Пепел

***

Всю следующую неделю я посвятила своим занятиям балетом и исправлению накопившихся за долгое время моего безрассудства двоек. Я заваливала себя делами так, чтобы не было лишней секунды. Потому что если бы таковая появилась, то меня бы незамедлительно захлестнуло отчаяние. Мой мозг — штука такая, склонная к самобичеванию и рефлексии, так что ему и с моим загруженным графиком как-то удаётся страдать из-за запретной безответной влюблённости. Из-за обилия различных самоуничижительных мыслей, преследующих меня по ночам, сон стал для меня излишней роскошью, а круги под глазами — привычным атрибутом. Те строчки, что Сафронов зачитал мне во время нашего танца, были выгравированы на затворках моего сознания и не давали мне спокойно вздохнуть даже в те моменты, когда я казалось бы была занята другим. А на каждом уроке истории я мечтала о том, чтобы ещё хоть раз рука учителя по-собственнически легла на мою талию, в то время как его взгляд старательно избегал моего. Видимо, мучила совесть, что влюбил в себя малолетку. Вот и мучайся, так тебе и надо. Зачем вдруг становиться со мной таких добрым и заботливым? Зачем я вообще пришла тогда в тот бар и увидела в вас обычного замученного человека? Зачем захотела увидеть на вашем лице улыбку? Я думала, что это всё то же недельное наваждение, как было с Костей, но мое состояние только ухудшалось, а мысли неизменно крутились вокруг этого противоречивого учителя. — Опять в облаках витаешь! Кристина, я сказала встать в первую позицию. У нас выступление на носу, сконцентрируйся, пожалуйста. Голос преподавателя вывел меня из ступора, а напоминание о грядущем выступлении в небольшом театре заставило направить всё своё внимание на подготовку и согнуть ноги в изящном, насколько это возможно, плие. Занятия балетом физически изнуряли и, когда строгая преподавательница с идеально ровной осанкой и безукоризненным пучком отпустила всех домой, вздох облегчения невольно сорвался с моих губ. Мне все это безумно нравилось, но вкупе с отсутствием сна балет доводил меня до полуобморочного состояния. Наскоро переодевшись и перекусив апельсином, единственным, что я съела за весь день, я выбралась из душного помещения в прохладу улицы и направилась наконец домой. На часах было уже десять вечера, беспросветная тьма опустилась на город, а на чёрном небе одиноко сверкала звезда. Морозный вечерний холод наполнял лёгкие, и я наконец смогла вдохнуть полной грудью, смотря на безграничное чёрное небо и мистически висевший на нём месяц. В тусклом свете фонаря узкая дорожка казалась какой-то нереалистичной и зловещей, а деревья, грозно возвышающиеся по бокам, что-то тоскливо нашептывали. Идти домой в такое позднее время было страшновато, особенно учитывая тот факт, что путь мой пролегал через дворы и какие-то малолюдные улочки. Поэтому я вставила в уши наушники и включила музыку погромче, стараясь игнорировать мрачную атмосферу и не думать о маньяках. Звук моих шагов эхом раздавался в мертвой тишине, а внезапный порыв ветра заставил меня вздрогнуть от холода. Весна на дворе, откуда такой мороз? Замелькавший где-то вдали тёмный силуэт сгорбленной спины заставил меня взволнованно затаить дыхание. Мозг подкидывал страшные предположения о загадочной личности незнакомца, рисуя самые уродливые черты лица и предполагая, что это особо опасный серийный убийца с огромным шрамом на лбу. Я ускорила шаг, чтобы побыстрее пройти уже эту страшную улицу и оказаться дома, в тепле и уюте, но моим мечтам не суждено было сбыться, так как человек впереди внезапно зашатался и упал замертво прямо на асфальт, не подавая никаких признаков жизни и при этом ни издав ни стона. Сердце забилось с бешеной скоростью, а паника потихоньку охватила сознание. Что если он умер? Я стала свидетелем настоящей смерти? Нельзя терять ни секунды, нужно вспомнить всё, чему учили на основах безопасности жизнедеятельности. Первая помощь. Первая помощь, чтоб её. На дрожащих ногах я подбежала к незнакомцу и обомлела, увидев в неровном свете фонаря мертвенно-бледное лицо своего историка. Взлохмаченные волнистые пряди в беспорядке лежали на лбу, глаза были мирно закрыты, а морщинки, обычно пролегающие в уголках глаз, сейчас разгладились, делая его моложе лет на десять. Невольно засмотревшись на безмятежное лицо Сафронова, я вскрикнула, осознав всё происходящее. Мой историк валяется посреди улицы, возможно, мёртвый, а я любуюсь его мужественной красотой. Соберись, Антипова! Я присела на колени перед бездыханным телом и наклонилась над губами историка, прислушиваясь к его дыханию, а не услышав его, тут же запаниковала. Взяла его тонкую бледную руку в свою, на секунду удивившись грубости кожи, и нащупала слабенький пульс. Слава Богу, жив. Я зажмурилась, приняла удобное положение на коленях учителя, собрала свои длинные волосы в небрежный хвост, и с уверенностью квалифицированного медика, подняла острый подбородок Сафронова и запрокинула его голову назад. Дело за малым, всего лишь искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Зажала преследующий меня во снах длинный аристократичный нос, волнительно облизнула свои потрескавшиеся губы и, не давая себе время на размышления, прикоснулась ими к шершавым синим губам историка, вдыхая в его лёгкие свой воздух. Неожиданное трепетное прикосновение к макушке выбило из меня весь оставшийся воздух, и я тут ж попыталась отпрянуть, но случилось то, чего я ожидала меньше всего. Губы Сафронова вдруг ожили и яростно столкнулись с моими, страстно сминая их и даже покусывая иногда, а его язык слился в безумном танце с моим. По спине прошёлся табун мурашек, а внизу живота зародился жгучий жар, лишь подкрепляемый его судорожным горячим дыханием. На секунду я почувствовала себя воздухом, которого до этого так не хватало Сафронову. Его вторая рука легла мне на шею, притягивая ещё ближе. Ещё чуть-чуть и я бы потеряла сознание от его запаха, щекочущего ноздри и заполнившего все мои лёгкие. Как это вдруг могло случиться со мной? Я действительно сидела на коленях своего учителя, валявшегося на асфальте, и страстно целовала его сухие тонкие губы, о вкусе которых грезила по ночам. Ущипните меня, неужели бывают такие приятные сны? Я запуталась в жёстких растрепанных волосах Сафронова, наслаждаясь его близостью, и забылась в его крепких объятиях. Ощутив прикосновение холодной руки к коже под свитером, я издала еле слышный стон, но его было достаточно, чтобы историк очнулся от какого-то больного бреда. Его взгляд жадно заскользил по моему багровому от стыда лицу и остановился на месте, где наши тела соприкасались. Только сейчас до меня дошло, что я сижу на его мужском достоинстве, причём достаточно твёрдом и ощутимо большом достоинстве. Я нервно закашлялась и мгновенно поднялась, принимая невозмутимый вид и избегая внимательного взгляда тусклых голубых глаз. — Я между прочим вам жизнь спасла. Приму это за благодарность. — От чего это ты меня спасла, Антипова? Я просто переборщил с алкоголем и немного не устоял на ногах, а ты полезла надувать меня, как воздушный шарик, — немного заплетающимся языком изрёк Сафронов. И тут до меня дошло! Вот что это был за запах. От учителя перегаром несло за милю, да и взгляд у него был стеклянный, это я уже не говорю о способности трезво излагать мысли. Он же был в дрова, вот и свалился. Я постучала себя по лбу за такую излишнюю драматичность и завыла от отчаяния. Только мне показалось, что мои чувства не безответны, как всё вернулось на свои места. Кинула взгляд на горе-учителя, сдерживая слезы, и улыбнулась, когда увидела, как неуклюже он пытался подняться с асфальта, при этом выкрикивая такие маты, о которых до этого я никогда не слышала. И что теперь с ним делать? Подошла и закинула его тонкую руку на своё плечо, помогая подняться. Когда это он успел так похудеть? Нормально ли он питается? И есть ли кто-то, кто готовит ему вкусный ужин и встречает с улыбкой на пороге после долгого рабочего дня? И что заставило его так набраться? — Мне ещё никогда не было так тепло в чьих-то объятиях, Антипова, — сказал и тут же прочистил горло, — и почему от тебя апельсинами несёт? — О, вы заметили, Дмитрий Юрьевич! Я просто очень люблю апельсины. Могу за раз целую гору съесть. — Угораздило же меня попасться на такую чудачку. — Это вы меня сейчас чудачкой назвали? Вы бы на себя посмотрели, Ромео недоделанный. Кто ученицам такие романтичные стихи читает и так нежно их держит за талию? — от обиды слезы сами чуть не потекли по лицу, но я сдержала их бешеный поток, проронив только одну небольшую слезинку. — Эх, Антипова. Такая красивая, но до чего глупая. За что я тебя так люблю? Я застыла, не веря своим ушам, а сердце само собой, вот так, без разрешения, пустилось в дикий пляс. Весь мир вдруг сузился до размеров длинной улочки, фонарного столба и шатающегося пьяного Сафронова. Сафронова, признавшегося мне в любви. Может, это всё был алкогольный бред, белочка в простонародье, но почему-то этот бред сделал меня самой счастливой на свете. А если так, значит, я такая же сумасшедшая. Поддавшись моментальному порыву, я встала на носочки, чтобы дотянуться до историка, и протянула руки к его лохматой копне, аккуратно разглаживая волосы и убирая их со лба. Столкнулась глазами с его нежным взглядом безумно красивых льдистых глаз, и моя рука тут же оказалась в крепкой хватке его ладони. — Я… Просто волосы поправила! — невнятно промычала я. — И куда вас вообще вести? Вы где-то тут живете? — Да здесь недалеко, на Охотном Ряду. — Ничего себе, это каким ветром вас в такую даль занесло? Северным? — Не умничай, я и сам доберусь, а ты иди, куда шла, — после произнесённых слов Сафронов запутался в собственных ногах, которых было всего две, и упал на одно колено, тут же сделав невозмутимый вид и начав зашнуровывать и так зашнурованные ботинки. Я не смогла сдержаться и звонко захохотала, как не хохотала уже очень давно. — Ну вы, Дмитрий Юрьевич, и чудак. Угораздило же меня в Вас втрескаться по самые уши. Я вас доведу, а то вы где-то по пути упадете и всё, ищи вас потом свищи. Знаете сколько почка на чёрном рынке стоит? А я вот знаю, что очень много. Историка то ли мои стальные аргументы убедили, то ли просто признание шокировало, но он вдруг сделался послушным, и дальше мы шли в неловком молчании