Верность Лиса

15 октября 1944 года. Утро. Херрлинген.

      Манфред неподвижно сидел у окна, до рези в глазах вглядываясь в редеющий утренний туман. Он не спал всю ночь. Мать, гауптман Альдингер и Каролина — тоже. Отправившись вчера в логово волка, до сих пор не вернулся Эрвин — отец, муж, командир, хозяин… Маленький черный такс Монти тихо поскуливал и жался к ногам юноши. Душу высасывали тревога и тоска.       Часы пробили шесть. Всего сутки назад Роммель-младший ступил на герлингенский перрон — а кажется, будто это в прошлой жизни было…       — Будете завтракать, Манфред? — негромко спросила горничная, чуть коснувшись плеча подростка. Тот вздрогнул — задумавшись, не услышал её шагов.       — Буду, Каролина, куда же деваться… Отцу не понравится, если я от голода помру, — дёрнул он уголком губ в горькой улыбке. Девушка по-сестрински несильно сжала его плечо в знак поддержки и пошла в кухню на второй этаж.       Манфред, вздохнув, привычно протёр чистым носовым платком круглые стёклышки очков. Снова надел их, поднялся, побрёл к лестнице, безразлично считая ступеньки. На пятой ещё раз оглянулся… и вдруг, не веря глазам, увидел какую-то чёрную точку, мелькавшую меж деревьев на дороге. Точка приближалась.       Дыхание перехватило. Юноша, торопливо сбежав с лестницы, прыжком бросился к окну и распахнул створки (заволновавшийся Монти вскочил на стул, положил короткие лапки на подоконник, тоже уставившись вперёд). Ветер плеснул сырой свежестью, растрепал и без того непокорную шевелюру — Манфред и не заметил. Он неотрывно следил за приближавшейся чёрной машиной, с дрожью гадая, живым или мёртвым она везёт его отца.       Всё яснее слышалось фырканье мотора. Автомобиль остановился у ворот. Открылась передняя дверца, и (Манфред непроизвольно задержал дыхание) из неё со стороны леса выбралась фигурка в офицерской фуражке. Отошла подальше, махнула рукой, отпуская подбежавших было гестаповцев… И юный Роммель даже без очков смог разглядеть в этой руке обитый алым бархатом парадный маршальский жезл. И алые же, знакомые отвороты шинели человека, повернувшегося к дому лицом.       Это он! Вернулся!       Не успел мальчик как следует ущипнуть себя, чтобы проверить, не спит ли, как со второго этажа прозвенел взволнованно-ликующий крик Альдингера: "Смотрите! Это он!"       Слёзы счастья хлынули у Манфреда из глаз. И в мутной влажной пелене он уже не видел машину, не видел топчущихся возле неё солдат гестапо — ничего, кроме отца, стремительно идущего прямо к нему размашистым генеральским шагом…       Словно на крыльях, юноша перемахнул подоконник, молнией перескочил через перила террасы, ринулся к фельдмаршалу. Пронёсся по траве, осыпав сапоги росой, и с разгону влетел в распахнутые отцовские объятия. Эрвин покачнулся, но на ногах устоял — и в тот же миг был стиснут так крепко, что на несколько секунд потерял возможность дышать.       — Папа… Ты здесь, ты жив… — всхлипывая, шептал Манфред и прижимал отца к груди, словно боясь, что тот испарится. — Тебя отпустили…       — Как видишь, сынок, — подняв голову, тепло улыбнулся Лис. Только сейчас он почувствовал ясно: жизнь по-прежнему с ним! И это главное, это прекрасно, с каким бы настроем он ни ехал от бесноватого фюрера. — Я ведь говорил, что предсмертное прощание откладывается. Ну же, т-ш-ш, успокойся… Тише…       Манфред, теперь плакавший беззвучно, ещё крепче обнял отца в ответ. И невысокий маршал, уткнувшись головой в грудь выросшего сына, слышал сквозь ткань, как часто колотится его сердце.       У самых ног послышался заливистый лай. Не отпуская друг друга, старший и младший Роммели взглянули вниз и увидели подпрыгивающего от нетерпения Монти. Щенок, выпрыгнув вслед за Манфредом, догнал-таки его на своих маленьких лапках и теперь — чёрный жесткошёрстный кусочек радости — вилял хвостиком перед встретившимися хозяевами.       Засмеявшись, Эрвин мягко отстранил сына, нагнулся и подхватил чрезвычайно довольного таким вниманием пёсика на руки.       — Пойдём, Манфред, — поглаживая густую шерсть таксы, кивнул он на спешивших к ним Люси, Германа Альдингера и Каролину. И вместе с сыном, на чьих щеках ещё не высохли дорожки слёз, зашагал навстречу.       Гестаповцам, издали глазевшим на воссоединение семьи, наконец хватило такта отвернуться. Сейчас они не очень понимали, нужно ли и дальше стеречь близких Пустынного Лиса, — но не у него же об этом спрашивать?

***

      Порывисто обнявшись со всхлипывающей от радости женой и крепко пожав руки горничной и верному адъютанту, Роммель поднялся на террасу и прошёл в дом. Аккуратно спустив с рук Монти, усевшегося рядом с ножкой стула и оттуда преданно взиравшего на хозяев, он снял фуражку и перчатки. Положил их на подоконник. Потянул носом в направлении кухни.       — О, я как раз поспел к завтраку! Узнаю запах вашего чудесного кофе, фройляйн Штайлер.       — Да кофе мой самый обычный, это у вас, господин фельдмаршал, голодный вид… — засмущалась польщённая Каролина.       — Проголодаешься, пока едешь шесть часов, — хмыкнул Эрвин, снимая шинель. — Берлинского ужина хватило только на половину этого времени, а чего-нибудь перекусить я опрометчиво не взял.       — У кого ты там поужинал, папа? — изумился Манфред. — Только не говори, что…       — Не беспокойся, сын, не у нашего августейшего психа. С ним я теперь в одном поле… кхм… — кашлянул маршал, вовремя вспомнив, что при дамах такое не произносят. — Нет, моим радушным хозяином на этот вечер оказался Альберт Геринг.       — Геринг?! — дружно воскликнули все присутствующие. И Альдингер выразил общее недоумение более подробно: — Помилуй, Эрвин, зачем тебе понадобился брат Летающего Борова?       — А чтобы напомнить Борову, что он Летающий! — несколько раздражённо пояснил Лис Пустыни. — Насколько я уверился, у них в семье отношения хорошие — может, тогда хоть родственник сумеет выбить для фронта истребители? Я уж не говорю о защите тыла…       — А по-моему, наш сиятельный рейхсмаршал давно послал нас всех далеко и надолго, — буркнул Манфред. — Вряд ли ему есть дело до столь хлопотных просьб, даже братских…       — Как видно, есть. Или, по крайней мере, было. Альберт рассказал, что брат ещё с тридцатых годов иногда помогает ему спасать евреев, подвергшихся опасности… чистки, — возразил отец, чуть запнувшись на последнем слове и вымолвив его с явным отвращением. — Представьте себе, его рейхсмаршальство не так давно даже вызволил Альберта из гестаповских лап, куда тот попал за свои проеврейские настроения…       — Вызволил и ничем не поплатился? — недоверчиво уточнил пожилой адъютант, пока остальные обменивались изумлёнными взглядами. Спесивый и ленивый баварец-сибарит представал перед ними с неожиданной стороны — но раз Эрвин этому верил, верили и они.       — Ничем, — отрицательно качнул головой Роммель-старший. — Разве что он теряет влияние, но это явно связано не с евреями, а с его неумением организовать воздушную оборону. Ульм в руинах, Берлин — тоже… Один бункер Гитлера целёхонек, да ещё и обустроен со всеми удобствами… — презрительная улыбка искривила твёрдые губы маршала. — Реабилитироваться Герингу пора. Впрочем, пойдёмте завтракать, кофе стынет.       — Эрвин, ты же ещё не рассказал, что от тебя понадобилось Гитлеру! Чего нам теперь ждать? Что с тобой будет? — спохватилась Люси, с невольной дрожью вспомнив, куда почти на сутки не по своей воле уезжал супруг.       — Физически — ничего, милая Люси, я возвращаюсь на фронт, — слегка успокоил взволнованную жену Пустынный Лис, под руку с ней шагая на второй этаж. — Более того, повышен до командующего Западным фронтом, так что со стороны всё выглядит как очередная милость фюрера…       И то насмешливое презрение, с каким он произнёс слово "фюрер", явственно доказало: прежним "вождём" в сердце фольксмаршала Гитлеру уже никогда не стать.       — … но сам он соизволил уточнить, что даёт мне это назначение исключительно профилактики ради: на заговорщическую "дурь", видите ли, времени не останется.       — Он так и сказал — "дурь"?! — ахнули побледневшие от гнева Манфред с Альдингером. И, переглянувшись, прочли один в глазах другого сходное желание: немедля оказаться в бункере и вырвать диктатору язык.       — Так и сказал, — невозмутимо подтвердил Эрвин, мягкими шагами преодолевая верхние ступеньки. — Когда вместо мозга кровавая каша, трудно не считать инакомыслие дурью. Но счёты я с этим бешеным волком когда-нибудь буду сводить за другое.       — За что же? — тихо спросила Люси, напуганная его мрачным лицом. Она инстинктивно поняла: над нею с Манфредом нависла угроза.       Роммель не торопился с ответом. Прошёл в кухню, слабо улыбнулся, заметив, что и его чашка с ложечкой присутствуют на скатерти. Наградил благодарным взглядом предусмотрительную Каролину — верила, видно, в его возвращение… Аккуратно опустошил серебряный кофейник над чашками, жестом пригласил всех сесть и только после этого произнёс:       — Гитлер осмелился угрожать мне гибелью всей моей семьи, если я капитулирую. Мне больно вести солдат на смерть — они продолжат погибать ни за мифическую победу, ни за Германию — но я буду сражаться. На такую жертву я даже ради них никогда не пойду.       Воцарилось молчание. Фельдмаршал, наклонив к губам чашку и маленькими глотками отпивая кофе, обводил близких внимательным взглядом. Бледная Люси, смотрящая на него с бессильной болью… Стиснувший зубы Манфред… Закусившая губу Каролина… Суровый Альдингер, медленно склоняющий голову в ответ…       — Герман, — тихо обратился Эрвин к адъютанту. — Ты принимаешь это, но, возможно, только разумом — не сердцем. Я пойму. Ты мой самый верный товарищ с первых дней службы в Вюртембергском горном батальоне, ты разделял со мной французский триумф и горечь аламейнского отступления. Ты видел: я не лгу себе и солдатам, стараясь заботиться о них, — и сейчас, наверное, тебе мучительно слышать, что я сознательно отрекаюсь от шанса спасти их. Своих родных я люблю больше всего на свете и не хочу, не могу терять их! Даже если отплачу потом, залив бункер кровью, — не могу! Но у моих бойцов тоже есть семьи, семья есть у тебя, Герман… Ты тоже хочешь вернуться невредимым к тем, кого любишь. И если ты теперь разочаровался во мне, не бойся это сказать.       На всем протяжении речи маршал смотрел Альдингеру в глаза. И тот видел, с каким трудом командир заставляет себя не отводить взгляд. Взгляд, обычно такой ясный и светлый, а сейчас напоминающий свинцово-тяжёлое ноябрьское небо. Некстати вспомнилось, что Лис Пустыни родился как раз в ноябре…       — Ты плохо знаешь меня, Эрвин, если думаешь, что я от тебя когда-нибудь отрекусь, — произнёс Альдингер. Сейчас как никогда важно было обратиться к другу-сослуживцу по имени, не существовало разницы в званиях. — Да, мои жена и дочь работают в ульмском госпитале. Да, я очень люблю их — я понимаю, что значит "родная кровь". И поэтому я ни в мыслях, ни в сердце не могу упрекнуть тебя за то, что ты хочешь защитить своих родных. А на войне — Эрвин, мне ли не знать, что ты всегда бережёшь солдат! Сколько бы их ни погибло, но это будет меньше, чем если бы командиром был кто-то другой! Армия это прекрасно чувствует, помнит, что и после Эль-Аламейна ты оставлял британцам только технику, потому что не было топлива, — а живую силу неустанно выводил из-под удара… Ты не скрывал, что наше поражение окончательно и неоспоримо, что нам в Африке уже не закрепиться. Разве могли мы не понять, что ты приказываешь выжить не для грядущего реванша, а просто чтобы мы жили? Ставка велела погибнуть с честью — а армия с честью выжила, и только благодаря твоим манёврам! Нет, Эрвин, — ни как человек, ни как командир ты просто не способен сделать такого, за что в тебе мог бы разочароваться такой же человек и солдат.       Пожилой гауптман говорил взволнованно и горячо, голос его прерывался. И он как-то не заметил, в какой момент губы Роммеля дрогнули, а серые глаза посветлели и заблестели от подступивших слёз…       — Спасибо, Герман, — с трудом, словно что-то в груди мешало ему дышать, поблагодарил фельдмаршал честного адъютанта. — Я никогда не пожелал бы себе лучшего друга. Прошу, будь опять в моём штабе, как был раньше.       Вместо ответа Альдингер кивнул и безмолвно протянул Роммелю руку.       — Теперь вы, Каролина, — повернул голову Эрвин к вопросительно вскинувшей на него глаза горничной. — Я не пытаюсь на что-то уговорить вас, просто хочу предупредить: гестаповцы отсюда не уйдут, их будет только больше. Гитлер боится, что я каким-то образом смогу лишить его козырей, устроив вам с Люси и Манфредом побег, и сдамся союзникам. Не скрою, опасения его обоснованны… Более того — в обмен на одну оружейную разработку я вытребовал у него право переселить сюда братьев, сестру и мать. Здесь нет бомбёжек, но и побег устроить легче, когда все собрались в одном месте — поэтому он наверняка увеличит количество охраны и окончательно превратит мой дом в тюрьму. Возможно, вы захотите уйти из такого каземата — я уважаю ваше решение — но лучше всё же остаться здесь. Бомбы, повторюсь, не долетают до нашей глуши. Это во-первых. А во-вторых, вряд ли вас выпустят насовсем — как человека, слишком много знающего о реальных "привилегиях" семьи одного строптивого фельдмаршала… У гиммлеровских молодчиков пока слишком много безнаказанности — постарайтесь реже попадаться им на глаза. Вы красивая девушка, а этим рыцарям застенка и петли может наскучить служба без развлечений… Простите. Из-за меня вы оказались вовлечены в опасность, но пока нужно смириться.       — Хорошо, герр фельдмаршал. Мне всё равно некуда больше идти, — тихо произнесла молодая немка. Роммель отметил про себя, что хоть она и побледнела от обрисованной им перспективы, но присутствия духа не потеряла. Взгляд чистых светло-карих глаз горничной был полон спокойного решения терпеть заточение, если это необходимо.       — Надеюсь, такая ситуация продлится относительно недолго, — подвёл итог Пустынный Лис, хотя в душе не был столь оптимистичен. Каждый день будет стоить многих жизней. Слишком многих, сколько бы ни погибло солдат. — А теперь давайте всё-таки позавтракаем. Вряд ли на фронте при нынешнем положении дел мне ещё удастся вкусно поесть…       И, собираясь воздать должное завтраку, он был абсолютно искренен. Истинно швабский здоровый аппетит даже сейчас Роммеля не покинул.

***

      После утренней трапезы фельдмаршал добрую четверть часа ожесточённо спорил по телефону с братьями Карлом и Герхардом, матерью и сестрой Хелен.       Как он и ожидал, те сначала наотрез отказались переезжать в Херрлинген в случае разгадки русских миномётов. Не из гордости, не из боязни попасть под бомбы по дороге, не из-за прошлых разногласий — нет. Дома почти всех родных Эрвина были разрушены (Штутгарт, как Ульм и Берлин, изнемогал от постоянных налётов), и с прошлой зимы все жили у более счастливого в этом плане Карла — поэтому преимущество переезда было очевидно. Маленькая тихая деревня, в отличие от огромного промышленного города, не цель для бомбёжек… Но Эрвин, сам свято чтивший честь, забыл, что для его родных она тоже была превыше жизни. Они не хотели, чтобы он ради них злоупотреблял своей властью — и не хотели спасаться, когда остальные жители Штутгарта были ничем не защищены.       — Нет, Эрвин, мы остаёмся, — уже в третий раз с тихой твёрдостью отвечала младшему брату Хелен. Лис Пустыни любил её больше братьев и даже больше матери (тоже, к слову, Хелен, урождённой фон Луз). Именно её он увещевал особенно горячо, зная, что сестра — встань она на его сторону — сможет убедить остальных. Карл и Герхард прислушались бы к ней по естественному порыву — уважать просьбу женщины, а матери просто не захотелось бы огорчать дочь.       — Сестричка, пожалуйста, — мягко, но настойчиво просил Роммель. — Тебе не хочется оставлять учеников под бомбами — я понимаю. Но не могу эвакуировать всех. Хотя бы вы должны быть в безопасности.       — Эрвин…       — Что "Эрвин"?! Что?! Я уже пятьдесят два года Эрвин! — крикнул маршал, охваченный внезапной яростью. Накопившиеся отчаяние и боль выплеснулись наружу, когда он по грустному тону сестры угадал её ответ. — Неужели вам жизнь не дорога?! Или хотите, чтобы вместо брата и сына вам не предлагал, а приказывал командир?!       Лис Пустыни резко оборвал себя. Устыдился: родным пригрозил, что повелевать ими может… Ах, не будь гестаповской прослушки — признался бы сразу, что так они увеличат свои шансы на побег, не только укроются от снарядов! Они ведь уже давно разочаровались в Гитлере — лишь сам Эрвин, как дурак, до покушения метался меж фатерландом и издыхающей дружбой…       Побег возможен. Неизвестно, когда и как — только возможен. Эрвин верил в это, даже помня, что спасение осложняется ужесточением эсэсовского надзора за Манфредом. Сын понятлив, хоть и юн. Не совершит опрометчивого поступка.       — Брат, послушай меня, — серьёзно обратился к нему Герхард. Эрвин был старше их с Карлом, но порой прислушивался к ним не меньше, чем к сестре. — Ты знаешь, мы с Карлом служим добровольцами в штутгартском госпитале. Да, там поймут, если ты применишь своё влияние для нашей эвакуации, но…       Он сделал паузу. В трубке было слышно, как с присвистом дышит Эрвин сквозь стиснутые зубы. Однако Герхард счёл отсутствие возражений добрым знаком.       — …но мы сами себе этого не простим. В четыре руки, даже в шесть, когда к нам присоединяется Хелен, мы сможем спасти куда больше жизней, чем если будем отсутствовать. Нам нужно остаться, Эрвин.       Наступило молчание.       — Герхард, — наконец тихо произнёс фельдмаршал. По его тону можно было подумать, что он смирился. — Скажи, ты любил свою жену?       Герхард вздрогнул. Его супруги Лизбет в январе этого года не стало при очередном налёте. Они тогда бежали в убежище, впереди с воем рухнула мина — его не задело, а оказавшейся слева Лизбет буквально разворотило шею осколком… Она скончалась через несколько секунд. А Герхард, залитый её кровью, всю бомбёжку в оцепенении просидел на тротуаре, прижимая к себе мёртвое тело. Чудом не погиб. После этого он узнал, что дом его разрушен, и переселился к Карлу. Но и поныне каждую ночь ему являлась страшная картина: алый фонтан, хлещущий на затоптанный снег — и стремительно бледнеющая Лизбет, судорожно цепляющаяся рукой за отворот его пиджака…       — Любил, — беспощадно и тяжело констатировал Эрвин, решив не мучить брата повторным вопросом. — Я помню тебя, Герхард, на её похоронах. Помню, как ты молил меня хоть на несколько секунд дать тебе пистолет, чтобы ты смог уйти за ней… А теперь представь — и представьте вы, мама, Хелен, Карл — что бомба настигнет всех вас. Изрубит осколками на пути в убежище, вдавит в мостовую, оставив лишь воронку с кровавой пылью, сожжёт или завалит живыми в доме. Не сегодня, так завтра, послезавтра, на следующей неделе или через месяц. Война продлится ещё долго, а бомбёжки часты. И я вскоре после этого получу скупое письмо: "Ваши братья, сестра, мать и внучатые племянники погибли во время вчерашнего налёта авиации противника"…       "Внучатыми племянниками" Эрвина на самом деле были его родные внуки — семилетняя Хельга и пятилетний Антон, дети Гертруды. Она, будучи его незаконнорожденной дочерью, росла в семье бездетного Герхарда — и для всех, кроме ближайших родных, считалась племянницей своего настоящего отца. Даже её муж Йозеф Пан не знал правды до самой смерти (подводная лодка, на которой он был командиром, в конце этой зимы не вернулась из очередного рейда). Гертруда после его гибели пошла медсестрой на Западный фронт, оставив детей Герхарду.       Вальбурга Штеммер, родная мать Гертруды, умерла, когда дочери было пятнадцать лет ("Когда у Люси родился Манфред…" — постоянно шептала Эрвину память). Официально — пневмония. И лишь сам Эрвин знал: самоубийство. В тринадцатом году он искренне обещал Вальбурге жениться на ней — но не сумел собрать достаточную денежную сумму, необходимую тогда для взноса государству перед свадьбой. Отец и мать будущему маршалу не помогли. Более того, запретили жениться: не понравилась им Вальбурга, самая обычная продавщица фруктов. И даже когда отец вскоре умер, когда малышка Гертруда появилась на свет — мать не изменила своего решения… А ещё раньше Эрвин, завершавший обучение в офицерской школе, познакомился с Люси Моллин, дочерью директора. Тогда она просто нравилась ему, не больше. Да и ей было просто приятно общаться с тоненьким и серьёзным сероглазым фанен-юнкером на два года её старше. Эрвин не пил и не курил, в отличие от почти всех своих товарищей; со шнапсом и вином познакомила Великая война, а к сигаретам он даже в тяжелейшие окопные дни старался не притрагиваться.       После неудачи с Вальбургой он вспомнил о Люси, начал с ней встречаться. Она и стала его женой в разгар войны, в шестнадцатом году. Наверное, он всё-таки любил Люси больше, да и обрадовался, что мать на сей раз была не против — иначе не мог понять спустя годы, как бросил Вальбургу, уже родившую ему дочь… Но оставленная невеста верила, что Эрвин вернётся к ней, ждала его пятнадцать лет — и лишь когда узнала о беременности Люси, потеряла надежду, а вместе с ней и волю к жизни.       Гертруда чистосердечно, по доброй воле простила отца. Почему? Эрвин не знал, а спросить не смел. Может, не захотела ранить родителя ненавистью, или сочла себя не вправе осуждать другую любовь, или поняла, что он не хотел и не мог предвидеть такие последствия своей измены… А может, почувствовала по его письмам, тяжело сдавленной от стыда речи и робко-искренней помощи, что он уже достаточно наказан…       — Эрвин! Эрвин, что с тобой? — обеспокоенный оклик сестры.       — Брат, почему ты не отвечаешь? — требовательно-испуганный голос Герхарда.       — Ты слышишь нас, Эрвин? Что случилось? — встревоженно и настойчиво допытывается Карл.       — Сынок…       Негромкий тёплый зов старушки-матери пробудил фельдмаршала. Тряхнув словно налитой свинцом головой, Пустынный Лис заставил себя сконцентрироваться на разговоре.       — Да, мама? Со мной всё в порядке, я просто… задумался.       Какое-то время в трубке молчали, собираясь с силами. Очевидно, пока Роммель размышлял, родные истолковали его внезапно затихшую речь и пугающее молчание по-своему.       — Эрвин, — наконец несмело произнесла мать, — ты говорил, что мы сможем переехать в Херрлинген лишь при условии, если ты как-то усовершенствуешь те новые миномёты?       — Да, только не то чтобы усовершенствовать — я должен попытаться понять, как они вообще работают, — начал было объяснять маршал. — Постой… Вы…       — Мы согласны, сынок, — вздохнув, призналась мать, и в трубку эхом донеслось до Эрвина слаженное "Да, согласны" от братьев и сестры. — Ради тебя мы будем жить.       Невыразимое облегчение и благодарность разлились в груди Роммеля. Тиски медленно отпустили сердце.       — Значит, если у меня получится, вы все-все приедете сюда? И ты, и дети, и Хелен, и Карл с Герхардом? — он рассудком понимал, что семья уже не сопротивляется, но поверить в счастье ещё не мог.       — Да, — целебной мазью на раны лёг твёрдый, в унисон, ответ.       — Спасибо… — на грани слышимости прошептал Эрвин. Из-за сдавившего горло спазма он не сумел больше ничего произнести, даже обещания, что обязательно добьётся успеха.       — Удачи тебе, Эрвин, — тихо пожелала мать. — Выживи.       — И постарайся больше не попадаться осколкам, брат. Вредная привычка, — хмыкнул Карл, хотя ему было вовсе не весело: три месяца назад тяжёлое ранение Эрвина прибавило его родным немало седых волос.       — Зануда ты, Карл, — пожурил его чуть-чуть расслабившийся фельдмаршал. — Всего-то один раз задело опасно, а ты уже "привычка"… Можно подумать, я притягиваю к себе снаряды!       — Не притягиваешь. Искушаешь, будучи всегда на передовой и выполняя свой долг, — серьёзно ответил Карл. — Но, быть может, именно поэтому они обычно избегают тебя.       — Кто знает… — промолвил Пустынный Лис. — Порой смерть и на фронте обойдёт, а порой, — он мрачно усмехнулся, вспомнив вчерашние события, — и в тылу достанет.       — В Херрлингене она до нас не дотянется, — успокоила его сестра, подумав (как и братья с матерью), что Эрвин имеет в виду новые бомбардировки Штутгарта.       — Надеюсь, — коротко отозвался маршал. — Прощайте и постарайтесь уцелеть.       — До свиданья, брат. Передай привет Гертруде, — попросил его Герхард.       — И Людвигу с Йоханнесом, если будешь проездом в их части, — присоединился Карл, вспомнив о своих сыновьях-близнецах, служивших связистами в группе армий "Б". Овдовев с их рождением, он вырастил мальчиков один и сейчас — как всякий отец в любой воюющей стране — надеялся, что они вернутся невредимыми.       — Обещаю, — ответил Эрвин и ещё раз попрощался с ними.

***

      Чёрная машина фыркала, прогревая мотор. Солдаты гестапо услужливо распахнули её дверцы и отошли подальше. Роммель и Альдингер в застёгнутых по-походному шинелях шагали к автомобилю.       — Полвосьмого, Эрвин, — проговорил адъютант, взглянув сначала на часы, а затем на играющее в росяных капельках утреннее солнце. — Как думаешь, успеем до двенадцати в штаб, если не задержится поезд?       — Должны успеть, — с лёгкой задумчивостью кивнул фельдмаршал. — Как же долго меня на фронте не было… А ведь мог и вообще не вернуться…       Сзади послышались частые шаги. Роммель с Альдингером оглянулись. Держа в руке какой-то небольшой, завёрнутый в платок предмет, к ним бежал Манфред.       — Я что-то забыл? — с улыбкой поинтересовался у него отец.       — Почти, — чуть смутившись, опустил глаза подросток. — Вот, папа, возьми. На удачу.       Эрвин с любопытством развернул платок. И по знакомым очертаниям угадал вещицу на долю мгновения раньше, чем увидел.       — Мои африканские очки! — удивлённо воскликнул он, с нежностью оглаживая пальцами изящный контур. — Спасибо, Манфред… Но будут ли они — часть пустыни — уместны на голландских и французских полях?       — Будут, — непоколебимо ответил юноша. — Солдатам это напомнит тебя прежнего. Создаст хотя бы иллюзию того, что ты вновь полон сил, как в Африке, и твёрдо намерен задать союзникам жару. А сам ты, украсив очками фуражку, вспомнишь…       Манфред замолк. И маршал, встретив сыновний взгляд — такой же, как у него, честный и прямой — догадался. И тихо докончил:       — …свободу.       Манфред молча кивнул. Он помнил отцовские письма из Африки. Уже в самом начале своего сияющего наступления Эрвин признавался, что лишь пустыня — огромная, живая, вечная, бесконечно далёкая от Европы — дарует ему абсолютную волю. Он сравнивал пустыню с великой чаровницей, которая одним дыханием разрушила его незримые оковы… Но кем эти оковы были наложены? Эрвин тогда не понимал.       И лишь сейчас, враждуя насмерть с бывшим другом, понял.       — Да, ты прав, сынок, — решительно произнёс Роммель, каким-то гордым и отчаянным движением вскидывая очки на козырёк фуражки. Ветер попытался клюнуть его в шею, но наткнулся на тёплый чёрно-серо-белый шарф — подарок Гертруды, связанный ею для отца ещё в начале сорок первого года. От песчаных бурь и от пронизывающего ночного холода защищал Эрвина этот шарф в пустыне… Но всё же он — творение родных рук, не трофей — остался для Лиса частичкой не Африки, а семьи.       — До свиданья, папа. Свидимся, — шепнул Манфред.       Вместо ответа маршал крепко сжал обе руки сына, в последний раз обнял его — и, уже не оглядываясь, пошёл с адъютантом к машине.       …Уже давно исчез за деревьями автомобиль и разбрелись гестаповцы, порой кидая безразличные взгляды на дом. Второй, даже третий раз за сутки Манфред видел эту картину. Но сейчас судьба отца не была предрешена бесноватым фюрером.       Мы ещё повоюем, чёрт возьми!