовольствуется страхом врага в отместку за оскорблённую честь.       Фюрер, видя, что нападать на него не собираются, немного успокоился. Но дуло револьвера, слегка трясясь, всё ещё смотрело в грудь Роммелю: диктатор теперь боялся его даже безоружного.       "И кто же трус из нас двоих?" — вопрошала горько-презрительная улыбка маршала. Гитлер не хуже его знал ответ, злился — но ничего сделать не мог. Даже убить Роммеля нельзя было: увы, приходилось признать, в него и в его возвращение на Западном фронте верили куда больше, чем в самого фюрера. А вера армии — опасная сила.       Кстати, о фронте. Пора отдавать те приказы, ради которых он и вызвал сюда швабского бунтаря.       — Я дам вам возможность вернуть моё расположение, Роммель, — начал Гитлер, пытаясь говорить внушительно и мрачно (нужный эффект портила остававшаяся в голосе дрожь). — Я даже снова стану вам доверять, и ваше предательство будет забыто. Для этого вам нужно сделать одно.       — Что же? — тон маршала, полностью овладевшего собой, был исполнен вежливого интереса.       — Вступить в партию, — исподлобья глядя на него, произнёс фюрер. Разумеется, он не собирался исполнять обещанное — вот победит в войне, поставит на колени союзников руками Лиса, а уж там и с ним самим за июльский нейтралитет рассчитается…       Эрвин с трудом удержался от невесёлого смеха. В партию! И за это — прощение! Полно, не таков Гитлер по натуре, чтобы простить измену. Не стоит ради призрачной и до странности неумело придуманной приманки марать совесть, становясь нацистом. Вот бред-то… Ничего другого, что ли, в голову не пришло? Да и не нужно Пустынному Лису прощение: перед народом он чист.       — Н-е-т, — чеканя каждую букву, ответил Роммель так твёрдо, что у Гитлера пропала охота отдавать повторный приказ. — Мне претит политика партии, и это вообще чистый идиотизм — ценить генерала по партийности, как будто от того, что он нацист или какой-нибудь коммунист, у него прибавится военного гения! К тому же ни для вас, ни для меня в этом нет практического смысла.       Диктатор метнул на него злобный взгляд, но промолчал. Признаться, ему хотелось заставить Роммеля стать партийным лишь в доказательство власти над ним. Но сейчас было ясно: самодурство тут не пройдёт. Нет в Германии такого закона, который бы обязывал всех военных вступать в НСДАП — значит, и обвинить маршала в измене по этому пункту не выйдет.       Но выйдет по другим. Разумеется, только если Лис вновь проявит самоволие.       — Хорошо, я уважаю ваше решение, — в нервном тоне Гитлера прорезалось-таки недовольство. — Думаю, пора нам теперь поговорить о вашем возвращении на пост командующего группой армий "Б". Судя по прошлым вашим успехам в построении обороны, вы справляетесь с этим лучше фельдмаршала Моделя.       Эрвин приподнял брови, удивлённый и высокой оценкой, и оказываемым доверием. Невольно захотелось спросить: а в чём же будет наказание? Ведь для него воссоединение с бойцами — жизнь, к которой ему под предлогом ранения четверть года не давали вернуться… Да и в обороне Модель был ничуть не хуже его — правду сказать, кое-где даже лучше. Недаром "Гением обороны" (2) называли его, а не Пустынного Лиса (чему сам Лис, довольный своим африканским прозвищем, совершенно не обижался).       — Да, фельдмаршал Роммель, я высоко ценю ваши тактические и стратегические умения, — наполовину ошибочно расценив его изумление, решил признать фюрер. Что ни говори, Эрвин был талантлив — и сейчас требовалось по максимуму использовать его для победы и сохранения своей власти. Даже если придётся действовать пряником, а не заслуженным (по мнению Гитлера) кнутом. — Вы ведь защитите Германию, не правда ли?       "Скорее от вас её нужно спасать, а не от англичан с янки", — шагнув на знакомую почву, мрачно подумал Роммель. И тут же с заколотившимся сердцем понял: неужто вот он, шанс убедить безумца прекратить войну! Раз уж тот сам упомянул защиту Родины — может, удастся заставить его понять, что живые люди гибнут без цели, когда поражение неоспоримо?       — Я всегда готов защитить Фатерланд, герр рейхсканцлер, — с гордым спокойствием ответил Лис Пустыни. — И если вы верите моему воинскому чутью — пусть даже не веря мне как человеку — то, прошу, выслушайте меня. Выслушайте, как я предлагаю помочь государству.       Гитлер, изумлённый прозвучавшей в его голосе величавой торжественностью, притих. Медленно опустил пистолет, заторможенно потирая затёкшую руку. С каким-то болезненным любопытством приготовился внимать полководцу.       — Герр рейхсканцлер, — проникновенным шёпотом начал маршал, — у нас осталось мало сил. Не в том сейчас мы положении, что англичане в сорок втором и русские в сорок первом. Они отступали в начале, в середине войны — мы же отступаем в конце. Я не стану говорить, на чьей стороне правда: не это помогает выигрывать войны. Помогают всегда только резервы. У наших противников их сохранилось достаточно для контратаки — а мы своё уже растратили. Мы платим оставшейся кровью за эту расточительность, но есть ещё шанс сберечь последние капли…       — Каков же он? — заворожённо отозвался Гитлер. И словно лёгким ветерком до него донёсся ответ:       — Мир. Со всеми. Сейчас.       — Мир? — удивлённо переспросил Гитлер, позабыв даже, что такие настроения он обычно называл пораженческими. — Увы, мне не предложат переговоры, Роммель. Должен быть иной выход, мои враги непримиримы.       Эрвин почувствовал, что ступает на тонкий лёд. Слова "капитуляция" избежать удалось — но следующее препятствие было куда труднее.       — Вот именно, господин рейхсканцлер, — осторожно прошептал он. — Ваши враги. Не мои, не Германии — ваши. Они ненавидят вас, и кровь немецкого народа льётся, потому что они видят в нём вас.       — И что же мне делать, Роммель? — вопросил Гитлер, с каким-то потерянным отчаянием ловя взгляд правдолюбивого фельдмаршала.       На несколько секунд воцарилось безмолвие. Эсэсовцы за дверью, прекратившие ломиться при затихании ссоры, приникли ушами к пластинам брони.       Эрвин глубоко вдохнул, взглянул прямо в водянистые глаза.       — Люди прекратят гибнуть, если не вы будете править Германией, герр рейхсканцлер. Ради народа — вам пора уйти…       У Гитлера как-то жалко задрожала нижняя губа. Потрясённый прозаичностью этого совета, он даже не нашёл в себе силы вспылить:       — Уйти? Вы мне не в первый раз предлагаете это, Роммель, но почему я должен уйти? Именно народ когда-то выбрал меня… Почему же вы говорите, что я, получается, стал неугоден ему? Вы клевещете на чувства германцев, утверждая, что я — причина их гибели… Ведь если бы они меня ненавидели, они бы высказали мне это открыто. Вы, наверное, хотите занять моё место, раз говорите мне такие слова, вы обманываете меня!       Роммель мысленно выругался от такого идиотизма. Второй раз за полчаса в мозгу всплыла ассоциация с Нероном. Тот тоже ждал от народа любви — ещё бы, попробуй не полюби, пойди против головорезов-преторианцев… Но думать некогда: надо спасать ситуацию. И себя.       — Да за каким чёртом мне ваше место, герр рейхсканцлер? — выплюнул маршал так внезапно и презрительно, что Гитлер подавился готовящейся истерикой. — Я уже собственными глазами убедился, что власть превращает нормальных в сумасшедших. Хоть приплатите, бразды правления из ваших рук не возьму. Мне противно — слышите? — противно до омерзения становиться похожим на вас. Вас боятся, и боятся с отвращением, вам служат с оглядкой на СС и гестапо! И вы в моих глазах — жалкий, безумный, сам лишивший себя друзей одинокий тиран на троне.       Подействовало. Даже слишком.       Гитлер уставился на него, веря и не веря своим ушам. В мозгу грохочущим эхом отдавались плевки: "Мне противно… до омерзения… сам лишивший себя друзей… одинокий…" Во взгляде Роммеля было столько неподдельного презрения, что Гитлер было вновь вскинул руку с пистолетом — губы маршала дёрнулись в понимающей усмешке — и вновь бессильно уронил. Как слепой, попытался одной рукой засунуть "вальтер" в кобуру, не преуспел и просто запихнул его в карман брюк. Шатаясь, обошёл Эрвина, приблизился к столу и тяжело оперся на него ладонями.       "А правда-то глаза режет", — заметил про себя Роммель, твёрдо решивший не щадить самомнение фюрера. Авось тот и сам покинет рейхсканцлеский пост и прекратит мировую бойню, поняв, что настоящих товарищей среди его подпевал нет и быть не может.       Он обернулся всем корпусом, чтобы не терять диктатора из виду. Тот, сгорбившись, стоял к нему боком. И Эрвин с некоторым удивлением заметил, что плечи Гитлера судорожно и крупно дёргаются, губы кривятся, а из горла доносятся неровные всхлипы.       Фюрер плакал навзрыд.       Смотреть на это было неприятно. Одно дело — слёзы жены, сына, друга, слёзы тех, кто тебя искренне любит и с кем ты расстаёшься навсегда… И совсем другое — слёзы врага, всего лишь услышавшего обидную правду о себе. Роммель ожидал чего угодно — очередных воплей, тупого потрясения, допуская про себя, что Гитлеру действительно знакома тяга к подлинной дружбе… Но неужели тиран Третьего Рейха не мог воспринять услышанное как мужчина? Неужели это так глубоко ранило его?       Эрвин, будучи по натуре добросердечным, даже почувствовал укол совести. И сердито фыркнул про себя: не хватало ещё жалеть маньяка!       Минуты шли, диктатор всхлипывал. Маршал, всё больше недоумевая, терпеливо ждал. И сам себе старался не признаваться, что эти слёзы начинают вызывают у него сочувствие к собственному несостоявшемуся убийце.       — Эрвин, пожалуйста! — вдруг вскрикнул Гитлер так надрывно, что задумавшийся Лис вздрогнул и перевёл на него вопросительный взгляд.       Гитлер, шатаясь, двинулся к нему. Роммель еле удержался, чтобы не отступить на шаг: слишком уж свежи были воспоминания об угрозе сорвать "Pour le Merite".       — Эрвин, прошу вас, будьте моим другом! Снова! Я действительно клянусь, что забуду все прошлые обиды! Вы правы, среди моих соратников нет настоящих друзей, они скрывают от меня истину, но вы не скрываете! Вы указываете на мои недостатки, вы искренни со мной, Эрвин! — схватив фельдмаршала за руки и беспрестанно тряся их, фюрер вперил в него безумный, полный мольбы взгляд. Слёзы текли из водянистых глаз, и казалось, что диктатор окончательно помешался. — Будьте моим другом! Простите меня, Эрвин, я был неправ, когда велел убить вас! Простите, что я приказал вам сорвать орден, что я не слушал вашей просьбы по эвакуации войск из Африки, что я не внял вашим советам по обороне! Видите, Эрвин, я извиняюсь перед вами, только, пожалуйста, будьте со мной! Вспомните, мы пожимали друг другу руки после победы во Франции, вы улыбались мне, когда я вручил вам маршальский жезл! — суетливо завертев головой, Гитлер увидел брошенный и чудом не сломавшийся жезл шагах в семи от себя, бросился за ним, поднял и втиснул в ладонь оторопевшему от такой услужливости Пустынному Лису. — Я предлагаю вам свою дружбу, Эрвин, примите её!       Стороннему зрителю стало бы легко понятно — с Гитлером просто произошёл ещё один припадок безумия. Одна из тех диких крайностей, в которые, точно в жар или в холод, попеременно бросало этого человека. Во время таких приступов он был как никогда правдив в мыслях и чувствах — а после опять замыкался и озлоблялся на невольных свидетелей своей слабости… Но Роммель не был сторонним наблюдателем.       Трудно не поверить такому искреннему, горячечному бреду. И Роммель поверил. Почти. Его разум ещё сопротивлялся, какое-то звериное чутьё кричало об опасности — но память жадно впитывала сладкие чары. И вновь коварно вышвыривала на поверхность воспоминания о беззаветной дружбе. Да… во французской кампании, когда Гитлер звонил и искренне говорил, что волновался за него… и в сорок втором году… в сорок третьем… и до этого, ещё в тридцатых, когда он был комендантом штаб-квартиры фюрера… Что делать? Согласиться? Отказать? Нет, нет, согласиться…       "Не делай этого, Эрвин, он погубит тебя!" — умолял упрямый рассудок.       "Но он искренен, я вижу это", — отвечало сердце.       "Он угрожал Люси и Манфреду!"       "Но он действительно обещает забыть вражду…"       С губ задыхавшегося фельдмаршала уже готово было сорваться согласие. Лишь отточенный до предела разум ещё искал причину отступления. За что зацепиться, за кого, чтобы сбросить эту отравленную приворотную сеть?!       Не за кого. Все родные и друзья Роммеля лишь выиграли бы сейчас от возрождения его дружбы с Гитлером.       — Эрвин, молю вас! — безумие Гитлера пошло по новому кругу. — Моя дружба даст вам всё, что вы захотите, и враги будут лежать растоптанными у ваших ног! Эрвин, хотите, я смещу Кейтеля с должности главнокомандующего вермахта и назначу на эту должность вас? Хотите, я уберу в отставку Рундштедта, если вам не нравится командовать под его началом? Тогда вообще всем Западным фронтом будете руководить вы! Эрвин, будьте моим другом, и мы нанесём ужасающий контрудар, мы сбросим в море англичан и американцев! И вы сможете отомстить за Эль-Аламейн, вы лично возьмёте в плен и расстреляете эту проклятую британскую гадину Монтгомери!!       Что?! Что за чушь? На кой чёрт мне расстреливать Монтгомери, да тем более лично?       Чары рухнули.       — …вы ведь ненавидите Монтгомери, Эрвин, вы просто не можете не испытывать ненависти к этому человеку! Он отнял у вас победу в Северной Африке, ваши лавры! Скажите, что вам нужно для мести, только будьте моим другом, Эрвин, и я помогу вам отплатить Монтгомери…       "Да хватит уже, чёрт возьми! — всерьёз рассердился Роммель, едва не рявкнув это вслух. — Свет клином сошёлся на этом Монтгомери… Да, он победил меня, но победил честно, потому что КОЕ-КТО не прислал мне достаточно подкреплений и бездарно просадил их в России! Монти — обычный генерал, пусть немного нерешительный в наступлении, но талантливый. Он достойный противник, в конце-то концов! За что мне ненавидеть его?"       Гитлер по-прежнему продолжал нести какой-то бред про месть, расстрел, торжество и сбрасывание англичан в море. Роммель не выдержал:       — Я буду вашим другом только при условии, что вы прекратите эту окаянную войну! Мне нужно спокойствие Германии, и это — единственное, чего вы сейчас не в состоянии обеспечить! Разрешите войскам капитулировать, уйдите из власти — только тогда можете рассчитывать на мою дружбу. Не будет мира — не будет и у лиса с волком согласия.       Выпалив на одном дыхании эту просьбу-ультиматум, он вонзил стальной взгляд в сбившегося Гитлера. Тот, в свою очередь, томительные несколько секунд взирал на него так, словно Роммель только что заявил о своём переходе из католичества в иудаизм.       — Ни за что, — наконец глухо пробуравил Гитлер. — Война будет вестись до последнего человека и до последнего патрона. Рейх не опозорит себя капитуляцией.       — Когда погибнет последний немец, Германия покроется пылью забвения! — шипению маршала могла позавидовать разъярённая кобра. — Все будут смеяться над нашим глупым упрямством…       — Все будут помнить нас как самых стойких воинов мира! Наша кровь останется в веках, как пролитая за вечную честь Фатерланда!       Стало ясно: Гитлера не переубедить.       — Тогда жребий брошен, — процедил Пустынный Лис и с твёрдым намерением придушить двинулся на фюрера (мучеником тот теперь явно не станет — не та ситуация на фронте и в тылу). Гитлер с поразительной прытью отскочил на три шага, выхватывая пистолет. Эрвин, имея из оружия лишь собственные руки, остановился.       Минуту маршал и рейхсканцлер сверлили враг врага непримиримым взглядом.       — Только посмейте капитулировать самовольно, Роммель! — зашипел испуганный и взбешённый диктатор не хуже строптивого подчинённого. — Вся ваша семья будет расстреляна в тот же час! Я ведь знаю, вы давно были пораженцем, и в случае вашей сдачи у меня будет законное основание уничтожить всю вашу породу как кровь врага Рейха! До сегодняшнего дня я ещё щадил их, но отныне… отныне они все, включая ваших братьев, сестру и мать, будут рассеяны по концлагерям! И только кому-нибудь заикнитесь об этом…       Роммель сжал губы, побледнел как смерть, но страха не мелькнуло в его глазах.       — Только троньте моих родных, — сказал он очень спокойно, медленно и тихо, — и пушки группы армий "Б" повернутся на Берлин.       Фюрер ахнул. В его расширившихся глазах вновь мелькнул полузвериный ужас. Теперь, если Роммель был похож на мраморное надгробное изваяние — сам Гитлер цветом лица напоминал серые нестираные подштанники.       — Вы не посмеете… — просипел диктатор. — Армия не пойдёт… на столицу…       — Зачем же на столицу? — приподнял брови Роммель. — Берлинцы с удовольствием выдадут мне вас головой, поскольку своего требования — мести одному лишь вам — я скрывать не стану. Вы сами, своей пропагандой развивали мой образ народного героя, господин рейхсканцлер. Вот и увидите теперь, на чью сторону станет народ.       Гитлер от накатившей слабости мешковато оперся на столешницу.       — СС и гестапо будут защищать меня… — с усилием выдавил он.       — Надолго ли хватит цепных псов для кровавой борьбы с соотечественниками? — одними губами, без улыбки в глазах, усмехнулся Роммель. — Народ заслуженно ненавидит эсэсовцев и гиммлеровских костоломов. Это придаст ему сил. А вот у СС и полиции ненависти к народу нет — они лишь исправно выполняют приказы, не более.       За дверью было абсолютно тихо. Это Гитлер счёл недобрым знаком и ещё больше посерел: если эсэсовцы-охранники не кричат, что жизнь готовы отдать за фюрера — значит, над маршальскими словами они крепко задумались…       — Хорошо, вся ваша семья останется жива и на свободе, — проговорил с усилием диктатор, признавая свой проигрыш. — И даже сохранит свободу передвижения. Но за ними будут неусыпно следить бойцы гестапо или частей СС. Особенно тщательно станут контролировать вашего сына Манфреда, регулярно переводить его из города в город, чтобы он не нашёл себе единомышленников для побега. При попытке побега будут стрелять на поражение, а оставшихся ваших родных посадят в концлагерь. В случае вашей капитуляции или решения напасть на Берлин они все будут уничтожены. Вам ясно?       — Предельно ясно, — ответил Эрвин таким холодным тоном, что можно было бы заморозить Рейн. — Но позволю себе напомнить, господин рейхсканцлер: я не стану наносить удар первым. Пока моя семья в безопасности и на свободе — я не пойду на Берлин. Я умею извлекать уроки из прошлых поражений.       — Ваши победы громче поражений. И авторитет ваш в войсках необычайно высок. Именно поэтому я и возвращаю вас на фронт, иначе мне вполне хватило бы гораздо более сговорчивого Моделя, — буркнул Гитлер, вызвав у маршала тень улыбки: Модель потому и не мог реализовать все свои возможности, что слепо подчинялся партии, весьма смутно разбиравшейся в ситуации на передовой. — И да, я внёс в план коррективы: группой армий "Б" будет по-прежнему командовать фельдмаршал Модель.       — Я очень за него рад, — вежливо произнёс Роммель, удивляясь столь радикальной перемене намерений диктатора. И мысленно спрашивая, чем же при таком раскладе будет командовать он.       — А вам под начало перейдёт весь Западный фронт. Рундштедт зарекомендовал себя как нерешительный военачальник с неумением организовать достойную оборону и пораженческим желанием пойти на переговоры. Я сегодня же отправлю его в отставку, — докончил фюрер и выжидательно уставился на Эрвина, вероятно рассчитывая, что тот будет хоть сколько-то польщён повышением.       Скептицизм на лице маршала мало напоминал радость.       — Я тоже советовал переговоры, герр рейхсканцлер. И такой ответственный пост, как руководство фронтом, лучше предложить Моделю, а мне оставить группу армий…       — Нет, не лучше!! — взорвался Гитлер. — Вы должны больше думать о войне и меньше — о политике! Да, вы и раньше ухитрялись держать целый фронт, командуя лишь группой армий, но в вашу голову ещё успевали лезть бредовые идеи о моём смещении! Планируйте теперь операции по всему фронту, дьявол вас задери, времени на дурь не останется! А политику оставьте профессионалам!..       Да? Геринг вроде как тоже профессионал, но сейчас вместо исполнения своих обязанностей стреляет косуль в Каринхалле. Рейхсминистр авиации чёртов… Кстати, надо бы с его братом поговорить. Он, по слухам, человек адекватный — авось и нашего Германа насчёт истребителей усовестит.       — Хорошо, я вас понял, герр рейхсканцлер, — перебил он распалившегося фюрера. — Но у меня несколько требований касательно моих полномочий.       — Он ещё требует… — буркнул Гитлер. — Ну?       — Первое, — непререкаемым тоном начал Роммель, — расстреливать пленных любой национальности я не хочу и не буду. Считайте это экономией патронов. Второе: в отношении тех же пленных войска СС подчиняются мне: творить расправу самовольно я не дам. Чем более я буду спокоен на этот счёт, тем эффективнее стану сражаться.       — Допустим, — мрачно зыркнул на него Гитлер, несколько успокоенный последней фразой. — Творите на фронте что хотите, но вы обязаны продержаться минимум год. Любым путём.       Год?! С нашими-то силами?!       — Такого большого срока я не могу вам обещать, герр рейхсканцлер…       — Нет, обещайте!! — вновь взвизгнул фальцетом Гитлер. — Обещайте сейчас же, или германцы узнают, что их драгоценный Роммель непозволительно мягко обходится с пленными! Что пленная англо-американо-еврейская шваль "фольксмаршалу" дороже собственной армии!       Во-первых, последнее — бред. А во-вторых — хитёр ты, сволочь, врага его же оружием бьёшь…       — Обещаю полгода, — медленно произнёс Эрвин, ничем не выдав досады: будучи человеком слова, он оказался перед необходимостью и здесь его держать.       — Полгода минимум? — впился в него взглядом диктатор.       — Просто полгода, — отрезал Лис. — Будет чудо, если с теперешним соотношением сил нам удастся шесть месяцев простоять.       — На что вы намекаете, Роммель? — хмуро покосился на маршала Гитлер. — На Восточном фронте у нас и так не хватает дивизий и оружия, перебросить ничего не могу! Надо сохранить Польшу любой ценой, мы уже Белоруссию потеряли!       Дивизий им не хватает… В два раза больше, чем у нас! Впрочем, учитывая, что в Польшу прорубается как раз триумфатор Белоруссии… Этот любую преграду пробьёт.       — А как же "оружие возмездия", герр рейхсканцлер? — с сарказмом поинтересовался Роммель.       Гитлер метнул на него убийственный взгляд. Поджал губы. Кисло ответил:       — Ракеты Фау-1 и Фау-2 используются для достижения более важной задачи. Она выходит за рамки вашего ведения, фельдмаршал Роммель. А для доработки этого оружия нам и нужен тот год, половину которого вы так "любезно" согласились обеспечить.       Понятно, бомбардировка Лондона. Важнее не придумаешь.       — Но, если вам так уж нужна техника, вы можете её добыть сами, — язвительно продолжил фюрер. — Добывали же вы в Африке танки самостоятельно! Вон у нас уже третий год пылится трофейный образец русского миномёта (3), секрет его действия никто разгадать не может. Додумайтесь до него — и забирайте себе, я вам завтра же вышлю экземпляр со снарядами на фронт. Может, хоть вам в голову придёт, как русские свиньи умудряются делать такие огромные пороховые шашки?       Было ясно: Гитлер хотел отделаться. Но Эрвин заинтересовался всерьёз. В самом деле, вдруг хоть это вундерваффе выцарапает у союзников ещё полгода? Обещание, пусть вырванное шантажом, всё-таки обещание…       — Хорошо, постараюсь, — кивнул он. — Но если добьюсь успеха, то вы позволите моим братьям, сестре и матери переехать в мой дом в Херрлингене. Там, в отличие от Штутгарта, сравнительная глушь. Не бомбят.       Гитлер мрачно воззрился на него, выискивая подвох.       — Это не подготовка побега, герр рейхсканцлер, — словно читая мысли, ответил маршал (и про себя добавил: "Пока…"). — В отличие от вас, мои родные бункера под рукой не имеют.       Гитлер ожёг его колючим взглядом, уловив скрытое обвинение в трусости. Но Роммель был прав — и, в конце концов, требовал плату за вполне ценное дело. Это как же, подумалось фюреру, можно исправить ситуацию на Восточном фронте, если будет разгадан секрет русских машин! Вряд ли, конечно… Роммель ведь военный, не инженер, а до ответа даже ведущие инженеры докопаться не могут… Но вдруг! Ладно, если разгадает — пополнить гестаповцами оцепление его херрлингенской виллы, и пусть зовёт на неё кого хочет. Молодцы Гиммлера никого лишнего туда не пропустят и оттуда не выпустят.       — Договорились, фельдмаршал Роммель.       — Ещё приказы будут, или разрешите идти? — невозмутимо осведомился Лис.       — Идите, — выплюнул фюрер.       Исподлобья наблюдая, как маршал без спешки надевает шинель, перчатки и фуражку, Гитлер вспомнил, что хотел отрядить ему пару офицеров СС в адъютанты (а заодно и в соглядатаи). Но сил после яростной пикировки на новое препирательство не было. Поэтому он хмуро спросил:       — Штаб сами подберёте?       — Да.       — Прекрасно, — безэмоционально произнёс диктатор. И повернулся к Эрвину спиной.       Роммель, пожав плечами, взял жезл, отодвинул задвижку и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Эсэсовцы проводили его шокированными взглядами.

***

      Бургдорф и Майзель, как ни странно, всё ещё обретались у входа. Пили кофе, откопанный в бункерных запасах. Заслышав шаги, они обернулись и встали, удивлённо вскинув брови.       — Не ждали, господа? — как ни в чём не бывало, светски поинтересовался Пустынный Лис.       — Признаться, нет, — негромко пробурчал низенький толстый Майзель. — Вы долго общались с фюрером, уже восемь на часах. Порадуете чем-нибудь приятным, герр фельдмаршал?       — Меня повысили, — небрежно заметил Роммель, мысленно посылая повышение к чертям. — Теперь я командую Западным фронтом.       Кислые рожи генералов, буркнувших в унисон: "Поздравляю", были ему ответом.       — Возьмите. Теперь мне это не понадобится, — с такими словами Эрвин вынул из нагрудного кармана ампулу с цианидом и передал Бургдорфу. — Кстати, не знаете, Альберт Геринг сейчас в Берлине?       — Да, два дня назад приехал в гости к знакомым. Остановился на Фридрихштрассе. А вам он зачем? — подозрительно спросил Бургдорф, с придирчивым видом осматривая капсулу.       — Затем, что, возможно, он сможет уговорить своего брата прислать нам побольше истребителей. Поэтому — прощайте, господа. Спасибо, что дали адрес.       И Роммель, решивший отправиться к Герингу-младшему немедленно, вышел из бункера в наступающую ночь.