Пепел

***

Квартира Сафронова, казалось, была пропитана одиночеством и просто кричала о помощи. Гора немытой посуды, невыброшенный, заполненный до краёв мусорный пакет, источавший не очень приятный аромат, разбросанные повсюду вещи, бесчисленное количество неразобранных коробок со всяким хламом и море пустых бутылок. И тут обитает мой учитель, тут он проверяет мои конспекты, тут спит и отдыхает. Неужели всё настолько плохо? Я почувствовала неимоверную тяжесть, оказавшись в его личном пространстве. Будто увидела его жизнь за кадром, увидела то, что не предназначалось для глаз других людей, его самую жуткую тайну. — Дмитрий Юрьевич, да вы неряха! Я попыталась выдавить из себя улыбку и отшутиться, но на сердце кошки заскребли, когда увидела печальное выражение лица учителя. Мне бы тоже было неприятно, увидь кто-то мои слабости, а для такого мужчины как Сафронов, это был наверное огромный удар по гордости. — Завал на работе, некогда прибраться, — он устало провёл ладонью по лицу, достал из кармана джинс пачку мальборо и закурил, прямо в квартире, не открывая окна. Вся комната заполнилась противным запахом табака, а сигаретный дым потихоньку расползался по воздуху, словно туман. Я загляделась на курящего учителя, на его опухшие от нашего поцелуя губы, зажавшие сигарету, на его измученный взгляд, колючую щетину и огромные мешки под глазами. Если там, валяющимся на асфальте, он казался молодым и безмятежным, то сейчас он постарел лет на десять. Молчание невыносимо давило, но я не знала, что стоит сказать или сделать, поэтому выхватила сигарету из губ Сафронова и закурила, поймав на себе его растерянный взгляд. — Ты не должна была видеть меня в таком состоянии, и я не должен был говорить то, что сказал, и целовать тебя. Ты моя ученица. Маленькая, непутевая ученица, а я старый извращенец, — вдруг мрачно прошептал Дмитрий Юрьевич. Меня его слова так взбесили, что я потушила окурок, подошла вплотную к историку, подняла голову, чтобы заглянуть в его пустые тусклые глаза, нежно провела ладонью по колючей щеке, поднялась на носках и трепетно прижалась к его губам. Я будто целовалась впервые, никогда ещё это не было так волнительно и невинно. Через этот поцелуй я старалась показать всё, что разрывает меня изнутри. Безграничное чувство любви, восхищения, печаль и страх. Страх того, что он не ответит мне тем же. Но он ответил. Рука учителя утонула в моих тяжёлых, спутавшихся волосах, и он снова и снова, бесконечно нежно, едва касаясь, скользил по моим губам своими. Его дыхание уже не обжигало, а согревало и убаюкивало. Оторвавшись от моих губ, Сафронов уткнулся лицом в копну моих пропахших табачным дымом волос и стоял так очень долго, а я боялась пошевелиться и разрушить эту магию. Я могла ощущать каждое его дыхание, и это была максимальная степень близости, ведь он открыл мне свою слабую сторону, открыл мне свои чувства. Я обвила шею учителя руками и прижалась к нему так близко, как только могла. Вот чего мне так не хватало. В его объятиях я чувствовала себя как дома, защищённой, а тепло его тела согревало меня получше всякой батареи. Не знаю, сколько мы так стояли, но Дмитрий Юрьевич вдруг резко отпрянул и нервно посмотрел куда-то в сторону. — Уже поздно, я закажу тебе такси. — Ну уж нет. Я вас в таком состоянии не оставлю. Уйду, а вы снова напьетесь до чёртиков. — Я всё ещё твой учитель, Кристина. Ты не можешь остаться у меня на ночь, не можешь целовать меня и делать всё, что взбредёт тебе в голову. Ты молодая, у тебя ещё вся жизнь впереди, может, ты и чувствуешь ко мне что-то, но это не может быть серьёзным. Посмотри на меня, какой-то жалкий старый алкоголик, зачем тебе всё это? — он впервые произнёс моё имя, и сердце у меня сжалось от того, как ласково оно прозвучало с его уст. — Да у вас похоже горячка, Дмитрий Юрьевич. Потому что всё, что вы сказали, иначе как бредом не назовешь! Несерьёзно, ага как же, скажите это моему сердцу, которое кровью обливается, когда видит вас таким расклеившимся, которое стучится в десять раз быстрее от одного вашего взгляда. Я за эту неделю поспала часов семь, потому что каждую ночь думала о вас и о том нашем танце. Я хочу узнать о вас больше, хочу поддержать, хочу увидеть вашу улыбку ещё хоть раз. Потому что я вас люблю, Дмитрий Юрьевич. И мне всё равно какой вы там алкоголик, старикан или заноза в заднице. И я не маленькая девочка, — разразилась я праведным гневом, на что получила ошарашенный взгляд учителя. — Если бы ты знала, как ждал я этих слов и как их желал. Но теперь не знаю, что с ними делать. — А ничего с ними делать и не надо. Просто примите мою помощь, найдите в вашей жизни какое-нибудь небольшое местечко для меня. Я могу и потесниться. — Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень, — он грустно усмехнулся, — только сегодня, а завтра я снова твой учитель. — Вот и договорились! Как раз успею прибраться, — я потерла руки в предвкушении. — Ты думаешь я позволю тебе копаться в этой свалке? — брови Сафронова сошлись на переносице, и на миг я снова увидела в нём строгого учителя. — Вы обещали, ничего не слышу, ничего не знаю, — подошла к вонючей раковине, откопала в каком-то из ящиков резиновые перчатки и принялась мыть посуду, в которую, казалось, уже въелись остатки еды. Однако мою руку резко одернули, не дав закончить начатое, и беспардонно развернули в другую сторону, прижав к раковине спиной. Лицо Сафронова было так близко, что его дыхание щекотало щеку, а руки теперь были по обе стороны от меня, зажимая в тиски. Во рту резко пересохло, а дыхание сбилось от такой непозволительной близости, однако страха я не ощущала. Я зажмурилась и отдалась его воле. Будь, что будет. — Я же сказал, что не позволю девушке копаться в своём грязном белье, — прошептал он без злости, а скорее с заботой. Однако меня больше удивило его обращение. — Вы меня только что девушкой назвали? — я удивлённо пискнула, широко раскрыв глаза. — А как мне ещё тебя называть? Вроде ты не мужчина. Сама не знаю, почему это меня так удивило и обрадовало, но внезапно я почувствовала себя самой счастливой на свете. Сафронов потянулся к упавшей на моё лицо пряди и аккуратно заправил её за ухо, а потом провел ладонью по щеке, заставляя прижаться к ней сильнее. Вот бы это никогда не кончалось. — Ты попросила уделить тебе место в моей жизни, что я и собираюсь сделать. Поэтому ложись спать. На этой кровати ещё никогда не спала девушка. — Дмитрий Юрьевич, у Вас раньше было обручальное кольцо, я хотела спросить… Но если не хотите, то лучше не надо отвечать, — замямлила я. — Я был женат долгое время. Но это был заранее обречённый брак, без детей и несчастный для обоих, — в его голосе не было грусти, поэтому я облегченно вздохнула. — И часто вы расхаживаете по барам? — Довольно часто. Так я сбегаю от своей ужасно скучной рутины. — Лучше с этим завязывайте. От себя не сбежишь, а алкоголь всего лишь помогает забыться. Какой в этом толк, если жизнь и так короткая? Лучше прожить её как-то интересно, а не в тумане алкогольного опьянения, пропуская мимо себя все мимолётные и незначительные радости. Придумала! Давайте посмотрим фильм? — я широко улыбнулась, приложила палец к губам, раздумывая над тем, что бы посмотреть, и поймала на себе вспыхнувший на секунду взгляд Сафронова. — Я не помню последний раз, когда смотрел фильм, — вдруг огорошил меня учитель. — А какой жанр вы любите? — Не знаю, детективы, триллеры, хорроры, — он неопределённо пожал плечами и задумчиво отодвинулся от меня. — Тогда я знаю, что мы посмотрим, только надо мусор хотя бы на лестничную площадку вынести и проветрить тут всё. Он кивнул, с отвращением взял мусорный пакет и вышел, хлопнув на прощание дверью. Видимо, решил, что лучше не беспокоить соседей такими зловониями и выкинуть мусор как положено, в мусорный бак на улице. Я в это время всё-таки домыла посуду, попутно написав маме, что останусь у Светы. Хоть врать и не хотелось, но о такого рода отношениях с учителем лучше не рассказывать. Дмитрий Юрьевич вернулся и занёс в квартиру прохладную свежесть с улицы, с порога уставившись на меня, в резиновых перчатках, лохматую и с тряпкой в руке. Не знаю, что читалось в его глазах, но он это мигом спрятал и принял суровый вид. — Я же сказал, чтобы ты туда не лезла! Посмотри, весь свитер испачкала, — отчитал он меня как провинившегося ребёнка, — стой тут, дам тебе свою футболку, а свитер отдай, кину его в стиралку. Через минуту историк вернулся с огромной белой футболкой в одной руке и длинными шортами в другой и почему-то избегал моего взгляда, отводя голову куда-то в сторону. Он что смущался? Подозрительно взглянув на него, выхватила вещи и пошла в ванную переодеваться. Шорты с меня спадали, сколько я не пыталась их завязать, а футболка была по колено, поэтому я решила, что она может сойти за ночнушку, и успокоилась. На пороге в комнату я всё же немного замялась, почувствовав неловкость, но прошла внутрь, топая босыми ногами, и непринужденно, насколько это получалось, легла рядом с Сафроновым. — Будем смотреть «проклятие», — уверенно продекламировала я.