Пепел

***

Да, я всегда говорила, что возраст не определяет нас как личность и что к восемнадцати годам человек может стать более взрослым и зрелым, чем какой-то тридцатилетний старик. Все ведь зависит от опыта, от жизненных обстоятельств, в конце концов от самого человека и формирования его мировоззрения. Вот только я сама не была зрелой и взрослой. Всю свою жизнь меня мотало из одной крайности в другую, хотелось делать все всем на зло, хотелось плыть против течения и увидеть, что по другую сторону берега, хотелось испробовать все на свете. Вот только я неслась на всей скорости, не боясь разбиться, а потом врезалась в стену из реальности. Мне всегда казалось, что лекомысленность — это моя своебразная фишка, а теперь я даже задумалась, не нужно ли от неё избавляться, ведь она приносит изрядно хлопот. Обычно я, когда допиваюсь до такого состояния, уже ничего не помню на следующий день, но не сегодня. Сегодня мой разум был чист как белый лист и полон воспоминаний о вчерашнем вечере. Тот разговор с Дмитрием Юрьевичем будто снял с моих глаз розовые очки, и я увидела, каково это, быть по-настоящему взрослой, принимать самостоятельные решения, от которых будет зависеть твое будущее, а затем отвечать за них по всей строгости. Я ни разу не задумывалась, кем я хочу стать, чему хочу посвятить всю свою дальнейшую жизнь. Просто хотелось найти какую-нибудь профессию поприбыльнее, чтобы отблагодарить маму за все её усилия и обеспечивать нас самостоятельно. Юрист — вполне подходящая для моих целей специальность, только душа у меня лежит отнюдь не к юриспруденции. Как говорит мама, я человек-хаос, творческая до безобразия, а на творчестве, как всем известно, много не заработаешь. В школу я не пошла, а у мамы был такой редкий выходной, поэтому мы весь день пролежали с ней в одной кровати в обнимку, и я все ей рассказала.Она поплакала вместе со мной и произнесла такие желанные слова: — Зайка, мне все равно, сколько тебе лет, хоть пятьдесят, я в любую трудную секунду буду рядом и поддержу тебя, ты же знаешь. Я тут как зритель, наблюдаю за твоим взрослением, за тем, как ты учишься на своих ошибках, незаметно направляю в правильную сторону, чтобы ошибки не были фатальными, так что рассказывай мне все, что у тебя на душе. Я расплакалась ещё сильней, стыд душил меня своими скользкими лапами, ведь все время я обманывала самого дорогого мне человека, с которым мы прошли через столько трудностей. После того как слез уже не осталось, я со всей серьезностью заявила маме: — Мам, я хочу быть танцовщицей. Это решение у меня вертелось в голове уже давно, но я отгоняла его как назойливую муху, ведь профессия эта совсем не прибыльная и не солидная. Но сейчас меня вдруг осенило, что это самое правильное решение в моей жизни. В детстве мамина подруга пригласила меня к себе в балетную школу и абсолютно бесплатно провела меня на занятие. Вот тогда-то я и влюбилась. Лет до шестнадцати продолжала заниматься балетом, и потом во мне что-то поменялось, и я все бросила и ушла в отрыв. Я дрожащими руками набрала номер Татьяны, маминой подруги, и больно закусила губу до крови.

***

В школу я собиралась в хорошем расположении духа, готовая ко всему на свете. Вот только я недавно поцеловала своего учителя истории, и как после такого смотреть ему в глаза? Наверное, он после этого поцелуя ещё очень долго отмывал свою щеку. Впервые я вблизи разглядывала его лицо, и губы у него были не как у Костика, мягкие и пухлые, а тонкие и шершавые, совсем огрубевшие, прямо как сам историк. Сама не знаю, как из главного злодея всей этой пьесы под названием «Моя жизнь» Сафронов вдруг стал чуть ли ни главным её протагонистом, но мне вдруг захотелось его отблагодарить. Конечно, в пьяном угаре лучше поцелуя я ничего лучше придумать не смогла. А если кто-то вообще это увидел, и теперь его посадят и уволят из-за какой-то глупой школьницы? И что он вообще делал в баре в такое время? Я думала все учителя—это роботы, не имеющие личной жизни, а оказывается, даже наш историк хранит в себе какие-то тайны. В пятницу обычно все ученики ходят с менее кислыми минами, а учителя менее строгие и делают поблажки, этот день недели все ждали с нетерпением, последний день перед выходными, никакой домашней работы, никакой работы — одно удовольствие. Однако что-то неправильное было в этой пятнице. Наверное, потому что на истории я впервые слушала Дмитрия Юрьевича не рассеянно, вполуха и начала подмечать все его тонкости. Например, сегодня он был особенно растрепан, будто всю ночь не спал. Волосы у него были страшно лохматые, глаза заспанными, и он постоянно зевал, прикрывая рот рукой. Но несмотря на все это, Сафронов объяснял свой предмет с небывалым воодушевлением, будто ничего в этом мире нет интереснее, чем история. Он даже умудрялся вставлять уместные шутки в свои совсем не смешные объяснения. И когда он оглядел класс и случайно встретился со мной глазами, своими выцветшими, потухшими голубыми глазами, обрамленными более пушистыми, чем у меня, ресницами и с огромными пролегающими под ними синяками, я вдруг вздрогнула и отвернулась. От этого его взгляда стало не по себе, он будто видел всю мою душу через эту бренную мирскую оболочку, и я вдруг почувствовала себя обнаженной перед ним. Дмитрий Юрьевич не был красивым в прямом понимании этого слова, он был стариком, в каких-то местах его уже тронули маленькие морщинки, и в классе по нему никто не сох, как это часто бывает с молодыми красавчиками-учителями. Но сейчас, слушая эту его увлеченную лекцию, я вдруг увидела в нём самого красивого человека в мире. Странно, я знаю, но ничего не могу с собой поделать. — Антипова, куда ты смотришь? Доска между прочим не здесь, — грубо прикрикнул историк, и что-то неприятное зашевелилось где-то внутри меня. А что если он о вчерашнем разговоре и не помнит? И почему это мне хотелось, чтобы он это помнил? — Извините, — я пристыженно уставилась на свою парту, застуканная за неприличным разглядыванием, и когда прозвенел звонок, пулей выбежала из класса. — Ты чего как-то бледная сегодня и почему тебя вчера не было? — Нина взволнованно затараторила, подсев ко мне в столовой, и достала свой контейнер с завтраком. — Нина, мне кажется, что я заболела какой-то неизвестной болезнью, — грустно ответила я и с неохотой уставилась на свою тарелку с запеканкой. Есть не хотелось вообще, что само по себе было для меня странной новостью. — Дай температуру померю, — девушка дотронулась до моего лба и тут же убрала руку, как ошпаренная, покраснев при этом до кончиков ушей. — Мне просто так мама делает. — И как? У меня жар? — Вроде нет, лоб совсем не горячий. Я решила сменить тему и впервые поинтересоваться чем-то кроме себя, поэтому лукаво улыбнулась и прошептала. — Ну и ладно. Я вчера поболтала со Светкой, она от тебя просто без ума! — Мы пока не спешим, узнаем друг друга поближе, — запинаясь, ответила Нина. — Это круто. Она мне предложила собраться вечером всем вместе, поболтать о жизни. Только я предупредила, чтобы алкоголя не было, — я серьезно нахмурилась. От своих принципов я никогда не отказываюсь. —Хорошая идея, — улыбнулась девушка. Оставшиеся уроки прошли как во сне, а перед глазами стояли обветренные шершавые губы, поэтому, когда школьный день закончился, я отправилась прямиком в нашу тайную курилку, дабы избавиться от непонятного волнения посредством поступления никотина в кровь. Подкурив сигарету и выдохнув огромное облачко сизого дыма, я вдруг зацепилась взглядом за знакомую сгорбленную спину Сафронова невдалеке и громко так закашлялась, ненавидя себя за свою скрытность. Тоже мне — шпион недоделанный. Дмитрий Юрьевич выглядел с сигаретой в руках так гармонично, что мне даже захотелось написать его портрет, жаль, что я не художник и не смогу передать всей тонкости его натуры. Историк, стоявший ко мне вполоборота, повернул голову в мою сторону и широко раскрыл глаза от удивления. Видимо, он здесь ещё с учениками никогда не встречался. Ну добро пожаловать, Дмитрий Юрьевич, я вас провожу в этот увлекательный мир курящей молодежи. Сафронов быстро докурил сигарету, потушил её прямо об мусорный бак и медленно подошел в мою сторону, возвышаясь надо мной огромной непробиваемой скалой. Мне на секунду показалось, что сейчас он меня раздавит как букашку, так у него грозно сверкали глаза, однако он лишь сказал своим глубоким баритоном: — Сначала алкоголь, теперь сигареты, куда только родители смотрят? — Мне скоро будет восемнадцать, я уже не ребенок, — гордо сказал я, высоко задрав голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Вот только в голове ветер завывает, — Сафронов покачал головой. — Знаешь сколько от курения проблем? — Я почти не курю, только в редких случаях, чтобы успокоиться, — я нахмурилась от резкой боли в груди. Почему-то хотелось, чтобы Дмитрий Юрьевич воспринимал меня не как легкомысленную дурочку. — И что же тебя так взволновало, что ты взялась за сигарету, Антипова? — мрачно спросил историк. — Не поверите, Дмитрий Юрьевич, но это вы во всем виноваты, — поняла, что сморозила и рванула со всех ног на свою автобусную остановку, не оборачиваясь. Пускай понимает, как хочет. Я и сама себя не понимаю.