Глава 6. "Друзья мои, прекрасен наш союз!.."
25 декабря 2022 г., 22:00
Примечания:
Пусть с маленьким опозданием, но выкладываю эту главу ко дню рождения Манфреда Роммеля — 24 декабря ^.^
16 октября 1944 года, около 11 часов утра. Ставка генерала Эйзенхауэра.
— Что значит "немцы оставили Ахен", Кортни? Вы уверены в этом? — изумился главнокомандующий силами союзников в Европе Дуайт Эйзенхауэр, когда генерал Кортни Ходжес, командующий 1-й группой армий и ныне ведший осаду Ахена войсками генерал-майора Лиланда Хоббса, по телефону доложил о внезапной и крайне подозрительной смене обстановки. — Уверен, сэр. Я не из тех, кто обходится без проверки, — ответил пожилой генерал. — Хоббс божится, что разведка доложила точно. Весь вечер огрызались как про́клятые, ночью затихарились, а утром — фью! Улицы пусты, только тела наших лежат, которые забрать не успели… Вроде бы и хорошо, что взять без боя теперь можно, а такое чувство, будто в немецкой половине города — склеп египетский. Мумий только не видать. Лиланд и сверху смотрел, рискнул под зенитки сунуться — пусто! Ни солдат, ни техники — подбитую и ту почти всю оттащили. Неуютно. Вот бери голыми руками, а брать-то и не хочется… Уж лучше бы по-прежнему дрались, как звери — хоть привычно. Ворота настежь, а ты сиди и думай, какая пакость тебя за этими воротами ждёт. — Да, явная провокация, — задумался Эйзенхауэр. В трубке засопели: понятно, мол, и так. — Говорят, Роммель вернулся, да ещё с повышением до командующего Западным фронтом. Не у вас эта лисица сейчас? Чем безопасно в штабе сидеть, любит по передовой шататься… Вряд ли он поумнел даже на такой высокой должности. — Уж не знаю, поумнел он или нет, — хмуро отозвался Ходжес, — и справедливо ли вообще подобное суждение о полководце поистине талантливом, ценящем сведения с личной рекогносцировки… Впрочем, это не моё дело, сэр. Но слышно, что Роммель действительно в Ахене. — Хорошо бы его цап-царап — и в плен взять, раз напрашивается… — мечтательно сказал Эйзенхауэр. Он, конечно, втайне сознавал, что честь пленения Пустынного Лиса (если таковое вообще произойдёт, а то ведь и застрелиться немец может: они все гордецы) гораздо больше принадлежит Бернарду Монтгомери, триумфатору Аламейна, внесшему огромный вклад и в нормандский успех — в том числе непреклонным настоянием существенно увеличить силы десанта. Но у Монти был один недостаток: родившись британцем, Монти служил британской короне, а не президенту Штатов. Эйзенхауэр же, как истинный патриот Америки, желал большей славы своей стране, а не стране подчинённого. Америка должна править бал! — Вы же сами знаете, сэр: Лиса Пустыни ловить — "всё равно что ловить предрассветный туман долин", — поэтично отозвался Ходжес, и можно было догадаться, что он пожал плечами. — Скажите лучше, какова стратегия? Ждать? — Ждите, — согласился главнокомандующий. — Знаем мы эти лисьи трюки: сделать вид, что отступаешь, заманить — а потом из засады снарядом в лоб! Право, Роммель не оригинален. Думает, мы заглотим наживку, на которую он англичан ещё в сорок первом ловил! Дудки, поддаваться не станем. Подождём, помурыжим его, доведём самого до контратаки — и вот тогда-то покажем, что зря он недооценил наш ум! Два снаряда в одну воронку не падают, и на чужие грабли американская армия не наступит. Элементарной ловушке — элементарные контрмеры, Кортни. В конце концов, именно так под Эль-Аламейном Монтгомери и победил — чем мы хуже? — Вы правы, сэр, — произнёс Ходжес. — Пусть враг теряет солдат и остатки танков, а не мы. Я съезжу с Хоббсом на разведку к ахенским лесам, последую примеру Роммеля. Гляну, где там можно было технику спрятать. — Только осторожней, Кортни, ради бога, — обеспокоившись, напутствовал его Эйзенхауэр. — Я, конечно же, понимаю пользу личной рекогносцировки, но вдруг вам не так повезёт, как этому немецкому безумцу? Вдруг шальная пуля, или вообще — подумайте, что с армией будет! — вдруг вас обоих схватят? Не лучше ли оставить разведчикам их работу? — Я ничуть не сомневаюсь в их профессионализме, сэр, — немного сварливо ответил Ходжес, — но мы, несмотря на все усилия разведки, продолжаем топтаться перед этой чёртовой крепостью! Вы же сами, что ни день, меня дёргаете: взят ли Ахен? Наши с Хоббсом наблюдения, может, не больше пользы принесут, но и вряд ли меньше. Под пули мы не собираемся соваться, а если попытаются схватить, — что ж, наш "виллис" даст фору мотоциклу. И автоматы на крайний случай имеются. — Всё равно лучше бы этого не делать, — продолжил тревожиться Эйзенхауэр, но убеждать дальше не стал: истинный американец, Ходжес был иногда вспыльчив, и ругаться с другом-соотечественником главнокомандующий не хотел. Это с представителями союзных наций можно (с французами, русскими, даже с англичанами, хоть последнее и нежелательно), а сыны Америки должны быть дружными! Поэтому он пожелал Ходжесу удачи и попрощался. А потом, бурча себе под нос мотивчик популярной американской песенки "Янки Дудл", позвонил в штаб 21-й британской группы армий. Несмотря на тихое недовольство рискованным шагом Ходжеса, настроение Эйзенхауэра было приподнятым: не поддался на уловку врага! Главнокомандующему захотелось банально похвастаться тактическим благоразумием перед тем, у кого он сполна перенял это похвальное качество. Монтгомери, пусть не американец, оставался для Эйзенхауэра немалым авторитетом. И советчиком, пусть честолюбивый Эйзенхауэр не освещал публично количество его мудрых советов. Только самые важные, когда об авторстве уже не умолчишь. Война ведь идёт за общее благо — так какая разница, англичанину или американцу пришла в голову та или иная хорошая идея? Монтгомери всё равно свою законную долю славы не оспаривал: ближе к концу июля он отчего-то погрустнел, стал тихим и даже воевал не так рьяно, как раньше. Почему? Может, устал, или так на него подействовало декабрьское смещение с поста главнокомандующего… А то, что эта обида Монти, если она была, только с середины июля проявилась, — чёрт его знает, какова причина! — Алло! Айк? Какие новости? Благополучно ли всё в датском королевстве? — донёсся из трубки неожиданно бодрый голос Бернарда Монтгомери, словно к тому вдруг приехал старый друг и предложил сыграть партию-другую в любимые шахматы. — Здравствуйте, Бернард. Вы что-то повеселели, прямо не узнать, — удивлённо отозвался Эйзенхауэр, даже засомневавшийся, с тем ли он говорит. — За коллегу радуюсь, Айк: хоть у кого-то карьера в нужном направлении движется! — усмехнулся Монтгомери, заставив Эйзенхауэра потеряться в догадках, о каком таком коллеге идёт речь. — Рассказывайте, что там у вас? — Да вот Роммель под Ахеном попытался нам ловушку подстроить, — охотно забыв о странности слов и поведения собеседника, принялся объяснять Эйзенхауэр, довольный собой. — Представьте, неожиданно этим утром оставил город! Вообще! Полностью! Как будто мы круглые идиоты и не вспомним, что это его излюбленный приём — вызвав на атаку, встретить какой-то пакостью! — Говорите, оставил город? — вдруг посерьёзнев, переспросил Бернард. — Странно… На ловушку и впрямь похоже, но он не может не понимать, что, раз потеряв Ахен, он его уже не вернёт. — Правильно! — подхватил не понявший его тревоги Эйзенхауэр. — Поэтому он и готовит нам внутри ловчую яму, чтобы мы сдуру в неё прыгнули! Приманка-то аппетитная, спору нет, да только капкан давно уже разгаданный. Вот пусть теперь и ждёт у моря погоды, когда мы его атаковать снова будем… — Он ждёт. Но не вашей атаки. И не ловчую яму роет, — вдруг резко произнёс Монтгомери. Голос его зазвучал с прежней силой, как будто британский фельдмаршал сейчас не беседовал с главнокомандующим, а приказывал в разгар напряжённого сражения. — Роммель хочет, чтобы вы приостановили наступление и дали ему самому пространство для маневра. Ему удалось ошеломить вас — голову даю на отсечение, что это первая часть плана контратаки. Не ведитесь, Айк. Занимайте Ахен, пока Роммель предоставляет шанс. Второго приглашения не будет — как не будет у Роммеля и возможности оправиться, если он потеряет город. — Монти, что с вами такое?— удивился Эйзенхауэр, — Что вы нам советуете? Это же Роммель! Ясно как божий день, что он опять решил прибегнуть к своему трюку, который вы разгадали и который вслед за вами разгадываю я! — Как будто он не знает, что вы это поймёте, — сурово отчеканил Монтгомери. — Лис Пустыни за дурака вас вовсе не держит, уж поверьте. Не считайте и вы его глупцом. По-вашему, он настолько наивен, что вознамерился поймать вас на фокусе трёхлетней давности? Заклинаю, Айк: воспользуйтесь его "гостеприимством", или Роммель сам ударит и обратит в ничто наши усилия последних трёх месяцев. Он способен на это, Айк. Он способен с безумной отвагой пойти на всё, что только кажется нам безумством. Он вернулся отдохнувший и наверняка очень разозлившийся от тыловых бомбёжек. Я верю в наши силы, Айк, но Роммеля я чувствую. — Да полно, полно вам морализировать, друг мой. Вы редкостный параноик, — сказал Эйзенхауэр, словно от мухи отмахнулся с ленью и досадой. И покровительственно добавил с непроизвольно вырвавшейся ноткой резкости: — Я не хуже вас знаю весь арсенал повадок нашего хвалёного Лиса-без-Пустыни. Атаковать, когда у врага сил чуть не впятеро больше — даже Роммель на такое не способен! Сами же помните, как в Африке он вечно вызывал танки Окинлека и Уэйвела на свои орудия! Роммель, конечно, подрастерял свою удачу, но всё-таки не совсем самоубийца — логично, что в нынешней ситуации он готовит нам именно оборонную ловушку. Да и вообще, оставьте мне решать судьбу всего наступления, Монти, это не ваша компетенция. Кто из нас главнокомандующий силами союзников? Бернард вздрогнул, как от удара хлыстом. До декабря сорок третьего он сам занимал эту должность — и то, что ему без вины вдруг предпочли американца, до сих пор задевало прославленного британского фельдмаршала. Политика! Звёздному флагу захотелось больше славы, чем тот успел заслужить в наземных боях. В Нормандии, к примеру: на пляже "Омаха" наступление союзничков позорно захлебнулось под немецкими пулемётами, и Брэдли даже был готов прекратить высадку на этом участке (тогда как англичане свою задачу выполнили на всех фронтах)! А особенно — саркастично усмехнулся Монтгомери — отличились союзнички в самом начале сорок третьего, в Африке, с треском проиграв Роммелю в Кассеринском ущелье. Лис-без-Пустыни! Да пока этот Лис был в силе, пока не разбил его Бернард под Эль-Аламейном, янки и сунуться в Сахару не смели! Политика… Ради общего дела можно смириться. Но когда друг-американец сначала бахвалится, а затем, получив разумную критику и честный совет, сам же и затыкает тебе глотку, напоминая, что ты — всего лишь подчинённый! Что твоё дело — просто выполнять приказы! Трудней всего была та первая, решающая эль-аламейнская победа — когда сам Монтгомери, восхищаясь гением противника, невольно страшился дерзости своей затеи: заставить, впервые именно заставить Эрвина Роммеля отступать! "Непобежденные не все непобедимы", — говорит Корнель. Но всё же было чуть-чуть страшно… И (в чём Бернард даже себе не признавался) совсем капельку грустно прерывать этот блестящий, бешеный напор последнего рыцаря Европы… А потом было как никогда сладко с восторгом говорить себе: "Свершилось! Полно, правда ли это? Впервые Лис Пустыни повержен — повержен мною!". Он, Монтгомери, смог прочувствовать знаменитого Роммеля — героя, чудо-богатыря, колдуна, как сказал бы Суворов (лучший из военачальников Нового времени или как минимум наравне с Наполеоном, не в обиду родной Англии будь сказано). И вот это-то прочувствование нужно было в сражениях с Лисом Пустыни. Хотя бы предполагать, воображать, какая совершенно невообразимая ловушка ждёт тебя на этот раз. Того, кто воюет, руководствуясь сердцем, иначе не одолеешь. Но его, Монти Аламейнского, не захотели слушать. То, что ему подсказывала интуиция, сочли паранойей. Его поставили на место. Ну что ж, хорошо: он, Монти Аламейнский — единственный, кто понял не только повадки, но и саму полководческую натуру Лиса — будет своё место помнить. Пусть Роммель, фактически учивший его тактике и стратегии, гуляет на американском фронте! Своих парней Бернард сумеет защитить. А остальное — не его компетенция. Так сказали ему прямо, не щадя. И правильно, правильно: не любит частенько начальство, когда подчинённые пытаются его жизни учить. Особенно когда начальство это американское, а ты не удостоился "чести" родиться янки. "Кто из нас главнокомандующий силами союзников?" — Конечно, вы, сэр, — спокойно ответил Монтгомери. Довольный Эйзенхауэр быстро попрощался и положил трубку. Ни прохладцы в голосе Бернарда, ни того, что официальное "сэр" мало походило на дружеское "Айк", он не заметил.***
— Г-г-генерал Э-эйзенхауэр… — заикаясь, произнёс молодой капитан Аарон Кендли, штабной офицер полковника Ходжеса, когда Эйзенхауэр в приподнятом после сытного обеда настроении снял трубку. Настроение от такого оптимистичного вступления сразу испортилось. Вернее, только начало портиться, как вскоре отчётливо понял главнокомандующий силами союзников. — Здравствуйте, Арри. Что стряслось, где пожар? — ворчливо осведомился Эйзенхауэр. — Право слово, у вас такой голос, как будто немцы со своей горсткой сил Ахен отбили! — Хуже, с-сэр. Хуже, — сдавленно сообщил капитан, и у Эйзенхауэра вмиг создалось странное, дурацкое (как он сам решил) и очень дурное предчувствие, что тут определённо замешан Роммель. — Сэр, ком-мандующий Первой армией генерал Х-ходжес и г-генерал-майор Хоббс… — Что с ними? — встревожился Эйзенхауэр. — Ранены? Опасно? Да что же вы молчите, Аарон?! Неужто оба убиты?! — Простите, сэр. Они… в плену, — справившись наконец с заиканием, доложил несчастный штабист таким тоном, каким священник читает приговорённому последнюю молитву. Командующему показалось, будто ему и вправду перехватили горло петлёй. — Ч-ч… э-э-э… т-то? — каким-то придушенным, заячьим голосом издал он набор звуков, имея в виду один-единственный логичный вопрос: "Что?!". — Вы не поверите, сэр, но их взял в плен сам Роммель. Полчаса назад. Лично, — убито проговорил капитан. — Что-о-о?! — фальцетом взвыл Эйзенхауэр, вцепляясь в трубку. — Что вы несёте, чёрт бы вас побрал?! Если это розыгрыш, вас разжалуют в рядовые за идиотизм! — Это не розыгрыш, клянусь, сэр! — капитан Кендли разве что не плакал, и в голосе его звучал непритворный ужас пополам с отчаянием. — Клянусь, это всё было взаправду, это дьявол, а не человек! Он сумасшедший, он просто самоубийца, но это всё было, сэр!! — Как это случилось?! — напустился на него Эйзенхауэр. — Как произошло так, чёрт раздери, что вам теперь в каждом проклятом немце Роммель мерещится?! — Да не примерещился он нам, сэр! — нервы у бедняги штабиста не выдержали, и он разрыдался. Что бы там ни стряслось, это явно было шокирующим, если довело офицера-кадровика до настоящей истерики. — Он явился к нам… — Является чёрт из преисподней! Дальше! — …В клетчатом шарфе, как на фотографиях из Африки, в тех самых очках… — Да каких ещё очках?! — Господин генерал, из тех, кто его сегодня видел, двое парней у него в плену в Африке побывали после Кассерина! Он в госпиталь заходил, где они лежали, — говорят, голос и вправду роммелевский! И таращатся, будто восставшего из мёртвых увидели… Как мы поверить не могли?! Сэр, мы виноваты, но тогда все остолбенели! Примчался прямо в расположение наших частей… — Боже… Либо я сплю — ай! — это относилось к сильному щипку, которым сам себя наградил Эйзенхауэр, — либо у кого-то из нас бред в тяжелейшей форме, либо Роммель действительно безумец… В мозг толкнулось ядовитое, мучительное, противное разуму и воле осознание, что перепуганный офицер не врёт. Что катастрофа случилась не в последнюю очередь из-за его, эйзенхауэровского, решения не предпринимать немедленной атаки и ждать действий Лиса Пустыни. Ловушка, ловушка… Вот она, ловушка-то! Не оборонной, а наступательной оказалась! Но это же просто вопиющая наглость, идея самоубийцы! Кто мог подумать, что Роммель, ответственный за целый фронт, осмелится лично пойти в атаку?! Даже не атаку, а самый настоящий рейд! Пиратский, рискованнейший, дерзкий до невообразимости! Кто хотя бы приблизительно мог предположить?! Кто-кто… Монтгомери, например. Эйзенхауэру стало паршиво. И чуть-чуть стыдно, но он не дал этому спасительному чувству развиться. Американец не должен испытывать стыд перед представителем иной державы — даже если неправ. Особенно если неправ. Нельзя своим смущением кидать тень на мощь и величие собственной страны. Тактическими и стратегическими ошибками, по правде говоря, тоже не надо бы этого делать… Но гордость не позволяла Эйзенхауэру признать, что его честно пытались спасти от посадки в лужу, а он, бравируя своей властью, не послушал доброго совета и ляпнулся носом в грязь. — Рассказывайте по порядку, с подробностями, Кендли, — слабым голосом велел он, нащупывая в кармане брюк почти полную фляжку с бренди. По-хорошему следовало бы немедленно передать ахенским частям приказ не верить немецкому торжеству или, по крайней мере, не падать духом и стойко обороняться — ведь после такого трюка Роммель контратаковал бы стопроцентно (предварительно позаботившись, чтобы о пленении сразу обоих генералов узнали американцы). Но новость была такой дикой, что Эйзенхауэр предпочёл сперва услышать о самоубийственно-гениальной вылазке немецкого фельдмаршала. — Сэр, они заявились всего на двух мотоциклах…***
…Вообще-то, кроме двух мотоциклов BMW, в операции участвовало ещё с десяток таких же мотоциклов, четыре трофейных танка "Шерман" и ризеншнауцер. Но это были мелочи. — Любишь ты всё-таки головой рисковать, Эрвин, — озабоченно говорил Герман. Этим прохладным, но не сырым утром он, само собой, отправился с другом — и, как всегда, в заботе о нём не задумывался, что сам подвергается ничуть не меньшей опасности. — Я окружён занудами, — посетовал на это Роммель, залезая в коляску альдингерова мотоцикла с карабином "маузер" в обнимку и со "шмайссером" на плечах. Большая чёрная, как и все ризеншнауцеры, маршальская собака по кличке Эльбо вскочила вслед за хозяином, устроившись у его ног. Долгие недели разлуки с ним она коротала во фронтовом госпитале, у Гертруды, попросившей отца на время оставить собаку ей. Уживчивая Эльбо была в хороших отношениях и с дочерью любимого хозяина, и с невольными квартирантами госпиталя — но лишь самого Эрвина боготворила и очень скучала, пока он выздоравливал в Герлингене. Конечно, она не знала, что в предыдущие тихие и страшные сутки хозяин мог уйти навечно — и вовсе не рана была бы тому виной… Вчера вечером верная собака бурно обрадовалась, нежданно-негаданно почуяв своего любимого человека — и, только успел Роммель мягко разомкнуть объятия плачущей от счастья дочери, как на него тараном налетел ликующе-лающий чёрный мохнатый вихрь и повалил, мордой и лапами с разгону пихнув в живот. От такого привета у Эрвина чуть не вышибло дух, что он и попытался втолковать ризеншнауцеру, кряхтя и не без помощи Германа и Гертруды приняв сидячее положение, — но псу было всё нипочём. Добился маршал только того, что Эльбо лизнула его в подбородок и тщательно умыла шершавым языком щёки, прежде чем Гертруда ласковым словом и крепким схватыванием за ошейник угомонила собаку. Но уж теперь Эльбо ни за что не желала разлучаться с хозяином, из-за чего в данный момент ехала вместе с ним. Будучи зверем умным, она бы не залаяла, когда надо соблюдать тишину: такое простительно лишь юным щенкам (которых потому и не берут на ответственное дело), но никак не взрослой тренированной собаке. На рядом стоящем мотоцикле расположились другие адъютанты Пустынного Лиса: обер-лейтенант Хайнц Вернер Шмидт и гауптман Хельмут Ланг (чья отвага отчаяния в тот злосчастный, кровавый вечер 17 июля спасла Роммелю жизнь). Они прибыли уже утром. Фельдмаршал, вспомнив о них, обнаружил Ланга там же, куда и пристроил его после своего ранения, — в штабе Моделя. Юный Шмидт, тоже служивший в составе группы армий "Б" и тоже на британском направлении, успешно командовал мотострелковой ротой, куда по доброй воле, заскучав за горой штабных бумаг, вернулся из ближайшего окружения Роммеля ещё в Африке. Эрвин, которому от обилия писем и карт самому порой хотелось застрелиться, на молодого лейтенанта не обиделся — и более того, ощущал вину, что сдёргивает его с полюбившегося места службы для штабной рутины. В далёком восемнадцатом году сам будущий Лис Пустыни был переведён из Вюртембергского горнострелкового батальона в полковой штаб — и это означало продвижение по службе, но молодой шваб скорее согласился бы отказаться от такой чести и от полученного вскоре капитанского звания, нежели расставаться со своими мужественными егерями, которых привёл по ослепительным снегам Карпат к блистательной победе… Да, Эрвин знал, что должен был чувствовать Шмидт. Но никому и никогда не признался бы маршал, что всё же заставило его позвать и Шмидта тоже: юный обер-лейтенант чертами лица неуловимо напоминал ему Манфреда. Сбоку выстроились четыре трофейных "Шермана", на которых чёрные тевтонские кресты были спешно перерисованы обратно в американские эмблемы. Вблизи танки распространяли довольно заметный запах свежей краски, но сохла она быстро. Да Роммель и не собирался подпускать пехоту янки на расстояние броска гранаты, для чего прихватил с собой два десятка автоматчиков. Те расположились по двое в мотоциклетных колясках. — Вперёд! — скомандовал Лис, и рейдерская группа затарахтела на восток к американским позициям. Время близилось к полудню, и белёсые, бездождевые облака уже поднялись. Высоко в небе, помня о метких германских "восемь-восемь", с гудением проплыла на юго-запад эскадрилья "ланкастеров". Шли они, судя по направлению, аккурат на Штутгарт или Ульм. Эрвин явственно скрипнул зубами. При виде орды вражеских бомбардировщиков, летящих так безнаказанно и нагло, временный пацифизм маршала стремительно уходил в минус. — Вон они, орлы неощипанные, — заметил кто-то из едущих позади автоматчиков, когда впереди-слева, в редком полуоблетевшем подлеске, показались чужие танки. Машины стояли спокойно: экипажи явно не подозревали, что при нынешней расстановке сил немецким бойцам хватит дерзости атаковать. Да ещё так открыто, вольным рейдом… Да ещё во главе с тем, кого Эйзенхауэр столь презрительно назвал "Лисом-без-Пустыни"! С пустыней или без, а хитрость, юношеское бесстрашие и чисто корсарский авантюризм Роммеля никуда не исчезли. Мудрый Монти это понимал, в отличие от коллеги-американца. И, как при Аустерлице у русских с австрийцами, проблема у союзников была одна: тот, кто более остальных (а вернее, единственный) познал гениального противника, не обладал всей полнотой власти. — Рота, — определил Эрвин, пересчитав вражеские машины. — Нас четверо против одиннадцати, численное преимущество уже за нами. Автоматчикам спрятаться за танки! Мотоциклы тут же скользнули вправо, за броню тяжёлых стальных коробок, готовые по маршальскому знаку развернуться в цепь. Роммель взглянул в бинокль: янки-танкисты, со своей обычной беспечностью не ожидая ложки дёгтя, вылезли из машин и перекусывали в тишине и покое. Одним словом, нарывались! Повинуясь тихой команде Лиса "Пли!", разом ударили германские башенные стрелки. Американцы, обманувшись видом своих эмблем и не учуяв запаха краски (словно решив помогать Эрвину, ветер дул на него), доверчиво подпустили противника на прицельный залп. Два бронебойных снаряда сорвали башни у вражеских "Шерманов", два зажигательных заставили другие две жертвы запылать, с убойного расстояния угодив сквозь броню в топливные баки. Всполошившись, янки вскочили, суматошно кинулись кто к машинам, кто — зачем-то — с пистолетом на немецкие стальные громадины… Вылетев из-за танков, германские мотоциклисты цепью ринулись на ошалевших врагов, а сидевшие в колясках автоматчики открыли шквальный огонь. Какие-то танкисты чудом успели запрыгнуть вчетвером в первый попавшийся "Шерман" и даже начали заводить его — но один немецкий наводчик оказался глазастым, и осколочно-фугасный снаряд похоронил всех четверых. Эрвин и адъютанты держались у одного из своих танков, в стороне от творившегося бедлама. Эрвин — потому что действо интересовало его лишь как зрелище, и ему даже было немного скучно. Он стискивал карабин, оглядываясь, словно тигр в поисках достойной добычи. Герман, Хельмут и Хайнц просто были рады, что их бедовый фельдмаршал пока не имеет намерения схлопотать от янки шальную пистолетную пулю. Едва ли через пять минут всё было кончено. Отряду Роммеля достались в добычу три неподбитых танка и два, которые ещё можно отремонтировать. А также восемь котелков с кашей, даже не успевшей остыть, и целый ворох трофейных пистолетов. — Хорошо, что я сказал парням взять на борт мехводов из других экипажей, — хмыкнул Пустынный Лис, кивая Альдингеру на ликующих танкистов, уже залезающих в люки целых "Шерманов" и цепляющих тросами подбитые. — Минус рота у американцев, плюс пятёрка машин у нас! — Я тоже люблю математику, — усмехнулся пожилой капитан. — Ну что, Эрвин, обратно, или продолжим искушать Фортуну? — Сперва поедим, а там видно будет, — постановил маршал и сунул нос в один из котелков, которые солдаты ради приличия (и чтобы аппетит не испортился — цинично, но на войне как на войне) отнесли подальше от павших. — О, пшёнка! Отлич… Эльбо, а ты куда? Тебя разве не кормили? Брось! Да не так брось… — Герр фельдмаршал, у нас ещё целых семь котелков, — позвал один из танкистов, с трудом, как и его товарищи, сдерживая смех. — Везёт… тому, кто везёт, — вздохнул Эрвин, наблюдая, как пёс с аппетитом уминает кашу из отвоёванного поваленного котелка. И отстранил заботливо протянутую руку: — Не надо, подкрепляйтесь сами. Собственных бойцов я объедать не буду. — И мы до штаба подождём, — согласился запасливый Альдингер и зашуршал обёрткой маленькой шоколадки, которую по-братски, не чинясь, адъютанты с Лисом тут же поделили на четверых. Где-то в полуденной тиши затарахтел легковой автомобиль. Танкисты, автоматчики и мотоциклисты насторожились, Роммель взялся за бинокль. — Вон там. Остановился, — прищурившись, указал на восток обер-лейтенант Шмидт, самый младший из офицеров, по благоволению судьбы ещё не испортивший зрение даже за штабными бумагами. — Далеко, — оценив расстояние, произнёс Герман. — Ни снарядом, ни пулей не подбить. Сделаем вид, что мы тут ни при чём? — Сидим, никого не трогаем… некого уже, — улыбнулся Ланг и в жесте "мол, что тут поделаешь" развёл руками. Его очень забавляло, что сейчас их отряд фактически в гостях у американцев, а те и не подозревают такой дерзости. — У них тоже есть бинокли. Это раз, — как-то задумчиво-каверзно заметил Эрвин, не отрываясь от цейсовских окуляров. — В данный момент на нас смотрят и явно не понимают происходящего. Это два. А три — на обоих пассажирах генеральские фуражки. И топлива у нас в мотоциклетных баках, кажется, ещё хватает… Адъютанты переглянулись, повнимательнее приникли к собственным биноклям — и, поколебавшись, кивнули. Казалось невероятным, но добыча была явно настоящая. Неужто сами Ходжес и Хоббс?! Рискованно, но грех отказываться: про рейд на свои позиции янки всяко ещё прослышать не могли, про то, что в этом участвует сам Роммель — тем более. Не маскарад, определённо не маскарад. Вон как переглядываются непонимающе… Надо брать быка за рога. — Оттаскивайте трофеи в тыл! — звенящим от охотничьего азарта голосом приказал маршал танкистам. — Вы, — это относилось к мотоциклистам с автоматчиками, — стойте здесь и прикрывайте наш отход. Герман, Хельмут, Хайнц — в погоню! И первый бросился к мотоциклу. Взревели моторы, и два BMW, словно пара гончих, рванулись к добыче. Альдингер и Шмидт, пригнувшись к рулям, сосредоточенно смотрели то на путь, то на добычу — чтобы успеть вильнуть в сторону, когда американцы схватятся за оружие. Пустынный Лис и Ланг, стиснув карабины, приготовились стрелять по колёсам. Первыми выстрелами промахнулись: как назло, именно в эту секунду "виллис" развернулся, и пули, едва не чиркнув по шинам, под углом вошли в землю. Пассажирами и вправду были генералы Ходжес и Хоббс — и, что таить, они дрогнули в первый момент, поняв, что глаза их не обманывают и что к машине во весь опор мчатся недружелюбно настроенные люди в шинелях цвета фельдграу и в высоких фуражках. Немцы посреди американских позиций — немыслимо! И немцев к тому же было очень мало: всего-то четыре человека! Но с автоматами и карабинами эта кучка была вполне могучей и ныне явно намеревалась захватить американских генералов в плен. Вокруг не было ни души (ибо увиденная в бинокли танковая рота, кажется, уже стала немецкой), риск был вполне реальным — и поэтому Ходжес, мысленно кляня себя за пренебрежение эйзенхауэровой просьбой, крикнул шофёру давать по газам. Чёрт возьми! Лихорадочно схватив автоматы, разозлённые и даже немного испуганные генералы пальнули в ответ по увернувшимся мотоциклам. Попади пуля в топливный бак, со стопроцентной вероятностью равно вспыхнули бы что "виллис", что BMW. У первого преимуществом было то, что Роммель намеревался взять пленников живьём, поэтому по корпусу он и Ланг не стреляли. Мотоциклы же, и так по размеру меньше автомобиля, под умелым управлением Шмидта и Альдингера были весьма юркими целями. Погоня набирала обороты. По полю, по дороге — BMW висели на хвосте у "виллиса", углублявшегося в американские позиции. Это не было заманиванием в ловушку: Ходжес и Хоббс нешуточно разволновались, а своих частей (дьявол, то пусто, то густо!) именно сейчас по сторонам было не видать. Где они, пехотные, танковые роты?! Командующих вот-вот схватят! Похоже, безумное везение Роммеля распространялось только на Роммеля. Чёрт! Промахнувшись вновь, Хоббс крепким словцом помянул немецкого фельдмаршала. Как будто тот лично понуждал его, Лиланда Хоббса, именно сегодня последовать самоубийственному примеру! Старший летами и должностью и потому более сдержанный, Ходжес своих эмоций не выдавал. Но и ему самообладание изменило, когда он, ещё раз приложив к глазам бинокль, лучше вгляделся в преследователя, в азарте вырвавшегося футов на десять вперёд. — Лиланд, смотрите! Смотрите! — Это ещё что за маскарад… — пробормотал Хоббс, в свою очередь лицезрея чёткий контур английских защитных очков, которые только один человек во всём мире носил в комплекте с высокой немецкой фуражкой. Генералы переглянулись, читая один в глазах другого сходную мысль. — Уворачивайтесь как можно дольше, Бейтон! — крикнул Ходжес водителю. — Заманим их! Вон уже наши бегут! — Сцапаем его прямо в нашем штабе! — поддержал Хоббс, опуская автомат. — Чёрт побери, я верю, что это Роммель! Только он и способен внаглую заявиться к нам даже без маскировки, рассчитывая чисто на шок, но сегодня он просчитался! Лис Пустыни, заметив, что ответная стрельба прекратилась, понял их стратегию. Любой на его месте повернул бы обратно, пока ещё существовала возможность оторваться. Но Роммель был не таков: упорный в такой же степени, как и отважный, он намеревался схватить добычу и ретироваться невредимым победителем. Поэтому он спокойно перезарядил карабин, прижал приклад к щеке, прицелился — и всеми пятью пулями подряд с хладнокровием бывалого охотника пробил заднюю правую шину автомобиля. "Виллис", подпрыгнув, точно подстреленный зверь, по инерции попытался бежать на трёх колёсах, — но три пули от Хельмута, всаженные в левую заднюю шину, мигом утихомирили машину. Хоббс и Ходжес с проклятиями вновь открыли огонь: взорвать так взорвать, сам напросился! Мотоциклы вновь вильнули, и американские пули опять ушли "в молоко". Но оставаться в сёдлах и колясках, когда враг с удобством стреляет из неподвижной позиции, опасно — поэтому Лис, адъютанты и Эльбо шустро спрыгнули на землю. Собака, зная, что лапами и зубами ничего против свинца не сделает, благоразумно не совалась вперёд хозяина. А тот, отбросив карабин, схватил "шмайссер" и перебежками ринулся к автомобилю. Альдингер держался рядом с другом, Шмидт и Ланг — метров на пять левее. — Поторопите помощь, Бейтон, мы их задержим, — велел Ходжес шофёру, видя, что дело принимает дурной оборот. Приказ такой был вызван тем, что пехота в круглых касках, доселе бежавшая навстречу, встала: заметив, что немцев только четверо, солдаты сочли причиной остановки автомобиля желание своих офицеров принять бой. Водитель, секунду помедлив — как бросишь генералов? — кинулся навстречу пехотинцам и затанцевал, вопя и размахивая руками. Бойцы, почувствовав свою ошибку, бегом рванулись к месту перестрелки, но открывать огонь, понятно, не смели. Ходжес и Хоббс выскочили из "виллиса". Стреляя с колена, они попытались ударить противника по ногам — но все пятеро атакующих, включая пса, вовремя бросились ничком. Ходжес как раз подумал, что немцы и свои находятся от них на равном расстоянии примерно в двести футов, и задался вопросом, плюсов тут больше или минусов, — но вдруг меткая пуля юного Шмидта пронизала ему правое предплечье двумя дюймами пониже локтя. Рука пожилого генерала занемела. Он, не теряя присутствия духа, прицелился с левой, — но очередь из автомата Ланга выбила у него оружие, а одна пуля ударила под ключицу. Хоббс, в отчаянии оглянувшись на слишком медленно подбегающих солдат, со злостью передёрнул затвор и навёл дуло в грудь Эрвина, летящего, как на крыльях, — но Альдингер успел предупредить роковую очередь: его пуля перебила Хоббсу кость голени, и тот, застонав, потерял равновесие и повалился набок. Но ещё сделал попытку достать врага и даже смог вскользь обжечь Роммелю правое бедро, прежде чем маршал в ответ прострелил ему запястье. Шофёр, отважно попытавшийся защитить раненых генералов и стрелявший из табельного пистолета, упал с пулей в плече, после того как решил, что целиться в Альдингера на глазах у Роммеля — это хорошая идея. Янки-пехотинцы заорали и уже приготовились изрешетить горстку авантюрных германцев изо всех винтовок, как вдруг Пустынный Лис отшвырнул "шмайссер" и, раскинув руки, гаркнул на английском языке: — СТОЯТЬ!!! Громовой голос фельмаршала перекрыл вопли американцев. Янки притихли, сгрудились, настороженно и не без некоторого страха взирая на его невысокую фигуру, открытую пулям и штыкам. А Эрвин махнул адъютантам, чтобы те оглушили без пяти минут пленных, — и, выхватив из-за пояса тонкий чёрный с серебряным навершием жезл, напоминающий не очень длинную изящную тросточку, решительно зашагал прямо к вражеской пехоте. Альдингер, провожая его полным тревоги взглядом, воздержался всё же от того, чтобы броситься вслед. Он знал: если Эрвин импровизирует, пытаться помочь не надо — только помешаешь, испортишь эффект. А эффект явно уже был почти достигнут, судя по шокированному перешёптыванию янки. Узнали. Ещё бы! И, мог поспорить Лис Пустыни, только субординация удерживала толпу вояк от того, чтобы не начать невежливо тыкать пальцами на его знаменитую фуражку. Вернее, на её стеклянное украшение. Роммель шагал к американцам с самым мрачным лицом, какое был способен сделать, когда не злился по-настоящему. Янки попятились. — Вы на кого оружие поднимаете, а? — негромко спросил маршал, остановившись в двадцати шагах от них и на манер дубинки постукивая по ладони серебряным набалдашником жезла. — Солдаты, очевидно, вы меня узнаёте. Кто из вас хочет стрелять в Эрвина Роммеля? Стреляйте! У некоторых американских пехотинцев, особо начитанных, эта фраза вызвала странное чувство дежавю. Неудивительно: Эрвин, не мудрствуя лукаво, просто слегка видоизменил полюбившуюся ему бессмертную фразу вернувшегося с Эльбы Наполеона: "Солдаты Пятого полка!.." Янки, не в силах перебороть восторженный страх, взирали на него. Разумеется, очень у многих была мысль, что вот действительно, пожалуй, надо бы стрелять… только неудобно как-то. Это же сам Роммель, Лис Пустыни, последний рыцарь Европы! И как он оказался здесь — практически один, всего с тремя адъютантами? Тут явно что-то не так… — Голос и вправду Роммеля! — таким громким шёпотом, что его было слышно даже хозяйничавшим у "виллиса" Альдингеру, Шмидту и Лангу, оповестили товарищей два молодых солдата. — Руку, голову на отсечение, парни, это Роммель! Мы его в госпитале видели и слышали, когда в плен при Кассерине попали! — Ого… — слитно выдохнули американцы. — И хоть бы кто-нибудь честь отдал, — спокойно промолвил Лис и нарочито вежливо коснулся жезлом седеющего виска. — Ждите в гости опять. Слушать меня! Под Ахеном вам делать нечего. Генералов ваших я в плен взял — и вас, господа неприятели, отсюда сегодня же выбью. Передайте это по армии… пожалуйста. И, безо всякого опасения повернувшись к ним спиной, пошёл к мотоциклам. Ещё не отошедшие от сюрреалистичности происходящего, янки даже не подумали окликнуть его, ринуться в погоню или взяться за винтовки. И только когда Эрвин был уже в трёх шагах от BMW, куда адъютанты, не теряя времени, подтаскивали бессознательных пленников, молодой капитан Аарон Кендли, оказавшийся в толпе, отмер и закричал: — Генералы! Спасайте их! — и первым, пусть запоздало, кинулся со всех ног на помощь командирам. — Пора давать тягу, — шепнул Роммель Герману, помогая взвалить в коляску бесчувственного Ходжеса и вскакивая туда вместе с Эльбо. На втором мотоцикле с оглушёнными Хоббсом и Бейтоном (оставлять беднягу-водителя на свободе, взяв в плен генералов, было бы попросту жестоко) разместились Хельмут и Хайнц. Перегруженные BMW, взревев, поднялись на дыбы и взяли с места в карьер. Лихо совершив поворот оверштаг едва ли в тридцати шагах от подбегающих орущих янки (те из опасения попасть в своих генералов побоялись стрелять), оба мотоцикла рванулись на запад и скоро исчезли из глаз. Меньше чем через час, дождавшись, когда шокирующая весть разнесётся по армии врага, Эрвин с тридцатью семью танками отбросил американцев от Ахена с востока. И, не теряя времени, двинулся на запад. Дорогу ему расчищала репутация бесстрашного безумца.***
— Похоже, Бернард, вы оказались правы, — севшим голосом произнёс Эйзенхауэр, когда к нему вечером этого же дня вернулась способность держать телефонную трубку, не роняя от нервной дрожи. — Похоже, — едко отметил британский фельдмаршал, наблюдая, как его спаниель по имени Роммель и фокстерьер по кличке Гитлер в очередной раз затеяли возню на полу фургона, оборудованного под передвижную квартиру. Побеждал Роммель, в отместку за покусанное ухо крепко дав Гитлеру лапой по морде и повалив его на обе лопатки. Щенки, что с них взять! — Да… — то ли отвечая, то ли развивая собственную горестную мысль, продолжил американец. Видно, был настолько подавлен ахенской неудачей, что не заметил неприкрытого сарказма в голосе Монтгомери. — Он контратакует, как сам дьявол во плоти! С этим провалом для нас как минимум на четверть года потеряны рурские промышленные области! Я не ожидал, я даже подумать не мог… Что же нам делать, Монти? — Что вам делать? — холодно переспросил Бернард, умевший, подобно слону, помнить любую обиду. В его пронзительно-синих глазах сверкнул огонёк. — Что вам делать на вашем фронте, сэр? Не знаю. Это не моя компетенция — кажется, так вы меня давеча осадили? На своём участке я постараюсь Лиса не пропустить — не ради вас, не ради всего наступления (ведь думать об этом не моя компетенция), а чисто из профессиональной гордости. Но если прикажете, делом — только им, не советом, ведь вы не хуже меня знаете Роммеля — я помогу всегда. Говорите же мне: куда, когда идти? Я исполню — слово хорошего солдата, который всегда выполняет приказы. Жду ваших распоряжений, сэр, и каюсь, что превысил свои полномочия. А выдвигать инициативу и уж тем более думать о последствиях потери рурских областей — с этих пор слуга покорный. "Отныне уст я больше не открою", как говорил Вергилий порядком поумневшему ученику. Кто из нас главнокомандующий силами союзников?
