Глава 5. Командирские хлопоты
15 ноября 2022 г., 19:14
Примечания:
С днём рождения, Эрвин!
15 октября 1944 года. Полдень. Западная Германия, под Ахеном.
Добраться до штаба повезло без приключений. Пару раз над скорым поездом, державшим курс на северо-запад, пронеслись одинокие "либерейторы" — но гостинцев не сбросили. То ли уже отбомбились, то ли миссия у них была просто разведывательная. Последнее скорее всего, сошлись во мнении Роммель и Альдингер. Бомбил противник всегда стаями, маленькими или большими. Возможность-то была: сопротивления в воздухе не встретишь, летай — не хочу… Впрочем, невесело думал маршал, ему не впервой драться в таких условиях. Сдюжит как-нибудь и теперь, если Геринг-старший всё-таки истребителей не пришлёт — не из вредности даже, а просто поленится. Можно, конечно, за неделю проиграть всю кампанию и полноправно подписать безоговорочную. Можно. Но не стоит путать безумца на троне с коронованным дураком. Выстукивали нехитрый ритм колёса. Дышала, посвистывая, паровозная машина. Слева уносились назад рельсы обратного пути. Поезд домчался быстро. При взгляде на хмурое, как монастырская стена, небо не очень хотелось вылезать из тёплого, ещё покачивающегося вагона. Усиливался косой дождь. Встречающие офицеры стоически терпели непогоду. Эрвин и Герман, держа в руках одинаковые скромные серые саквояжи с вещами, сошли на перрон, направились к штабному "хорьху", и их начищенные высокие сапоги сразу же познакомились с придорожной грязью. Впрочем, в лесу — штаб не рискнули держать совсем рядом с защищаемым городом — не стоило ждать иного. Танковые гусеницы имели обыкновение месить почти всё, по чему им случалось пройти. Пахло мокрой листвой, корой и хвоей. А ещё — слабой пороховой гарью. Где-то далеко к востоку от Ахена гудели тяжёлые орудия. Судя по басовитому рыку — "Длинный Том", любимая игрушка янки. — Оберст Вильк, доложите обстановку, — велел Лис привычно отрывистым и спокойным голосом, когда машина тронулась с места. Он с собеседником, невысоким седоусым мужчиной лет шестидесяти, расположился на заднем сиденье. Альдингер, рукавом прикрыв саквояж от дождя, — на переднем, рядом с водителем. Автомобили конвоя потянулись следом. — Положение напряжённое, герр фельдмаршал. Американцы пытаются перерезать автобаны и железную дорогу, но вчера нам удалось доставить в город горючее и снаряды. Ведём уличные бои. Двенадцатого вражеские пехотные части сделали неудачную попытку достичь центра Ахена. Тринадцатого сотни три американских пехотинцев при поддержке пяти "Шерманов" прорвались в центр, — полковник запнулся, видя, как сурово сжал губы Роммель. Но понял, что недовольство командира не направлено конкретно на него, и продолжил: — Живая сила противника была перестреляна. Танки мы сумели подбить… — Надеюсь, хоть одна из этих машин захвачена и будет в состоянии служить нам? — прервал его Эрвин. — Да, герр фельдмаршал, — отчеканил Герхард Вильк и ещё больше выпрямился на сиденье. — После стычки бойцы успели оттащить в тыл все пять танков. Четыре мы уже залатали и перекрасили, но в бой пока не вводим: бережём. Последний, к сожалению, ремонту не подлежит — однако сгодится на преграждение узкой улицы в случае ухудшения обстановки. Тонкие твёрдые губы Роммеля смягчила тень улыбки. Но внутренне он был очень доволен: во-первых, лишняя техника не помешает, во-вторых — подчинённый не дурак. Альдингер едва заметно, будто собственным мыслям, одобрительно кивнул, продолжая следить за дорогой. — Меня радует ваша оперативность, оберст, — со сдержанной похвалой промолвил маршал. — Идея с баррикадой хороша. Держите трофеи подальше от города, чтобы снарядом не накрыло. Полковник неслышно выдохнул, мысленно утёр пот со лба. Кончики усов, напряжённо торчавших в разные стороны, слегка поднялись. Раньше ему не приходилось общаться непосредственно с Роммелем. Да и сейчас, признаться, Вильк немного удивлялся: новый командующий контролировал куда бо́льшую протяжённость фронта, чем раньше, но для первого визита выбрал именно Ахен. Вполне логично — здесь был один из самых напряжённых участков — но всё же старый служака был польщён. Горд от полученного доброго слова, приятного, как известно, даже кошке. И отчасти спокоен: там, где появлялся Роммель, положение волшебным образом переменялось к лучшему. Да и особой придирчивости Лис Пустыни пока не проявлял. Над верхушками деревьев промчался снаряд. Грохот разрыва донёсся в четверти мили к западу. Эрвин заметил, как встревоженно запереглядывались офицеры, посматривая то на него, то в сторону Ахена. Поза Альдингера недвусмысленно выражала намерение вытолкнуть маршала из машины, если начнётся авианалёт: нельзя повторить июльскую ошибку, когда друг остался в обстреливаемом "хорьхе", понадеявшись доехать до укрытия! До сих пор Герман горько жалел, что не отправился тогда со старым товарищем — Эрвин попросил его остаться в штабе, разобрать бумажные дела… Как и догадывался Пустынный Лис, опасения были напрасны. Даже если Гитлер уже растрезвонил, что фольксмаршал возвращается в строй — союзники не могли знать, что первым пунктом инспекции будет Ахен. Мало разве других забот у новоиспечённого командующего? Так что сейчас это не была целенаправленная охота. Опасность представляли максимум шальной снаряд или неведомо как пробравшаяся сюда американская разведгруппа. — Против нас Хоббс и Ходжес, так? — вернулся к выяснению обстановки Роммель. — Да, герр фельдмаршал. — Хм… Американцы… Ходжес, помнится, первым вошёл в Париж. Оба решительны и довольно умны, но в первые полтора года Африки со мной не сталкивались. На этом можно сыграть, благо главное командование силами союзников принадлежит тоже американцам. — А в чём тут для нас преимущество, господин фельдмаршал? — осторожно поинтересовался Вильк. Эрвин помолчал. Затем вынул из нагрудного кармана какую-то фотокарточку, прикрыв её другой ладонью от дождя. Со снимка на своих противников задорно смотрел Бернард Монтгомери. И уже в который раз Пустынный Лис почувствовал, что ему хочется улыбнуться, отзеркалив удалую улыбку англичанина. Он не испытывал ненависти к собственному победителю — более того, в какой-то мере гордился им как единственным учеником. Пусть и был тот чересчур осмотрителен в преследовании, на взгляд порывистого немецкого полководца. Впрочем, после анализа поражений признавал Роммель, иногда поспешность только помешала бы британцу — к примеру, под Эль-Агейлой заставила бы танковую армию "Африка" удачно уменьшить расстояние до своих топливных складов. Лис был хитёр, Монти был мудр. — Этот джентльмен — единственный, кто может предугадать мои действия и устроить мне в ответ достойную ловушку. Единственный, кто в полной мере понимает суть моей слабости и моей силы. Однако и он, похоже, ещё с Африки впечатлился приобретённой мною репутацией дерзкого вояки — иначе действовал бы при Аламейне гораздо решительнее и взял бы нас в кольцо прямо на границе Египта. Сейчас, узнав о моём приезде на фронт… — маршал задумался, анализируя, как бы поступил его заклятый британский друг. И продолжил тихо, уходя в себя: — Сейчас он как раз бы велел не прерывать наступление, зная, что моё появление под Ахеном не равно новой танковой дивизии. Да, он осторожен, даже чрезмерно, но в этом случае он бы ударил. Хотя бы для того, чтобы не успел ударить я. А янки, всегда такие решительные, поступят наоборот. Не знаю, почему я уверен в этом парадоксе… Голос его, и так тихий, стал почти неслышным. Уголок губ дёрнулся в слабом намёке на веселье, не появившееся в глазах. Такую меланхолическую задумчивость Альдингер видел у друга часто — с тех самых проклятых дней июля, когда угроза казни нависла над Роммелем, подобно лезвию гильотины. И чем дальше, тем страшнее было наблюдать, как перемежалось это состояние приступами безумной надежды… Вчера пугающая череда наконец оборвалась пощадой, но счастья этим не принесла. Новая надежда для новой жизни — гауптман понимал сердцем — теперь уже не решалась слететь с уст фельдмаршала. Спряталась, как росточек под пепельным панцирем-темницей. — Эрвин, тебя бритты прозвали Лисом, — мягко произнёс повернувшийся Герман. — И они правы даже больше, чем думают: у тебя не просто лисья хитрость — у тебя лисье чутьё. — Ну, разве оно, — усмехнулся Роммель. — К счастью, из моих противников один лишь Монти и может этим похвастаться. Недаром его зовут "Медведь". — Да, имя звучное, — согласился Альдингер, снимая с рукава шинели прилепленный туда ветром мокрый жёлтый берёзовый лист. — Но, во-первых, "Лис" не хуже. А во-вторых, Медведь, пусть и сильный, всё же наверняка завидует Другу армии. Он снова обернулся. И маршал, чей взор вспыхнул благодарной теплотой, прочёл в глазах товарища гордость за него — за испытанного однополчанина-командира. Лес чуть поредел. Очевидно, подъезжали к штабу. Роммель, встряхнув головой, окончательно очнулся от дум и глянул на обочину справа — там печально лежала ещё молоденькая, тонкая сосна, наискось срезанная осколком. Поблекшая хвоя, придавленная гусеницами танков, смешалась с землёй. Тяжёлые пушки к востоку от Ахена замолчали. Теперь, более часто, били орудия калибром помельче. Эрвину и Герману показалось, что уже можно различить быструю, сухую трескотню пулемётов, похожую на стрекотание тысячи сверчков. "Хорьх" остановился у вместительного блиндажа. Автомобили конвоя проползли чуть дальше и спрятались под деревьями. Роммель первым вышел из машины, окинул укрытие оценивающим взглядом. Потрепал пальцами длинный чёрный витой шнур с густой кисточкой, украшавший серебряное навершие повседневного жезла. И, дождавшись Германа и полковника Вилька, зашагал к двери. Пора было в самом деле под крышу: дождь разошёлся, и клетчатый шарф Эрвина промок. В блиндаже с добротными дубовыми стенами было тепло и сухо. — Хайль Гитлер! — подскочив со скамеек, стройно рявкнули офицеры, вытянулись в струнку и выбросили перед собой правую руку в нацистском приветствии. Пустынный Лис заметил, что среди них не было ни одного эсэсовца. — Вольно, — скомандовал маршал, вскидывая руку с чёрно-серебряным жезлом к виску и демонстративно задерживая её в таком положении. Резко продолжил: — Первый приказ, господа: отставить партийные замашки и при встрече со мной использовать обычное воинское приветствие. Насколько я вижу, никто из вас не состоит в партии. Передайте по вверенным вам войсковым частям, что я разрешаю обычное воинское приветствие в вермахте и настоятельно, — голос его почти физически потяжелел, — рекомендую его подразделениям СС. Мне известно последнее распоряжение свыше на этот счёт, но моей компетенции достаточно для его отмены. Всё понятно? — Так точно, герр фельдмаршал! — браво ответили пожилые и молодые штабисты (ухитрились в унисон!) после секундной заминки. В их глазах засветилось неуверенное облегчение. Заминка, понимал Роммель, вызвана была исключительно шоком от того, что приказ Гитлера можно вот так взять и отменить. Но он чувствовал себя в силе сделать это, раз уж диктатор согласился даже на отмену расстрела пленных. На случай недовольства бесноватого фюрера у Эрвина был всё же заготовлен ответ: "Мне так спокойнее сражаться". И уж этот-то аргумент подействовал бы не хуже успокоительного. Спокойнее сражаться… Дни, недели, месяцы битв ещё впереди! За последние несколько часов Роммель решил, что всё-таки необязательно держать вырванное шантажом слово и тянуть оборону полгода. Он будет драться ровно до тех пор, пока все его родные не окажутся здесь, рядом с ним — в безопасности. Как легко… и как трудно… Допустим, удастся разгадать тайну проклятого русского миномёта как можно скорее (почти наверняка Гитлер не станет медлить и пришлёт трофейное "вундерваффе" быстро: ему позарез нужны новинки на обоих фронтах). Тогда мать, сестра, братья и внуки переедут в Герлинген. Там лучше, несмотря на гестапо… Но Манфред, сын! Как вызволить его? Манфреда будут перебрасывать из города в город — и точно запретят писать, в какой именно! Запретят, поймут, что иначе отец-фельдмаршал не замедлит и самолично примчаться туда с оставшимися самолётами… Увы, Гитлер знал своего бывшего друга, своего когда-то любимейшего генерала слишком давно, чтобы недооценить его отчаянную дерзость. Эти мысли заняли не более двух секунд. Нельзя отвлекаться, командуя фронтом. Уж не сказать ли, чёрт подери, спасибо Гитлеру? С такой нагрузкой стало чуть меньше времени на внутренние муки… — Отлично, — с бесстрастным лицом бросил Эрвин и шагнул к огромной карте Ахена, разложенной на дубовом столе. Смахнул с деревянной поверхности пару мелких комочков земли: очевидно, незадолго до его приезда была бомбёжка. — Они хотят прорваться с востока? — Да, герр фельдмаршал, с самого утра, — взял слово Герхард Вильк как старший по званию. Склонившись над плечом невысокого Лиса, он синим карандашом указал места на карте. — Судя по тому, что они подвозят 155-мм орудия, намерены пойти на решающий штурм в ближайшие дни… — На сколько хватит снарядов при самом интенсивном использовании? — спросил маршал. Полковник закусил губу, прикидывая невеликие шансы. Честно ответил: — Пять суток. — Негусто. "Восемь-восемь" есть? Или хотя бы семьдесят пятого калибра? — Нет. Ни одного, — тихо прозвучал ответ. — Ещё в апреле их все сняли и отправили на Атлантический вал. Роммель стиснул челюсти, сжал кулаки, с силой оперевшись на стол. В штабном блиндаже это прозвучало почти жалобно. Не обвиняюще, отнюдь — подчинённые свято блюли субординацию — но всё же Эрвин ощущал, что виноват в этом отчасти он. Он, и не кто иной заведовал строительством Атлантического вала, он требовал у Гитлера как можно больше "восемь-восемь" и для основного их предназначения — зенитной стрельбы — и для обороны от союзнических танков… И, требуя, даже не задумывался, откуда диктатор берёт новые орудия. Что ж, вот оно — время расплаты. Выкручивайся теперь, Лис Пустыни! И не ослабляло этой вины понимание, что отбить высадку было бы возможно, прислушайся Гитлер и Рунштедт к его призыву — встретить врагов "панцерами" на побережье. Маршал с горечью вспомнил, где находился в то ужасное утро: не в Нормандии с армией, а в спящем Герлингене, на десятки миль в тылу… Шестого июня у Люси был день рождения. И Эрвин — уверенный, что в такую плохую погоду высаживаться не рискнут — отправился к жене. Поздравить, обнять, поцеловать. Подарить заботливо подобранные французские туфли… Когда он уже выздоравливал, Люси смущённо призналась, что туфли оказались малы и пришлось вручить их Каролине. Вежливая горничная приняла подарок — тот пришёлся ей впору — но носить в присутствии хозяина дома постеснялась. Второй раз проиграть решающую битву, оставив собственную армию без командира! Сначала — Эль-Аламейн, потом — Нормандия! Как часто с тех пор дивился Лис, что даже после этого его любят в войсках и в народе… А продолжали любить, потому что не было его вины. Не было, хоть сам Роммель и видел её. В Нормандии его, как любого немецкого солдата и командира, обвела вокруг пальца простая — и потому беспроигрышная — дезинформация союзников. Кажется, львиную долю в разработку этого плана внёс Монтгомери. Талантлив, очень талантлив… А в Африку Эрвин не мог вернуться раньше — его здоровье, крепкое, но не железное, было подорвано лишениями войны. Пустыня ласкала своего Лиса, но брала дорогую цену. Желтуха, частая гостья песков, и изнуряющая амёбная дизентерия (определённо судьба решила, что ему понравилось быть с больным желудком в четырнадцатом году) вместе с переутомлением сразили фельдмаршала. Он ждал, ждал атаки Монти — а осторожный генерал копил силы, и наступления всё не было… Эрвин, уставший от напряжения, по настоянию врачей отправился поправлять здоровье в Германию — и Монти в это время ударил. Роммель спешно вернулся, не долечившись… Он ещё раньше знал, что не выстоит против готовящейся чудовищной атаки, но ничем не мог помешать сопернику — лишь задержать таранный удар уже в движении. Он верил в любовь своих солдат, в их отвагу и уже не раз испытанное хладнокровие — но был обречён просто стоять и смотреть, как неуклонно растёт численное преимущество врага. Всё-таки побаивался Монтгомери своего младшего противника, не решался атаковать или вызывать на бой без перевеса меньше чем 5:1 в людях и 4:1 в технике… Не по-рыцарски, но мудро: куртуазность — романам, жизни — здравый смысл. Опасаешься поражения в честной схватке, не можешь победить и большинством — направь разум на то, чтобы большинство стало подавляющим. А однажды Монти применил против Эрвина его же уловку: заставил атаковать танками вкопанные в песок орудия. Чёрт возьми, это было элементарно! Вспоминая о потерянных в тот день пятидесяти двух "пантерах", Роммель поражался одной вещи: почему из всех британских генералов только Монтгомери додумался ударить врага его же мечом?! Вот уж верно говорят: восемьдесят процентов хитрости лисиц зависит от глупости куриц. Эрвин встряхнул головой. Не стоит ни вспоминать прошлое, ни думать о более-менее далёком будущем. Забыть. Здесь и сейчас — Ахен. — Вывести всю технику из города. Сгруппировать в северных лесах, — взяв чёрный карандаш, маршал лёгким и решительным движением черкнул штрихи поверх синих линий. — На севере мы наиболее защищены. Или, вернее сказать, подвергаемся наименьшей опасности прорыва. Прорываться будем на запад, после того как ликвидируем отряды на востоке. Ахенскую пехоту рассредоточить по окрестным лесам. Вывести её быстро. Всю и сразу — должно походить на внезапное и необъяснимое отступление. — Внезапно он задумался и, обернувшись к Вильку, спросил: — Сколько в наличии танков, оберст? Без учёта трофейных? — К бою пригодны тридцать, — отрапортовал Вильк. — "Пантер" семнадцать, "Тигров" тринадцать. Ещё три средних и два тяжёлых на ремонте. Трофейные — средние. — Да, помню, "Шерманы", — кивнул Роммель. — Насчёт них вот что: они нам как раз понадобятся и в городе, и в поле. Вы говорили, боеспособных четыре? — Так точно, герр фельдмаршал. Эрвин глубоко вздохнул полной грудью. Он чувствовал, как в голове уже рождается дерзкая стратегия, чувствовал, как в сердце вновь загорается юношеский огонь — и понимал: добровольный выбор военного пути никому не проходит даром. Война — Клеопатра. Счастье твоё, если, взойдя на ложе этой царицы, ты действительно умрёшь в один из рассветов. А оставшись в живых, ты не сможешь проклясть её сердцем, даже ненавидя рассудком — ты будешь обречён вечно её любить. И, любя, забыть, что воевать приходится против воли. Душа предлагала утешительное забвение, и Роммель уже готов был безоглядно стать прежним победоносным Лисом — но в последний раз попробовал не допустить крови. Он задал себе два вопроса: "Могу ли я сейчас, открыв армии правду, заставить Гитлера освободить моих родных?" Нет. Думать так — ошибка. Диктатор смертельно испугается, это верно. Поймёт, что возврата для него не будет. И, осознав это, окажется в смертельно опасном для заложников положении человека, которому уже нечего терять. Эрвин был прав, когда напомнил волку: проиграет тот, кто сделает первый шаг. Гитлер не запамятует, можно не беспокоиться — но не следовало забывать об этом и самому. "Могу ли я сейчас, не теряя времени, отправить самолёты с верными бойцами и вызволить семью?" Нет. Хотелось бы верить, но не стоит обманываться. Сейчас, когда он об этом размышляет, Манфред уже едет обратно на службу, на ульмскую зенитную батарею — а из Ульма его тут же перебросят неизвестно куда. Раз Гитлер столь быстро поменял планы насчет него самого, Эрвина, и на взмыленных гестаповских плечах прислал приказ об отмене убийства — вряд ли он будет медленнее, когда нужно свой проклятый успех закрепить. Уже усилена свора в Герлингене, уже взбодрены кнутом цепные псы в Штутгарте. Пока хоть где-нибудь не ослабнет надзор, пока хоть одна ниточка паутины не провиснет… А ошибиться можно, как минёру — только один раз. Роммель скрипнул зубами. Всё. Хватит. Война. Перед ним карта, в руке — карандаш. Меньше чем в миле отсюда — Ахен. — С наступлением вечера поставить по "Шерману" вот здесь, здесь, здесь и здесь. Усилить танк пехотным взводом с двумя пулемётами. Ещё по взводу в каждом направлении рассредоточить по прилегающим проулкам. Тут четыре главных пути вражеской атаки — не удивлюсь, если сегодня пойдут сюда опять. У англичан ещё какое-то изящество в тактике, а янки любят поднимать преграду на рога, не боясь, что рога и обломиться могут… — маршал задумчиво постучал по карте карандашом и продолжил: — Ближе к восьми вечера, если нападут (очень надеюсь, что так и будет), как можно более интенсивно вести стрельбу. Не жалейте патронов, покажите силу. Скажите парням, пусть стараются ранить, а не убивать на месте. От переполненных госпиталей врагу будет больше проблем, чем от потерь на поле боя. — На самом деле он просто не хотел лишних смертей даже среди солдат противника, но подчинённые могли не так понять. — Обороняйтесь до ночи. Потом, когда американцы откатятся, исчезните. Чем более успешной будет наша защита, тем более непонятной станет внезапная ретирада. Преимуществ два: во-первых, по "оставленному" нами городу они бить прекратят. Толку утюжить пустые развалины? Во-вторых, от меня янки станут ждать каких угодно фокусов, но только не таких. Конечно, могут рискнуть и продвинуться, но я чувствую: остерегутся, попытаются разглядеть подвох. Чтоб Роммель да вдруг оставил позицию… — он усмехнулся. — Они считают, орёл — птица гордая: пока не пнёшь, не полетит. Офицеры фыркнули, но поддерживать шутку не решились. Если командующий так говорит сам про себя, ещё не значит, что это не прозвучит оскорбительной фамильярностью в устах подчинённых. — Прекрасно, настроение уже не похоронное, — слабо улыбнулся Эрвин. — Задачу на ближайшее время слышали, господа. Я на Голландский фронт, вернусь к ночи. И да, оберст Вильк: после боя "Шерманы" придётся перекрасить обратно. В гости к американцам съездим. — Не в гости, а по физиономиям, — как бы про себя поправил Альдингер, вызвав новую, более свободную волну смеха и открытые на сей раз перешучивания. Как ни крути, подумалось капитану, а на фронте куда проще — вольнее, чем в тылу, насквозь пропахшем гестаповской гнилью… Повеселевшие офицеры направились к выходу из блиндажа. Словно дождавшись этого момента, с востока загудел нарастающий вой тяжёлого снаряда. — Стой! — тихо велел Роммель. Прислушался, рассчитывая траекторию полёта. — Рядом вдарит, не в нас. Почти в нас… — И крикнул вдруг: — Ложись! В одно плавное движение он вместе с Германом распластался на утоптанном полу. Штабные мигом последовали их примеру — и вовремя. Фельдмаршал оказался прав, с удивительной точностью определив на слух место падения снаряда. Несколько килограммов смерти грохнули в землю рядом с блиндажом. Взрывной волной дверь не просто снесло — искрошило. С вихрем мелких и чрезвычайно острых щепок внутрь ворвались раскалённые докрасна осколки — и, если бы люди уже не лежали ничком, закрывая руками затылки и шеи, крепкий дубовый блиндаж стал бы братским дубовым гробом. Осколки впились в противоположную стену. Из дверного проёма опять послышались гулкие вздохи дальнобойных американских пушек. — Сколько ж у этой с-с-сволочи снарядов? — тихо, но прочувствованно выразил общее мнение Вильк, отряхивая форму. — Хватает, полковник. Хватает, чтобы не только драться, но и ежедневно устраивать ад над нашими городами, — мрачно ответил Альдингер. Почти четверть года пробыв с выздоравливающим Эрвином в тылу, он помнил, что даже в мирный, безопасный Герлинген доносились с двух сторон отголоски бомбёжек Штутгарта и Ульма. Помнил, что порой после налётов перебивало связь — и тогда он, Герман, рискуя попасть под новую бомбардировку, сломя голову мчался в Ульм, чтобы проверить жену и дочь… Они работали медсёстрами, но Красный крест на крышах госпиталей был противнику не писан. — Ладно ещё бритты: мы Англию тоже бомбили. Они хотя бы местью могут свои действия назвать. Но янки… — А ты вспомни, чьи они потомки, Герман, — спокойно промолвил Роммель. Проверив, не потрескались ли знаменитые очки, он скучающе-бесстрастно оглядывал изрешеченные брёвна. — В лучшем случае кровь пиратская, в худшем — кого-нибудь вроде Колумба или Кортеса. Этим не нужна благородная причина. Альдингер стиснул зубы и с молчаливой, презрительной яростью взглянул в сторону американских позиций. Вояки… Не наступай в Африке с востока Монтгомери, вылетели бы янки с песчаного континента сразу после разгрома под Кассерином. Зато бомбить умеют хорошо, этого не отнять. Если и создаст Америка со временем собственное "вундерваффе", то — дал бы руку на отсечение Герман — это будет новое оружие бомбардировочной авиации. — Но с вами мы отплатим им на фронте, — прошептал адъютант Вилька, худой белокурый юноша с обер-лейтенантскими нашивками. — Вы снова здесь, герр фельдмаршал. Говорят: "Где Роммель, там наступление". — Он встретил пристальный и ясный взор полководца открыто, с неколебимой солдатской верой. — Если мы не победим, то хоть… — Что значит "не победим", Ильдерс? — возмутился полковник. В окончательную победу он и сам давно не верил, но мало ли? Вдруг командир думает иначе? Терять должность за подозрение в пораженчестве — так себе завершение службы. Вон, аж самого Рунштедта уже сняли, даром что важная шишка… Была. — Парень прав, — тяжело отрезал Эрвин, будто ножом гильотины отсёк. И, не говоря больше ни слова, подняв голову и ни на кого не смотря, зашагал к выходу. И уж точно не ожидал, что за его спиной раздастся общий успокоенный вздох. — Мы пойдём за вами до конца, герр фельдмаршал, — тихо произнёс Вильк. И Эрвин понял, каким должно было стать так и не прозвучавшее окончание фразы. "Если даже вы не в силах закончить войну, — хотел сказать седоусый полковник, — то не ваша это вина. Вы ведёте нас к победам, но на смерть отправляете не вы". На огромную воронку метрах в десяти от блиндажа покосились мельком. Не стоила она внимания, не стоила даже плевка в уже натёкшую на дно глинисто-ржавую воду. Промахнулась смерть. Они — целы! Впрочем, навредить снаряд всё-таки смог. Штабной водитель и офицеры конвоя, вовремя выпрыгнув из машин, лежали на мокрой земле контуженные, но живые — а техника теперь годилась только в ремонт или в утиль. Перевёрнутый командирский "хорьх" вздымал к небу облепленные полужидкой грязью колёса, ещё слабо вертевшиеся по инерции. Бензин из распоротого бака окрашивал в весёлый радужный цвет ближайшую лужу. Дождь утих, и маслянистая вода играла в лучах проглянувшего солнца. Какие-то из охранных автомобилей взрывной волной повалило набок. Другие, с покорёженной и промятой дверцей, стояли там, где их с размаху ударило о стволы деревьев. Самыми лёгкими повреждениями можно было считать посечённую обивку сидений и продырявленные борта. — Дерьмо… — выразительно прошептал Генрих Ильдерс. — Это ещё не дерьмо, Ильдерс. Дерьмо будет, если командующему ехать не на чем окажется, — менее экспрессивным шёпотом ответил Вильк. — На север в пятнадцати минутах бега мотоциклетная рота. Дуй туда и приведи один! Юноша кивнул, поправил кепи и, миновав скорым шагом чавкающую дорожную грязь, рванулся в чащу с такой быстротой, словно за ним гнались псы из седьмого круга дантова Ада. Но Роммель и так задержался, считая своим долгом осмотреть пострадавших. Герман, примостив свой и маршальский саквояжи на довольно чистых корнях сосны у обочины, присел на корточки около начинающего приходить в себя шофёра. Приподнял ему голову, сунул в зубы фляжку с ещё тёплым чаем. Шофёр, молодой узкоплечий лейтенант, глотнул и, по-детски сморщившись от боли, сфокусировал расплывающийся взгляд на пожилом капитане. Из ушей парня текли тоненькие кровавые струйки. "Скорее всего, лопнули барабанные перепонки. Так близко от разрыва оказался…" — с жалостью подумал Альдингер. Он мог бы проверить свою догадку, но не захотел: слишком жестоко было бы задать вопрос, чтобы увидеть, как контуженный мучительно пытается угадать слова по губам. — Ну, хотя бы живы, — полушёпотом оптимистично вынес вердикт Эрвин, выпрямляясь. Солдат, которому он помог принять сидячее положение и опереться о колесо, медленно и осторожно покачивал гудящей головой. Остальные тоже приподнимались, опираясь на локти. И в серых, карих, голубых, зелёных солдатских глазах, постепенно приобретавших осмысленное выражение, появлялась радость при виде невредимого Роммеля. — За мотоциклом я уже послал, герр фельдмаршал, — сообщил Вильк, деликатно понизив голос. Он сам когда-то был контужен — и отлично помнил все прелести ощущения, когда рядом с тобой просто говорят громко, а кажется, будто молотками по опустевшему черепу бьют. Лис Пустыни задумчиво кивнул. Право, он не ошибся, когда ещё на пути в штабной блиндаж похвалил старого полковника за оперативность… Альдингер подошёл к другу — и ахенские офицеры невольно подивились, каким маленьким и хрупким показался маршал в сравнении с адъютантом. А ведь Герман был выше Эрвина, столь же коренастого и крепкого, всего на полголовы и в плечах ничуть не шире. — Я полагаю, пострадавших надо перенести в блиндаж, — заметил Роммель. — Там, конечно, теперь сквозит, но лежать на холодной земле ещё хуже. Канонада понемногу затихала. Результат этого выстрела, очевидно, американцы сочли недолётом или перелётом — а может, просто пальнули наугад. По крайней мере, снаряды с завидной аккуратностью взрывали сейчас почву не меньше чем на четверть мили к востоку или к западу от укрытия. Обычная артподготовка перед атакой. Средство эффектное, но отнюдь не всегда эффективное. Даже в Нормандии оно не уберегло янки от колоссальных потерь — в отличие от британцев, пусть и те оставили клочья своей львиной шкуры на острых германских клыках. Не боясь испачкать перчатки, Пустынный Лис подхватил за плечи и под колени тщетно пытающегося возражать солдата, приподнял его, поднатужившись. Альдингер зорко взглянул на товарища: не шатается ли, напрягаясь после болезни? — и, успокоенный, последовал его примеру. Вильк с подчинёнными не замедлили присоединиться. Тяжкое уханье пушек прекратилось. Пять, десять, пятнадцать минут в посвежевшем от дождя лесу царила звенящая тишина. А потом запела иволга. Сначала робко, затем всё смелее, смелее — словно стремилась в одиночку своим голоском-флейтой очистить лес от пороховой гари. Офицеры, выбравшись из блиндажа, стояли в каком-то благоговейном молчании. Вдыхая чистый аромат влажной хвои, слушая трели иволги в безмолвствующем лесу, кто из них не наслаждался этими краткими мгновениями мира? Альдингер осторожно тронул Роммеля за плечо и, не произнося ни слова, с улыбкой показал влево и вверх. Там, на верхней ветви чудом уцелевшего бука, сидела маленькая золотисто-чёрная птичка. Хорошо вглядевшись, даже можно было увидеть, как движется её яркое горлышко, старательно раз за разом выделывая "фиу-лиу-ли". Но ничто приятное на войне не бывает долго. Под Ахеном с восточной стороны снова заговорили немецкие противотанковые и вражеские танковые орудия, снова на городских улицах застрекотали пулемёты — янки пошли на очередной приступ. На успех они особо не надеялись, чувствуя, что оборона противника ещё крепка — просто рассчитывали рано или поздно задавить силой. Ну что ж, подумали Вильк и штабные офицеры, с надеждой глядя на Лиса Пустыни: посмотрим, кто кого! Пернатая певунья, словно задетая невниманием, взмахнула крыльями и вмиг исчезла из глаз. Конечно, она просто испугалась грохота, подумал Эрвин. Но всё равно в груди было такое странное, грустное чувство, что они — и немцы, и американские войска — всей этой грохочущей войной обидели иволгу. Обидели маленькую птицу, которая просто хочет жить и своей немудрёной песенкой говорить о радостях жизни… Затарахтел мотор мотоцикла. С севера на дорогу выехал обер-лейтенант Ильдерс. Его юное лицо под козырьком кепи светилось радостью, будто он был не просто младшим офицером, а оруженосцем — и не обычный транспорт достал, а нового коня подвёл своему королю в разгар кровавой битвы. — А, Генрих, вы как раз вовремя! — воскликнул полковник Вильк. — Я думал, по такой дороге, да ещё в объезд, путь больше времени займёт. — Я быстро добежал, герр оберст, — скромно улыбнулся юноша и аккуратно, чтобы не забрызгать никого грязью, подкатил к Роммелю и Альдингеру. Фельдмаршал уже успел обнаружить саквояжи, покоившиеся на сосновых корнях, и жестом, ни к кому особенно не обращаясь, попросил принести (что и было немедля исполнено каким-то молодым плечистым капитаном). — Вы тренированны, Генрих. В мирное время занимались бегом или лыжами? — поинтересовался Герман, так и зная, что на последнем слове Эрвин навострил уши. И Роммель, и Альдингер сами были завзятыми лыжниками, полюбив снежные горы с Первой Мировой — с тех пор, как на Карпатах мёрзли и побеждали бок о бок в батальоне Вюртембержских горных егерей. — Лыжами, герр гауптман, — ответил Ильдерс, мальчишечьим движением поправляя съехавшее набок кепи. — А вы тоже этот спорт любите? Герман с Эрвином лукаво переглянулись, и маршал хмыкнул: — Стерпелось и слюбилось, Генрих. — И, опустив руку на плечо выпрямившегося друга, пояснил не без гордости: — Мы — горные стрелки. — Я поведу, Эрвин? — предложил пожилой капитан, кивая на стального коня. — Только за! — отозвался Лис Пустыни и, приобняв оба саквояжа, угнездился в коляске мотоцикла с таким удобством, что Альдингер не мог не улыбнуться в усы.***
В Голландии, под городком Неймеген, их встретил командующий группой армий "Б" фельдмаршал Модель. Усталый, но чисто по-прусски сдержанный. На его лице появились новые глубокие морщины — единственное свидетельство напряжения, с которым Гению обороны приходилось выстаивать против превосходящих сил Монтгомери. От природы не завистливый, Эрвин охотно признавал талант Моделя — и порой думал, что, будь Вальтер куда инициативнее в отношении тактических распоряжений Ставки (которые, как правило, присылались к шапочному разбору), "народных маршалов" могло быть и двое… Но если уж Модель получал толковый и своевременный приказ — сиречь приказ не из Генштаба — то выполнял на отлично. В Голландии, как на Шипке, было всё спокойно. Английская 21-я группа армий пыталась пробиться на северо-востоке к Арнему и Неймегену, на западе — через бельгийский город Гел к Бреде, на юго-востоке — к Хелмонду и Эйндховену. Канадский 1-й корпус, взяв Антверпен, шёл на Берген-оп-Зом и Росендал. Против британцев (ими командовал сам Монтгомери), стояли испытанные силы: под Арнемом и Неймегеном — 2-й парашютный корпус и 88-й армейский корпус вермахта, а также грозный, наголову разгромивший врага под Арнемом 2-й танковый корпус СС. Подступы к Хелмонду и Эйндховену обороняли войска 86-го армейского корпуса. Канадцам не давал распускать руки 67-й армейский корпус. Модель был хладнокровным командиром и толковым подчинённым, и совещание прошло быстро. Карта украсилась ещё несколькими штрихами двух карандашей. 2-й парашютный корпус получил распоряжение сместиться на север и, ударив по британским частям под Неймегеном, оттеснить их на юго-запад. Штаб свой Эрвин решил расположить здесь же, у Неймегена. Разумеется, безопаснее в этом плане был рейнский город Эммерих в добрых 40 километрах к западу — но Роммель привык контролировать передовую самостоятельно. А пока эти километры проедешь на машине или мотоцикле, ситуация успеет в корне измениться. По воздуху (спасибо чёртовой союзнической авиации) добираться не было никакой возможности. — По крайней мере, с провиантом тут порядок, — заметил другу Альдингер, когда все офицеры выбрались из штабной палатки. Из-за инспекции ахенских войск Эрвин и Герман пропустили обед, довольствуясь лишь перекусом в виде бутерброда и пары глотков чая из термоса. Но Модель оказался хозяином предупредительным и не позволил себе начинать совещание, когда командующий и его адъютант голодны. А что значит для настоящего шваба хорошая трапеза! — Хоть с голоду не умрёт армия, — кивнул Роммель. Он смотрел на медленно заходящее октябрьское солнце, задумчиво теребя густую трёхцветную бахрому клетчатого шарфа. — Слушай, Герман, а ведь отсюда не так далеко до госпиталя, где Гертруда работает… На том же, заново заправленном мотоцикле они домчались до госпиталя в четверть часа. Эрвин пружинисто, словно близость дочери вдохнула в него юные силы, соскочил на землю. Раненые и медсёстры горячо приветствовали его, когда он вошёл стремительным шагом. Поздоровался в ответ, улыбаясь, крепко пожал множество протянутых солдатских и женских рук — и рассмеялся от счастья, когда светловолосая девушка с такими же, как у него, сияющими серо-голубыми глазами кинулась ему навстречу. Обнимая своего первого Лисёнка, чувствуя на щеке тёплые девичьи слёзы, Эрвин ловил тихий-тихий, одному ему слышный шёпот: "Папа… Наконец-то ты вернулся… С тобой легче… Как рана? Уже не мучит?" — и наслаждался этими мгновениями. В грудь толкалось страшное чувство, что он мог не вернуться вообще — но разве сейчас это важно? Не надо в кратком счастье настоящего думать об ужасном, которое могло свершиться — и всё-таки не свершилось. Война — это ещё не смерть.
