Пепел

POV Дмитрий Юрьевич Наверное, со стороны я выглядел как не состоявшийся в жизни человек, ведь в метро мне впервые уступили место. Щетина недельной давности, огромные мешки под глазами и взлохмаченные волосы, — ничто из этого не придавало мне шарма. Но на душе у меня на удивление ясно и на горизонте ни одного облачка. Я будто впервые понял себя и пришёл к гармонии со своим внутренним миром. Я понял, почему меня так тянуло к этой мышке Антиповой. Это все её детская невинность, задорность и энергия. Она для меня как батарейка, заряжает меня своей чистой энергией. Глупая, совсем не смыслящая в жизни, но уже возомнившая себя взрослой. Ну когда-то и я таким был, и эта её энергия будто возвращает меня в те времена, и я будто снова чувствую вкус к жизни. Снова свободен от общественного мнения, свободен от навязанных установок и живу в своё удовольствие. Вот только мое физическое желание к ней совершенно возмутительно и не имеет смысла. Может, у меня просто давно не было секса, но я не могу представить себя с другой женщиной. Ни с кем, кроме неё. Поэтому я и принял решение относится к ней как к несмышленому ребенку, а не к вполне осознанной личности, чтобы силой вытравить это запретное желание из своей головы. И это действительно помогало, но когда я увидел, как она снова покидает меня, запрыгнув на этот треклятый байк, который мне уже глаза режет, все стены рухнули, и ладони сами сжались в кулаки. Откуда эта бессмысленная ревность? И почему она снова заставляет меня сидеть в этой дыре и пить до бесчувствия. Дурак, сижу тут в надежде снова встретить её… И вдруг вижу. Правда, совершенно на себя не похожую. С заплаканными красными глазами, потекшей тушью, с растрепанными волосами и совершенно босую. Челюсти сжались до предела, и не контролируемая ярость захлестнула меня бешеным потоком, когда я представил, что могло привести к такому её состоянию. «Если этот мелкий гаденыш что-то с тобой сделал, я изобью его смазливое личико до неузнаваемости», — промелькнуло в голове, и я был согласен с этой мыслью всем своим существом. Однако её грустный взгляд вывел меня из бешенства. Антипова выглядела так, будто повзрослела лет на десять и приняла какое-то очень тяжелое решение, а я смотрел на неё и любовался. В любом состоянии она была прекрасна и чиста, словно ангел, даже в этом грязном баре, увязшем в людских пороках, она была лучиком света. И даже то, что она пила четвертый бокал виски с колой, не делало её грязной. Так хотелось узнать, что скрывают эти глаза. О чем ты думаешь? И что привело тебя именно в этот бар? Я потерял счёт алкоголю, как и она, и вдруг ощутил неприятную тревогу. Как она доберется до дома в таком состоянии? И стоит ли ей вообще в таком виде появляться дома? Я же совершенно не знаю ничего о её родителях, ничего о ней не знаю и тем не менее готов на все, чтобы она еще раз улыбнулась и показала мне язык, как тогда. Я тогда так восхитился этим её жестом, совершенно не подходящим ситуации, но таким уместным. В этом вся Антипова, сплошная противоречивость. Она встала и вдруг сказала очень громко и четко: — Все мужики — козлы, — икнула и села не место, скрестив руки на груди, как будто ожидая, что эту её новость кто-то опровергнет, и заранее подготовив аргументы. Во мне снова проснулась ненависть к этому её молокососу за то, что испортил ей все впечатления о первой любви, и почему-то промелькнула мысль, что если бы это был я, такого бы не случилось. Конечно, не случилось бы, потому что ничего бы между нами не случилось. Ей семнадцать, о чем ты думаешь, старый извращенец? Она вдруг посмотрела на меня своими глубокими карими глазами и встала, приближаясь на шатающихся ногах. Сердце мое пустилось вскачь, и я смотрел на неё, завороженный, и тут она как ударит меня со всего размаху по щеке, что у меня аж искры из глаз посыпались. — Антипова, ты что с дубу рухнула? Кто тебе вообще алкоголь продал? — шикнул я на неё привычным тоном. А в голове лишь её губы, опухшие от недавних поцелуев с тем парнем на байке. — Вы, Дмитрий Юрьевич, типичный представитель мужского рода. Вы козел! С первого года мне все оценки испортили, а я, между прочим, на красный аттестат шла, а из-за этой дурацкой тройки я на все плюнула и начала жить в своё удовольствие. Вот только что мне потом делать? Когда я уже все своё удовольствие проживу? — заикаясь и заплетаясь, сокрушилась она, а затем села рядом, заплакала и положила мне голову на плечо, размазывая свои слюни по моей новой дорогой рубашке. Я вдруг вспомнил первое наше знакомство, когда мне захотелось посмотреть на неё настоящую, а не на эту бездушную маску, которую она почему-то на себя напялила. Я тогда задал ей вопросы, на которые ни один десятиклассник не ответит, и она, краснея и бледнея, стояла там, мыча что-то невразумительное, а потом как воскликнула, что это несправедливо и что это мы не проходили, и глаза у неё таким праведным гневом загорелись, что я, сам того не осознавая, очаровался этим огнём. Сейчас я понимаю, что своим непрофессиональным поведением подпортил ей нервишки. Но тогда я кроме её глаз, горевших тягой к жизни, ничего не замечал. Только после случая в автобусе я вдруг понял, что природа моего влечения немного другого рода. Неправильного и незаконного. — Выше нос, Антипова, я, может, тебе жизнь не поломал, а, наоборот, построил. Ты думаешь у тебя все всегда будет гладко, без сучка, без задоринки? Нужно научиться справляться с любыми трудностями. Подниматься и идти дальше с высунутым языком и улыбкой. А то, что ты хочешь жить себе в удовольствие, никак не противоречит твоим обязанностям. Учишься ты для себя, а не для других, между прочим, чтобы найти себе работу по душе и жить себе в удовольствие до конца дней своих, работая на любимой работе. Делай, что тебе нравится, конечно, если это не противоречит законам, и живи, как хочешь, только думай наперед о своём будущем и о последствиях, — разразился я нравоучительной тирадой о жизни. Если бы я сам в своё время своего совета послушался… Может быть, был бы сейчас счастлив и не сидел бы в дешевом баре, болтая о жизни со своей малолетней непутевой ученицей, в которую ещё и влюбился, как идиот. Влюбился? Впервые промелькнуло это слово в голове, и я обернулся ещё раз, взглянув на её растрепанную макушку, так правильно лежащую на моем плече, и понял. Влюбился. Она вдруг подняла свою голову, посмотрела на меня так мудро и осознанно, будто не выпила бессчетное количество алкоголя, и сказала: — Спасибо, Дмитрий Юрьевич, — отчетливо, трезвым голосом, а затем потянулась ко мне и поцеловала. Невинно чмокнула в щеку, но внутри у меня все перевернулось от этого легкого поцелуя. Я был готов наброситься на неё, как голодный зверь, не евший сутками, но, взглянув в её осознанные глаза и заметив легкий румянец на щеках, остановил себя и откашлялся, принимая строгое выражение лица. — Антипова, ещё раз увижу, что ты в баре алкоголь распиваешь, я тебя полиции сдам, — отчеканил я, представляя, как стряхиваю со стола все одним взмахом руки и укладываю её на нём, целуя нежную кожу шеи, которая у неё особенно чувствительная, как я недавно выяснил, когда она уснула у меня в кабинете, и спускаясь к выпирающим ключицам. Антипова улыбнулась, заплатила за счёт и выбежала из бара, оставляя меня в смутных чувствах. Внутри боролись две стороны. Такой же подросток, живший где-то внутри, убитый мной, измученный, но чудом уцелевший, и тот бесчувственный человек, прожженый жизнью, от которого остался только пепел, в который я превратился.