Поймать Люка Берни

– Эй, Спенс, ты спишь? – шёпот Янки разрезал тишину тёмной комнаты и долетел до маленьких ушек семилетнего Спенсера, кровать которого стояла у противоположной стены. Он перевернулся на другой бок и, открыв глаза с такими тяжёлыми веками, увидел брата, сидевшего на своей постели и чесавшего лохматую голову. – Ну так спишь или нет? – Уже нет, – недовольно буркнул Спенсер и поднялся на локоть. – Иди за мной, – радостно сказал Янки и, соскочив со своей кровати, подбежал к двери, ведущей в коридор, и мигом скрылся за ней. Спенсер поспешил за ним.       Следовать за Янки. Всегда. Во всём. Вот что делало Спенсера по-настоящему счастливым. Старший брат был для него лучшим другом, компаньоном в любой детской проделке, наставником, на которого младшему хотелось равняться, с которого он брал пример. Янки всегда казался настоящим героем, готовый заступиться, помочь, объяснить, он был защитным барьером, отделяющим братика от подлинной сущности трущоб, в которых им приходилось расти. И сейчас, в кромешной темноте, без лишних раздумий Спенсер следовал за Янки.       Двое мальчишек спустились на первый этаж. Янки жестом дал понять, что то, что он хочет показать находится на улице, а потому нужно одеться потеплее. Мгновенное колебание, и в следующую секунду Спенсер уже надевает на ножки ботинки, накидывает курточку и закутывается в шарф. Они тихо-тихо вышли на крыльцо, бесшумно закрыв за собой входную дверь, и побежали по огромной дороге. Спенсера распирало от любопытства, но он ничего не спрашивал, потому что точно знал, что нужно просто бежать за старшим братом, и тогда в конце пути его будет ждать что-то необыкновенное.       Это было начало декабря. С черного неба выпали белые хлопья и, принося с собой сказку, опускались тонким слоем на холодную землю, деревья, и немногочисленных прохожих в такой поздний час. Спенсер поднял голову к этому пугающе огромному, недостижимому небу, и на его нос приземлилась одинокая снежинка. Это заставило мальчика мотнуть головой и рассмеяться. Янки, услышав смех братика, на бегу развернулся к нему и весело крикнул: «Ещё немного, Спенс!».       Они пробежали несколько кварталов и оказались в другом районе, где дома были большими, чистыми и такими красивыми. Веранды украшены мигающими гирляндами, где-то они светили только белым, а где-то фиолетовым, зелёным, красным, жёлтым и синим. У дорожек, ведущих в дом, выстроились волшебные существа — гномы, феи, эльфы, снеговики с яркими шапочками на головах, встречались и зайчики с корзинками, и лошадки, в повозках которых сидели принцы и принцессы, и лебеди, и ещё множество других героев. Улица, по которой они шли, была такая яркая, что о чёрном небе Спенсер быстро забыл, и теперь его глаза разбегались, пытаясь уловить как можно больше волшебства, чтобы потом ещё долго вспоминать эти дома и эту дорогу. – Нравится? – спросил Янки. Его тёмные волосы растрепались, а щёки с носом покраснели от холода, но он был действительно счастлив, что находится здесь и что может разделить эти мгновения радости со своим братиком. – Очень! – воскликнул Спенсер и от радости захлопал в ладошки. – Я люблю гулять здесь после школы и уже давно хотел прийти сюда ночью – тут столько огоньков, – он произнёс это с такой гордостью, довольный тем, что совершил подобное открытие, но в его следующих словах от этого восторга не осталось и следа: – А потом я возвращаюсь к нам, и там всё... такое тусклое.       Спенсер понурил голову, потому что знал, что Янки прав. У них дома никогда не было и не будет столько огоньков и столько фигурок животных, и у соседей он никогда не видел подобных украшений. Заметив, что Спенсер взгрустнул, Янки потрепал его по чёрным волосам и ласково добавил: – У нас всё это будет, Спенс, обязательно будет, вот увидишь.       Они бродили среди светящихся больших домов под лёгким снегопадом, пока не замёрзли, но даже тогда продолжали разговаривать, хоть их челюсти по ощущениям весили не меньше тонны. Они делились своими мечтами о том, что, когда вырастут, их дома будут такими же красивыми, как эти, и что они будут проживать напротив друг друга, чтобы ходить в гости. Спенсер расстроился при мысли, что им когда-то придётся расстаться и жить не в одной комнате, но Янки заверил его, что так неудобно и что он будет заходить к нему каждый день, поэтому Спенсер даже не почувствует разницы.       Когда мальчики вернулись домой, Янки помог младшему брату потеплее укутаться в одеяло, а потом ушёл к своей кроватке. Они быстро заснули, каждый перебирая в голове воспоминания о волшебной прогулке.       Все знали, что у Янки есть живая тень, как у Питера Пена, которая умеет разговаривать и которая не отстаёт от него ни на шаг. Этой тенью был Спенсер, который ко всему прочему и внешне очень походил на старшего брата. Соседи всегда говорили: «Спенсер во всём следует за Янки».       После школы, пока родители были ещё на работе, мальчики любили сидеть у Доллов. Это была небольшая семья, живущая в очень маленьком доме, не имеющая даже заднего дворика, но зато выпекающая самые вкусные пироги в округе. Они всегда были рады гостям, особенно Ридам, которые рвались оказать помощь, словно от этого зависела чья-та жизнь. После таких посиделок, мальчики чаще всего возвращались домой с какой-нибудь выпечкой, что несильно радовало их мать, ведь она понимала, что Доллы еле концы с концами сводят и что угощать её детей каждый раз – непозволительная роскошь. Но глава Доллов всегда отвечал ей: «Они нам помогают, веселят нас, наполняют нашу обитель жизнью, мы хотим лишь отплатить им тем, что умеем лучше всего».       Ещё были Тейлоры. Они учили Янки и Спенсера разбираться в машинах, а их сыновья, которым уже было лет по восемнадцать-двадцать, иногда катали мальчишек на своих скутерах. В первый раз Спенсеру было очень страшно, и он вцепился в Янки с такой силой, что у того потом остались синяки. Старший брат не обиделся, только сказал, что если скорость так пугает Спенсера, то он может просто не кататься, но Спенсер не хотел отходить в сторону. Если Янки не боится, значит и он сможет этот ужас перебороть.       Соседей было много, и все, сплоченные одними и теми же проблемами, помогали друг другу, как бы трудно не было им самим. Это была неотделимая часть их жизни, которую Спенсер ценил больше всего. Для него примером и опорой всегда был Янки, а он, в свою очередь, решил стать такой стеной для Мартина Хейза. Дом Хейзов был самым переполненным и самым шумным в квартале. Янки и Спенсер любили ходить к ним, потому что там был Мартин, да и лишняя пара рук никогда не мешала, ведь работы у Хейзов всегда было хоть отбавляй.       Мартин никогда не выделялся особой болтливостью, всегда предпочитая оставаться тихим и робким, но в то же самое время, Спенсер ни разу не видел, чтобы Мартин в случае беды звал кого-то на помощь или не мог дать сдачи. Этот тихий, забитый в угол мальчик всегда находил в себе силы, когда дело касалось несправедливости, и Спенсер им гордился, как младшим братом. Многие дети не понимали, что такие крутые мальчишки как Спенсер и Янки, делают рядом со странным Мартином, но Янки на эти высказывания просто говорил: «Он не идиот, в отличие от вас». Спенсер всегда старался уберечь Мартина от злобных ртов, но чем старше Хейз становился, тем отчётливее прорисовывалась истина: он способен выстоять в любой борьбе сам.       А Спенсер продолжал следовать за Янки. Всё, что интересовало старшего брата, в конечном итоге заинтересовывало и Спенсера, пока дело не дошло до... девчонок.       Однажды Спенсер увидел, как Янки целует светловолосую девушку недалеко от их дома. Одиннадцатилетний мальчик поначалу не придал этому значения, пока не стал замечать, что брат достаточно часто стал пропадать, меняя его с Мартином на эту незнакомку. Ревность захлестнула Спенсера, и он побежал к маме, чтобы поделиться с ней своими переживаниями. Больше всего он боялся, что однажды потеряет Янки, что он выберет кого-то другого и уйдёт. Лидия Рид нежно улыбнулась своему младшему сыну и прижала покрепче к груди: – Янки уже пятнадцать, это нормально, что ему кто-то нравится, и это вовсе не значит, что он забудет про тебя, – прошептала она ему на ухо.       После разговора с мамой Спенсер рассказал о своих переживаниях Янки, на что тот рассмеялся и без злобы ответил: – Тебе с Марти тоже девушки нужны.       Когда Спенсер передал послание Мартину, тот изобразил рвотный рефлекс и замотал головой: – Нет, спасибо, мне хватает этих трёх истеричек, с которыми я живу, скоро ещё и четвёртая появится. Тем более за отношениями следует брак, а что я знаю точно — брак и семья это одни страдания.       Спенсер не мог винить Хейза в таких мыслях, слишком хорошо он знал его семью. Раздумья о девчонках держались в его голове не особо долго, он только пару раз глянул на сестёр Мартина, но быстро решил, что с ними скучно.       Когда Спенсеру исполнилось тринадцать, у его матери обнаружили рак костей. Осознание ужаса всего происходящего дошло до мальчика не сразу, ведь он не понимал, насколько серьёзна и опасна эта болезнь. Беда приближалась к дому Ридов постепенно, пока не поселилась с ними окончательно, забирая всё хорошее, что они когда-то имели. Здоровье Лидии быстро стало помехой для работы, и она больше не могла приносить деньги, поэтому на работу пришлось устраиваться Янки. Спенсеру было ещё мало лет, родители не хотели, чтобы их мальчик слишком быстро вырос. Но лекарства для Лидии стоили слишком дорого, почти все средства уходили на них, обедняя и так уже совсем хмурый дом, поэтому Спенсер сам настоял на том, что начнёт работать. Будет развозить газеты по утрам, доставлять посылки, разбирать письма на почте, трудиться вместе с Янки в автомастерской — всё что угодно, лишь бы не быть бесполезным.       В это время Спенсер как никогда искал утешения в старшем брате, который возвращался уставшим после работы, но выдавливал из себя улыбку, оставаясь стойким ради брата. Но даже Спенсер, никогда не сомневавшийся в сильном характере Янки, видел, что с братом что-то не так. И дело было не в тяжелой физической нагрузке или недосыпании, ставшими теперь вечными сопровождающими Янки, дело было в другом... Что-то происходило внутри него, в его голове, но Спенсер был слишком маленьким и неопытным, чтобы это правильно понять.       Однажды Янки принёс домой лекарства для матери, но так и не рассказал, где взял деньги на них. Стэнли Рид задумчиво разглядывал сына, пока просто не сказал, что тому нужно отдохнуть. Спенсер сидел за столом и доедал свой скудный ужин. Всё его тело ломило от боли: сегодня он целый день бегал, выполняя поручения начальства.       Подросток проследил за тем, как накаченная фигура брата скрылась за дверью их комнаты, а потом снова посмотрел на пакет с лекарствами. Он ничего не спросил у Янки, свято веря, что тот купил их на заработанные в автомастерской деньги, потому что много работал. И Спенсер стал работать ещё больше.       Соседи старались заходить к Лидии как можно чаще и помогать ей всем, чем могли. Мартин, который уже тоже работал, хоть был и младше Спенсера на два года, очень долго настаивал, что будет отдавать часть зарплаты им, но Рид ни в какую не соглашался, потому что у Хейзов своих проблем хватало, а это дело Ридов. Сам Спенсер трудился, не жалея себя, стараясь преуспеть за успехом Янки, который время от времени приносил в дом лекарства, продукты, или просто деньги. Он не говорил с младшим братом о своей работе, всегда стараясь увести тему в другое русло, и повторял: – Ты говоришь как взрослый, Спенс, тебе ещё рано.       Спенсер и не спорил. Ему было приятно поговорить с Янки не о заботах, которые заполнили всю его жизнь, а о каких-то посредственных, не столь важных вещах. За такими беседами они могли проводить пол ночи, пока Спенсер не засыпал, а Янки по привычке не укрывал его одеялом, после чего сам ложился спать. В такие минуты все беды отходили в сторону, и Спенсер снова чувствовал себя счастливым.       Правда всплыла внезапно. Одним весенним вечером, когда Спенсер возвращался на велосипеде домой, его притормозил своим криком Зик Дэвис — начальник старшего брата — и спросил, где шляется Янки. Непонимание было таким явным на лице Спенсера, что мужчина раздражённо пояснил: – Он часто прогуливает свои смены, а, когда приходит, то не до конца отрабатывает. Деньги уже не так нужны?       У Спенсера дрожь пробежала по всей коже. Зик говорил что-то ещё, но подросток уже его не слушал. Он даже не попрощался с ним, а просто возобновил движение педалей, больше механически, чем осознанно, быстро двигаясь в сторону дома. Когда Спенсер зашёл в комнату, Янки там не было. Старший брат вернулся ближе к часу ночи, но Спенсер не спал. Он лежал, прокручивая в голове слова Зика, вспоминая лекарства, которые Янки приносил домой. Где же он брал на это деньги?       На следующий день Спенсер решил, что обязан узнать правду. Он взял выходной и когда Янки ушёл на «работу», выждал немного времени и направился следом за ним. За Янки. Идти за Янки во что бы то не стало. Даже если он не прав, даже если сейчас совершает ошибку, даже если впервые Спенсера ведут боль и отчаяние.       Он прятался за деревья и останавливался на пару секунд, когда понимал, что ускоряется и может быть замечен. Как и предполагалось, Янки шёл не в автомастерскую, и Спенсер, как и той декабрьской ночью, просто слепо двигался за ним следом, потому что в конце его что-то ждало. Янки остановился около парня и девушки, курящих недалеко от небольшого супермаркета. Они перебросились парой фраз и зашли в магазин. Спенсер не решился пройти внутрь, потому что там его легко могли обнаружить, и поэтому остался ждать снаружи рядом с мусорным баком. Он заламывал пальцы, ожидая, когда же брат появится со своими друзьями, даже не думая о том, что именно в этот самый момент троица совершала нападение на продавца. Они выбежали спустя три минуты с натянутыми на лицо шапками, и молнией пронеслись мимо Спенсера, притаившегося в тени бака. Только один из них повернул голову в его сторону, и Рид сразу узнал в этом человеке Янки. Старший брат всего на секунду остановился, но, услышав ругательства продавца супермаркета, возобновил своё бегство.       Спенсер, недолго думая, ринулся за ним. За Янки, за его старшим братом, за его вечным героем. Больше всего Спенсера страшил именно этот исход истории, ведь самое ужасное в Эрида Таун — это стать разбойником, которых мирные жители ненавидят всем своим существом. Нос защипало, из глаз потекли слёзы, а четырнадцатилетний подросток всё бежал и бежал за Янки, не зная, что именно ждёт его в конце этой погони.       Янки обернулся к нему и, поняв, что брат так просто не сдастся свернул в переулок справа, тем самым отделившись от своей банды. Спенсер тоже свернул. Ему было плевать на неизвестных парня и девушку, ему нужен был Янки и только он. Переулок оказался безлюдным и весь заваленный мусором, как и большинство переулков в этом районе. Янки остановился и, сняв с головы шапку, развернулся к младшему брату. Они стояли друг напротив друга и не знали, что сказать. Спенсер пытался что-то отыскать в таких знакомых чертах лица, таких похожих на его собственные. Он надеялся просто увидеть все ответы, чтобы ни о чём не спрашивать. Надеялся увидеть не брата, а кого-то незнакомого, но нет, это был Янки, в глазах которого пылала то ли злоба, то ли боль. – Те деньги... ты их... – Спенсер не смог произнести эти слова вслух.       Янки же даже ни кивнул, ни мотнул головой. Он просто ждал. – Почему, Янки? – вырвалось у мальчишки вместе со слезами. – Зачем ты это делаешь? Это же неправильно... – Неправильно то, что умирает мама, а у нас даже нет средств, чтобы ей помочь. – Это не выход, – возразил Спенсер. Он уже не мог сдерживать свои эмоции. Как только Янки открыл рот, всё происходящее стало настолько реальным, что у него просто не хватило сил встретить правду достойно. – А какой тогда есть выход? Расскажи мне, Спенс. Или ты думаешь, что мне очень нравится надевать на себя эту грёбанную шапку и бегать от полиции? Может ты считаешь, что мне нравится подвергать себя и вас риску? Я ненавижу это, Спенс. Я ненавижу свою проклятую жизнь и ненавижу то, что мама умирает, то, что мы голодаем, то, что у тебя нет нормального детства. Я готов пожертвовать собой ради вас. Думаешь, мне легко было сделать это? Я несколько месяцев, не разгибая спины, изводил себя в этой чёртовой автомастерской, но сколько бы я ни работал, сколько бы отец ни зарабатывал или ты, этого всегда было недостаточно. Да, я стал не тем, кем бы меня хотели видеть родители, я не тот герой, каким меня всегда видел ты, но я приношу деньги, я покупаю маме лекарства. Я делаю это ради вас, я всё готов сделать ради вас.       По щекам Спенсера текли слёзы. Он не знал, что ответить, как правильно поступить. Внезапно Янки сделал шаг назад, собираясь уйти, но младший брат вцепился в рукав его куртки и воскликнул: – Не уходи, ты мне любым нужен! Я не осуждаю тебя, я хочу тебя понять, – он сделал рывок и обхватил накаченный торс Янки, сильно прижимая его к себе, будто тот действительно мог вырваться и уйти или раствориться прямо в дрожащих руках. Но Янки почти сразу обнял брата в ответ, так же сильно, пытаясь вложить в этот жест всю свою благодарность, всю любовь к этому ребёнку, который никогда от него не отвернётся, который всегда будет следовать за ним. – Я буду помогать тебе, – прошептал Спенсер, и Янки, резко от него отстранившись, серьёзно сказал: – Никогда. Слышишь? Никогда, ты не будешь этим заниматься. Это слишком опасно и, если что-то пойдёт не так, то у родителей должен остаться хотя бы ты.       От этих слов Спенсер задрожал сильнее и снова схватился за брата. – Не говори так. С тобой ничего не произойдёт!       Янки погладил его по голове и тихо сказал: – Тише-тише, всё будет хорошо. Обещай мне, Спенсер. – Я обещаю. – И не говори, пожалуйста, ничего отцу.       Спенсер никому ничего не сказал, даже Мартину. Он просто хранил этот секрет внутри себя, каждый день переживая за Янки, произнося все возможные молитвы, чтобы с братом ничего не случилось, чтобы его не поймали, не убили и чтобы никто не узнал, чем он на самом деле занимается. Когда Янки возвращался домой, то Спенсер уже всегда ждал его в комнате. Обычно старший брат приходил поздно, но Спенсер не мог заснуть, пока не был уверен, что с Янки всё хорошо. Подросток мог даже ничего не сказать, ему достаточно было просто увидеть брата, и тогда он ложился спать. Прошло несколько месяцев, но причастность Янки к разбойникам так и не превратилась в голове Спенсера во что-то привычное, с чем он когда-нибудь смог бы смириться. Не смотря на то, что он понимал поступки брата, полностью принять он их не мог. Не мог он и засыпать каждый раз с мыслью, на какие жертвы идёт Янки ради их выживания, пока сам Спенсер не сделал ничего. Эти размышления разрушали не только его мозг, но и дух, потому что он просто не мог ничего изменить. Он обещал.       Сколько лет не пройдёт, а Спенсер всегда будет помнить тот вечер, возможно, потому, что тогда интуиция впервые подсказала ему, что наступило начало конца. Ему было пятнадцать, он возвращался домой после очередного тяжелого рабочего дня и уже с порога услышал несвойственный шум внутри. В доме Ридов всегда пребывала тишина, но сейчас подросток слышал не просто непривычный грохот, а ругань. Он распахнул дверь и увидел прижатого к полу Янки с окровавленным лицом и отца, сидящего на нём сверху и бьющего сына, который всеми силами пытался его с себя спихнуть. Спенсер в мгновение ока очутился рядом со сражавшимися и, обхватив отца за руки, начал оттаскивать подальше от брата. Стэнли вырывался, спихивал с себя младшего сына, но тот держал его изо всех сил, пытаясь выиграть как можно больше времени для Янки, чтобы тот успел подняться. – Убью! – кричал Стэнли. – Ты мой личный позор, Янки! Мне тебя стыдно сыном назвать!       Спенсер в ужасе посмотрел на брата. Тот еле держался на ногах, схватившись рукой за искалеченный бок. Почти всё его лицо было разбито, волосы взъерошены, одежда в некоторых местах порвана. Вся боль мира была собрана в том взгляде, каким он глядел на отца, пока тот отрекался от него, старался дотянуться кулаками до и так уже избитого тела. – Ты разбойник! Тебе плевать на нас! Ты вообще подумал обо мне, о своей больной матери? Она же не переживёт этого позора! Ты подумал о Спенсере? Он же твой младший брат! Ты ему всю жизнь испортил, если об этом узнают люди, от него все отвернутся! Я думал, что воспитываю мужчину, для которого главное — семья, а, оказывается, я воспитал преступника! Убирайся из этого дома! – Нет! – выкрикнул Спенсер. Только не это. Он не выдержит, если Янки уйдёт. Подросток снова посмотрел на брата. Почему? Почему Янки ничего не говорит? Почему не может сказать отцу то же, что сказал ему, Спенсеру, тогда в переулке? Ведь отец ошибается, Янки любит их, он делает это ради них. – Не гони его, иначе я тоже уйду!       Стэнли, воспользовавшись эмоциональным моментом, в котором Спенсер ослабил хватку, наконец-то смог вырваться, и посмотрел на младшего сына презрительным взглядом, потом снова развернулся к Янки и прошипел: – Если я узнаю, что ты как-то замешал в это дело Спенсера, я своими руками тебя на тот свет отправлю. Проваливай с моих глаз!       И Янки, тяжело вздыхая, поплёлся в свою комнату. Спенсер хотел сразу же пойти за ним, но Стэнли схватил того за руку. – Нет, я запрещаю тебе. Если я не могу прогнать его из дома, то могу запретить тебе жить с ним в одной комнате. – Не делай этого, папа, – взмолился Спенсер. – Не пытайся заставить меня ненавидеть его. Он не заслужил твоего презрения. Янки хотел помочь, он же... все деньги, которые он получил незаконным путём, он отдавал нам, чтобы мы могли покупать лекарства и продукты, чтобы... – Ты знал... – приглушённо выдавил Стэнли. – Ты знал, каким образом Янки добывает деньги и молчал. Это он тебя заставил? – Нет! – сразу же ответил Спенсер. – Это был мой выбор, потому что я понимал, почему он так поступает и как ты отреагируешь на это. – Спенсер, запомни: Янки ступил на тёмную дорожку, и она никогда не сделает ни его, ни нас счастливыми.       После этих слов он развернулся и ушёл к себе в спальню, а Спенсер, сорвавшись с места, ринулся в свою — к Янки. Старший брат сидел на краю своей кровати, сцепив пальцы в замок, и глядел в пол, пока из носа продолжала тонкой струёй идти кровь. – Почему ты ему ничего не сказал? – тихо спросил Спенсер, подходя ближе, чтобы сесть напротив. – Почему не объяснил, зачем ты всё это делаешь?       Янки посмотрел на него. В одном глазу полопались сосуды, и весь белок теперь был заполнен кровью, правая бровь рассечена, нос явно сломан, нижняя губа разбита и ещё множество синяков скоро появятся на лице. Он прохрипел: – Отец — заложник прогнившей системы, мы говорим с ним на разных языках. – Что ты имеешь ввиду, Янки? – То, что все люди в этом районе — это грёбанные призраки, давно похоронившие себя заживо. Они рабы системы, в которой видят своё спасение, но никто не собирается нас спасать. Правда в том, что всему миру на нас насрать. Ты помнишь те дома в огнях, Спенс? Помнишь, как мы мечтали о подобном? Но думали ли мы тогда о том, в кого превратимся, если заполучим такой домишко? Мы стали бы чёртовыми потребителями, набивающими свои карманы и животы, пока кто-то по типу папы и мамы умирают от голода и болезней. Сколько мама больна? Три года. Три чёртовых года, и никто ей за это время не помог, потому что всем плевать. Они диктуют нам правила о том, что нужно работать, но нихрена не платят, а нам не на что жить. Нет денег – тогда помирайте на руках у своих ещё не выросших детей. Я ненавижу это, – с каждым словом его голос становился всё резче и острее, будто он уже мог резать им бумагу, его мышцы напрягались, а боль в глазах сменилась неподдельным гневом. – Только я не собираюсь как безмозглое насекомое, следовать их правилам. Я не собираюсь ради этой системы, которая ничего мне, кроме страданий, не дала, помирать.       Лидия ни о чём не знала. Стэнли предварительно отвёл её к Доллам, потому что знал, что скандала не избежать, а женщина была слишком слаба, чтобы перенести это потрясение без последствий. Ей сказали, что Янки подрался с хулиганами, пока возвращался домой из автомастерской, но, увидев лицо своего дорогого мальчика, мать долго плакала, тихо шепча молитвы, чтобы ангелы оберегали его и Спенсера от беды. Стэнли разговаривал со старшим сыном только в присутствии Лидии, чтобы она ничего не заподозрила. Всё стало таким фальшивым и ничтожно неправильным.       Янки три недели не выходил на работу из-за многочисленных ушибов и трещины в ребре. Он не мог передвигаться, не чувствуя при этом боли, а его разбитое лицо пугало соседей, поэтому и на улице парень появлялся не особо часто. Спенсер практически не спал все эти дни, постоянно работая, чтобы больничный Янки не сильно сказался на денежных средствах. Но больше всего Спенсер переживал за брата. Подросток почти не видел его, так как вставал рано утром, а возвращался уже ночью, но когда Янки попадался ему глаза, то был пугающе тихим. Бывали дни, когда Спенсер, собираясь на работу, замечал, что брат лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. Он постоянно о чём-то думал, и подростка пугало то, о чём эти мысли могли быть, но времени спросить не находилось.       Когда Янки стал чувствовать себя лучше, то начал честно ходить на работу в автомастерскую. Иногда, когда это было по пути, Спенсер заезжал к нему, чтобы передать обед или просто поинтересоваться его делами, но каждый раз, появляясь там, он видел какого-то незнакомца с внешностью брата, который убивался неизвестной болезнью. А Спенсер не знал, что делать, как ему можно помочь. Не найдя никакого ответа на мучающий вопрос, он продолжал делать то же, что и всегда: всюду следовал за Янки. Он хотел быть рядом, когда тому захочется поговорить или когда захочется посидеть в тишине, не чувствуя при этом одиночества. Он поставил себе выходные в те же дни, что и у брата, чтобы они могли вдвоём – а иногда и с Мартином, когда тому это удавалось – выбираться на прогулку. Несмотря на боль, которую он чувствовал, каждый раз заезжая в автомастерскую, он всё равно продолжал это делать, просто чтобы Янки не забывал: Спенсер никогда не отвернётся, он будет рядом до тех пор, пока в этом не пропадёт необходимость.       Недели сменялись месяцами, и в один вечер Янки неожиданно сказал: – Ты же знаешь, что я люблю тебя, Спенсер?       Спенсер сидел на своей кровати, бездумно листая дешёвый журнал. Он поднял голову, чтобы посмотреть на брата, который лежал на своей постели и глядел в потолок. На его брови остался шрам от побоев отца, словно вечное напоминание, насколько легко может разрушиться привычный мир. – Знаю. Я тоже люблю тебя, Янки.       На следующее утро кровать Янки опустела. И хоть одеяло было как всегда аккуратно заправлено, все вещи остались на своих местах, но Спенсер сразу понял: Янки ушёл навсегда. Его безжизненное выражение лица, его фальшивое желание вернуть уважение отца своей работой в автомастерской уже давно говорили, что старшему брату больше не место среди них. Он слишком долго лелеял в себе мечту о побеге. А Спенсер впервые не знал, как и дальше следовать за ним, потому что Янки больше не хотел, чтобы тот был рядом.       Четырнадцать месяцев он провёл в ожидании. Лидию они убедили в том, что у Янки появилась замечательная возможность поработать в соседнем городе, и что скоро он вернётся их навестить. Как же больно было Спенсеру всякий раз врать ей, но её вера в успех сына принесла свои плоды в виде улучшения здоровья. Врачи сказали, что следует продолжать лечение, и тогда миссис Рид сможет выздороветь окончательно. Спенсер, давно не испытывающий такого неподдельно счастья, неожиданно и сам начал верить в ту ложь, которой они кормили хрупкую Лидию, и вместе с матерью ждал возращения Янки.       О побеге старшего брата Спенсер рассказал только Мартину. Они сидели на кухне в доме Хейзов, пока все остальные члены огромного семейства были либо на улице, либо на работе, либо спали у себя, как бабуля Яна. Под одним глазом Мартина вырисовывался багровый фингал, который тот заработал в школе пока «ставил на место одну выскочку». На слова друга парень отреагировал весьма спокойно, возможно от того, что и сам догадывался о тайных желаниях старшего из братьев Рид. – Куда он мог сбежать? – спросил Хейз, засунув в рот зубочистку. – Не знаю. – Это не похоже на тебя, Спенс, ты всегда знал, куда уходит Янки. – Это было до того, как он нас бросил.       Как бы трудно это ни было, но Спенсер хотел быть честным хотя бы с самим собой, и первым делом нужно было признать, что Янки не просто ушёл, он их бросил, со всеми последствиями того, что заварил. Но даже после такого тяжелого осознания парень продолжал любить брата и тешил себя глупыми надеждами.       Слава Янки дошла до них раньше, чем он сам. В одно воскресное утро в дом Ридов постучалась полиция. Они зашли внутрь небольшой обители, принеся с собой осенний холод и плохие новости. Одним из полицейских был шериф Келли, и только его присутствие уже говорило о том, что дело серьёзное. Они положили на стол водительские права Янки и рассказали, что тот вчера намеренно, как они полагают, врезался в полицейскую машину, но успел сбежать с места преступления. – Если вы знаете, где именно скрывается Янки, или можете выйти с ним на связь, то мы настаиваем на помощи полиции, или ваше неповиновение будет рассматриваться как соучастие во всех совершенных вашим сыном преступлениях, – проинформировал шериф Келли, разглядывая троих родственников Рида. Увидев, что они ничего не понимают и явно не в курсе деятельности Янки, смягчился и спокойно произнёс: – Поймите, Янки связался с очень плохой компанией. Судя по всему он в банде, которая называет себя Соловьями, а они совершают далеко не мелкие кражи на улицах, а такие, за которые присуждают кругленький срок в тюрьме. Эти водительские права пока наша единственная зацепка, поймать хоть кого-то из них практически невозможно — они слишком хороши в своём деле. Мы будем благодарны вам за оказанную помощь.       И тут Лидия упала на колени, громко рыдая. Это были не просто слёзы, не просто боль от услышанного, это была настоящая истерика. Женщина задыхалась в своём горе, оно заполняло всю её, словно топило изнутри. Спенсер бросился к ней на пол, но она будто не замечала его. Лидия рвано вздыхала, стонала, царапала свои руки, запускала дрожащие пальцы в волосы, что-то бормотала, казалось, что она вот-вот упадёт в обморок. Спенсер не мог на это смотреть. Он сжимал её как можно крепче, пытаясь этим сказать: «Мама, не плачь, у тебя есть я. У тебя всё ещё есть я» — но это не помогало. Её страданиям не было предела, а её измученной душе — утешения.       Стэнли проводил полицейских до дверей, а позже вернулся обратно к своей семье, обняв жену и единственного в его сердце сына.       На следующий день о Янки говорили в новостях. Все соседи узнали постыдную правду, и семья, некогда любимая всеми, в один миг превратилась в изгоев, от которых предпочли отвернуться. Доллы больше не пекли для них пироги, Тейлоры закрывали перед их лицами двери, Паркинсоны переходили на другую сторону дороги, если замечали Ридов на своём пути, и все остальные тоже не хотели иметь с ними ничего общего. Только Хейзы продолжали общаться с Ридами, за что получили осуждение среди соседей. После утренних новостей про Янки, Мартин побежал в дом Ридов, и когда объявился на пороге, то узнал, что ко всем неприятностям, Лидия снова слегла. После того, как их навестила полиция, женщина больше не поднималась с кровати. Она не хотела бороться за свою жизнь и отказалась предпринимать хоть что-нибудь, чтобы не дать раку снова захватить её тело.       Через неделю врач сказал, что Лидия больна, и в этот раз положение крайне опасно. Она не выживет, если сама этого не захочет — рак стал быстро прогрессировать. А она не хотела сражаться. Хрупкая и бледная, она уже готова была уйти на тот свет, потому что жизнь ей стала слишком невыносима.       И в этот момент Спенсер возненавидел Янки. Одна мысль о брате вызывала в нём бурю гнева, которую он не мог выплеснуть, а потому всегда ходил с ней под сердцем, как с чем-то родным и естественным. Может быть, он мог бы и не думать о Янки, если бы только это было возможным, но так нельзя. Всё напоминало ему о нём, всё кричало о том, что он натворил, нигде больше Ридам не было покоя, никогда они больше не чувствовали себя кому-то приятными, кем-то желанными и любимыми. Маленькая надежда на то, что Лидия поправится, что весь этот ад закончится, теперь стала несбыточной и далёкой мечтой. Она умирает из-за Янки. И больше всего Спенсера злило, что он никак не может на неё повлиять. Она не хочет жить ради него. Её убивала одна только мысль о старшем сыне, даже если младший готов был всего себя ей отдать.       Стэнли, который стремительно шёл к повышению, теперь мог об этом забыть, ведь его чуть не выгнали с работы, узнав о Янки. Спенсеру пришлось вернуться на почту, потому что с нынешнего места его прогнали, даже не пожелав выслушать. Получив зарплату, юноша не досчитал несколько долларов, а когда сказал об этом начальнику, то получил лишь грубое: – Скажи спасибо, что вообще выдал.       На каждого Рида поставили несмываемое клеймо, и Спенсер перестал узнавать место, в котором провёл свои детские, хоть и не очень радостные, годы. Всё стало ему чужим. Нет, на самом деле, чужим для всех стал он. Ему стали чужды тёплые приветствия соседей, уютная и родная атмосфера дома, ничего больше не приносило счастья. Свободное от работы время он проводил, тренируясь на заднем дворе, выплёскивая злобу на видавшую немало таких парней боксёрскую грушу. И каждый день он просыпался и засыпал с мыслью, что не может ничего изменить.       Спустя полгода бессмысленного и безрадостного существования Спенсер решил, что покончит с Янки раз и навсегда, и тем самым закончит все страдания. Он отыщет брата в Улье и сдаст полиции. Об этом узнают все соседи и снова полюбят их, всё снова станет как раньше. Только без Янки. Спенсер уже привык, что его нет рядом, а к жизни изгоя он не привыкнет никогда. Если это его шанс помочь родителям, шанс разгрести всё то, что наделал старший брат, то он им воспользуется.       Он снова последует за Янки. Правда, в последний раз. – Марти, меня не будет некоторое время, я должен отыскать брата. Можешь присмотреть за родителями, пока меня не будет, – перед отъездом попросил он у Хейза. – Береги себя, Спенсер, а здесь я справлюсь, не переживай.       Так Спенсер отправился на другой берег, в Улей, в район разбойников, который все нормальные люди обходили стороной, а он целенаправленно прибыл туда, чтобы лично провести родного брата до виселицы.       Улей оказался грязным и кровожадным, с кучей пьяниц, снующих без дела по улицам, проституток и бедняков, сражающихся за кусок хлеба до последнего вздоха. Сам Спенсер утратил в себе всякое сочувствие к тем, кто его доброты не заслуживал, и не давал разбойникам повода подумать, будто они сильнее или опаснее его. Ненависть, всё ещё живущая под сердцем, выстроила непробиваемую броню, не позволяющую никому причинить вред её носителю. Он провёл три дня и две ночи, пытаясь выйти на след Соловьёв, ночуя где получится и дерясь с каждым, чей грязный рот произносил ему в спину непристойности. Никто не посмеет его принизить, заставив думать, что они лучше его. На Юге теперь это, может, и так, но здесь, в Улье, он никогда хуже них не будет.       Оказалось, что отыскать нужного разбойника отнюдь не так просто, как поначалу думалось Спенсеру, и сами бандиты, проживающие в Улье, не такие болтливые, как могло бы показаться неопытному глазу. У кого бы Спенсер не спрашивал о Соловьях или конкретно о Янки Риде, все как один отвечали, что его не знают, а значит ничего ему не скажут, так как «своих не выдаём». В конце концов пришлось применить оружие и угрозы, но те только добавили новые синяки на его теле. К вечеру третьего дня Спенсер уже был изрядно побитым, но дух не готов был сломиться, а потому юноша продолжал идти дальше и дальше. За Янки.       Удача улыбнулась ему на четвёртый день после долгих часов в вонючем трактире, в котором всю ночь парочка активно развлекалась за стенкой, не давая Спенсеру спокойно поспать. Он шёл по переполненной людьми улице, когда двое неизвестных мужчин напали на него сзади и повалили на землю, сцепив руки за спиной. – Надо же, что за удача, на удочку Янки попался! – Я не Янки, идиот! – прорычал Спенсер, но вместо свободы получил чем-то тяжёлым по голове и сразу же отключился.       Он очнулся на жёстком стуле с перевязанными за спиной руками в маленькой комнате, заставленной шкафами со стоящими в них разными безделушками. Из небольшого окна тонкой линией проникал внутрь свет. Его голова казалось такой тяжёлой, а веки такими неподъёмными, что первое время он только слушал разговор своих похитителей: – Они утверждают, что это не Янки, потому что тот сейчас в штаб-квартире Соловьёв. – Фин, мне только что передали, что несколько Соловьёв направляются сюда и среди них Янки Рид, – женский голос. – Чёрт, это плохо. Хотели бабок поднабрать, а в итоге только проблем нахватались. – Может выбросим мальчишку и скажем, что это не мы его похитили и просили за него выкуп? – Ты что, кретин? Ты думаешь, они такие идиоты? Это же Соловьи.       Наконец-то Спенсер открыл глаза и увидел троих разбойников: двое мужчин, судя по всему те, которые на него напали, и необычайно высокая женщина. Все были одеты в большие длинные плащи и не обращали никакого внимания на заложника, слишком занятые собственной участью. – Что, на хвосты подсели? – нарочито обеспокоенно спросил Рид. – Помалкивай, а то язык тебе отрежем, – отмахнулся от него мужчина с бородой. – Ну попробуй, – подначивал его Спенсер, пока сам доставал из ремня свой ножик и резал им верёвки, стягивающие руки. – Думаешь, раз за тобой Соловьи выдвинулись, значит ты самый крутой, ушлёпок? – Остынь, Фин, у нас нет на это времени, – осадила его женщина. – Да у вас скоро времени ни на что не будет, так почему бы не испустить пар перед кончиной? – не отступал Спенсер. – Ну всё, урод, ты у меня доболтался, – рявкнул Фин и замахнулся на Рида, который в эту самую секунду почувствовал свободу в кистях и, высунув из-за спины руки, остановил кулак мужчины. Ногой он ударил того по животу и повалил на сзади стоящих разбойников. Подойдя ближе, он ударил ногой по нему ещё раз и ещё, и ещё. Он бил, пока другой мужчина с женщиной не спохватились и не напали на него, но их действия оказались легкопредсказуемыми, и поэтому Спенсер без особо труда отразил их, ударив мужчину в лицо, а женщине поставив подножку, уронив тем самым на пол, где нападать было удобнее.       Первое, что понял Рид за время проведённое в Улье — это то, что нужно быть жестоким и забыть о любой чести и правилах. Второе — он не хочет, чтобы Янки его спасал. Если он и встретится с братом, то с гордо поднятой головой, а не привязанным к стулу или загибающимся от боли в подворотне. Поэтому он бил каждого из троих разбойников, пока те не потеряли сознание. А потом сел обратно на стул и стал ждать Янки.       Соловьи ворвались спустя семь минут, выломав ногой дверь. Эффектно, ничего не скажешь. Первым зашёл Янки. Его волосы были намного короче, чем в их последнюю встречу, на шее виднелось тату соловья, глаза стали более напряженными, хотя, когда он наткнулся взглядом на брата, то заметно расслабился и, словно был очень пьян, облокотился на косяк двери. – Когда пошли слухи, что парня, похожего на меня, похитили Последыши и требуют за него выкуп, я просто поверить не мог, что ты здесь, в Улье, – признался Янки. Спенсер же на это ничего не ответил, продолжая сверлить брата взглядом, тот в свою очередь спросил, заметив три тела на полу: – Это ты их так? – Ну а кого ты ещё здесь видишь?       Такой грубый тон, непривычный для слуха Янки, помнящего лишь трепет и заботу, с которыми младший брат всегда к нему обращался, сбил разбойника столку. Он повернулся назад к своим напарникам и крикнул: – Угроза устранена. Мне нужно поговорить с братом наедине, так что не заходите. – Чёрт, он там? А вы действительно так похожи? – Хоть бы секунду дал посмотреть, я бы успела сравнить. – Может, мы сначала глянем, а потом вы свою санту барбару устроите? – Захлопнитесь! – рявкнул Янки. – Идите лучше посмотрите, кто ещё в этом сарае прячется, – после этого он закрыл дверь и, прижавшись к ней спиной, развернулся к Спенсеру.       Они находились друг напротив друга впервые спустя два года, внутри каждого расцветал целый букет эмоций, только если у Янки он был наполнен любовью и радостью от встречи, то все цветы Спенсера оказались мертвыми от разъедающей их ненависти. Младший парень даже не пытался скрыть своё презрение, но Янки всеми силами этот факт игнорировал, скидывая напряжение в комнате на что угодно, только не на настоящую обиду и злость. – Ты так вырос, Спенс. – Ты не на два дня ушёл, – напомнил парень. – Что привело тебя в Улей? – Не поверишь: как всегда ты.       Янки от этих слов грустно улыбнулся, потупив взгляд в пол. – Мой младший братик всюду следует за мной... – задумчиво проговорил он, возвращаясь мыслями в те времена, когда это действительно было так. – Я отыскал тебя, чтобы сдать полиции, Янки, – без долгих хождений вокруг да около сказал Спенсер. – Сделай это по собственной воле, чтобы мне не пришлось применять грубую силу, и, быть может, я тебя когда-нибудь прощу. – Ты ненавидишь меня? – спросил Янки или сказал больше как утверждение, но младший брат всё равно ответил: – Да. Я ненавижу тебя. – Никогда не думал, что услышу от тебя эти слова. От кого угодно, только не от тебя. – А я никогда не думал, что ты бросишь нас. Бросишь меня. – Я задыхался там, Спенсер, – начал было Янки, но юноша его перебил: – А теперь задыхаемся мы! Нашу семью все ненавидят, нам с отцом недоплачивают просто потому, что не считают нужным, а мама... она умирает, Янки, из-за тебя. Рак прогрессирует, а она больше не хочет бороться, потому что не может выдержать правды о тебе.       От упоминания матери лицо старшего парня побледнело. – Никакие деньги её не спасут, ей больше ничего не поможет. Я каждый день теперь должен выживать среди презрения, которое не заслужил, я чувствую себя чужеземцем в собственном доме. Чёрт, ты столкнул нас в бездну и убежал, чтобы принести ещё больше страданий. Я ненавижу тебя, Янки, за то, что ты со всеми нами сделал, а больше всего я ненавижу то, что так боролся за тебя.       В комнате повисла тишина. Янки продолжал отводить взгляд, лишь бы не видеть глаз брата, потому что в них его ждало всё то, чего он так боялся. Он провёл пятернёй по коротким тёмным волосами и тихо выдохнул: – Прости меня, Спенс, – и увереннее добавил: – Прости, что разглядел мир в его подлинном обличии и сбежал. Прости, что не смог вытерпеть ненависти отца, что не смог тогда посмотреть на тебя, зная, что утром меня уже здесь не будет. Прости, что поставил поиски истины выше тебя, хотя ты во мне нуждался. Прости, что мама страдает из-за меня, а сейчас уже слишком поздно всё это исправить. Но я не заставлял всех этих людей ненавидеть вас, обращаться с вами, как с кусками дерьма, вы не обязаны нести тот же крест, что и я. – Обязаны, потому что вот так вот нам не повезло и ты наша семья. – Это навязанные устои, в корне разрушающие общество. Их диктуют люди, которые сами воруют и ещё большие преступники, чем мы. Эти люди идут против человечности и убивают её всеми возможными способами. – Хватит пытаться забить мне мозги тем, кто прав, а кто нет! Много ли дала тебе твоя правда, Янки? – Да! – он выкрикнул с такой болью, точно всю жизнь ждал именно этого вопроса. – Да, она меня спасла, когда я думал, что погибну в этих чёртовых трущобах. Я хотел убить себя, Спенсер, я мечтал о смерти, но не решался со всем покончить, потому что не мог оставить тебя. Ты – единственное, что скрашивало моё ненавистное существование, но взять тебя с собой я не мог. Не мог за тебя решать, ведь как бы ты не хотел быть рядом со мной, я видел, что ты тогда ещё ничего не понимал. А я ходил по улицам, и всё, что видел — это смерть и боль, порождающие в людях жестокость. Я знал, что они в этом не виноваты, что отец не был виноват, когда избил меня, и кроме жалости я ничего к ним не испытываю. Они просто не хотят увидеть то, что однажды смог разглядеть я, что смогли разглядеть все Соловьи: тот, кто имеет хоть каплю власти, способен манипулировать сознаниями людей, у которых нет ничего. – Даже если ты прав, это не изменит отношения людей к нам, и мы умрём, ненавидимые всеми, всю жизнь прожившие под всеобщим презрением. – Ради кого ты так стараешься? – уже со злобой спросил Янки. – Хочешь вернуть уважение соседей? Но у меня только один вопрос: зачем? Зачем ты из кожи вон лезешь ради людей, которые отвернулись от тебя, заставили чувствовать себя ничтожеством, которые забыли о всём добре, которое Риды когда-либо им делали? Ведь теперь ненавидеть Ридов — правильно. Потому что им сказали, что если презирать преступников и их семьи, если давать им понять, какое же они дерьмо, то так Эрида Таун избавится от разбойников, потому что манипулировать страхом людей всегда эффективно. А правда заключается в том, что разбойники будут всегда, потому что именно эта грёбанная система запугивания и ненависти, жизнь в бедности и безразличии толкает людей на преступления. Скажи, Спенс, ты это пытаешься вернуть?       Янки тяжело дышал, глаза горели от возбуждения, а Спенсер закрыл лицо руками от безысходности. Он знал, что Янки прав, только смелости на радикальный шаг не хватало. С какого времени брат стал мечтать о смерти, и почему он, Спенсер, этого не заметил? Будь он внимательнее, умнее или опытнее, то смог бы вовремя прийти к Янки на помощь и уберечь от беды, предотвратить всё то, что происходит сейчас. Он всю жизнь был так занят обожествлением старшего брата, что за этим могучим образом не смог разглядеть, как его вечный герой рассыпается. – Что же ты прикажешь делать, Янки? – раздался его глухой голос из-под ладоней. – Бросить всё и бежать в Улей. Стать нам такими же разбойниками, как ты. Всю жизнь быть под прицелом полиции. По-твоему, это лучше? – Для меня это лучше, потому что в таком случае я сам хозяин своих убеждений и сам выбираю, кого ненавидеть, а кого уважать. Но вам эта жизнь не подходит, поэтому я увезу вас из Эрида Таун навсегда.       От последних слов сердце Спенсера заколотилось быстрее, и он поднял взгляд на брата. Тот подошёл к нему и присел на корточки рядом. – У нас намечается одно дельце, за которое я сорву большой куш. Этих денег вам хватит, чтобы уехать отсюда куда-нибудь, где вас никто не знает, где вы сможете жить так, как никогда не жили в Эрида Таун. Этих денег хватит на то, чтобы вылечить маму. – А что будет с тобой? Маму сможешь вылечить только ты.       Янки улыбнулся и легонько похлопал Спенсера по щеке. – Я пока не знаю, что будет со мной. Вы важнее.       И Спенсер снова доверился старшему брату. Снова готов был следовать за ним, потому что хотел верить, что впереди его ждёт что-то прекрасное, что эта чёрная полоса навсегда останется позади. Он хотел вернуть себе брата и готов был ради этого пойти на всё.       Банда, в которой состоял Янки, называлась Соловьи и считалась элитой среди преступного мира. Причастность к Соловьям означала уважение среди разбойников, а все, кто занимал своё почётное место в их рядах, классифицировались как лучшие из лучших, поэтому банду практически невозможно было поймать. Основали группировку трое мужчин, пока отбывали свой срок в тюрьме. Им хотелось создать не просто банду, грабящую и устраивающую беспорядки, а такую, чтобы она заставляла всех власть имущих дрожать от страха. Они положили начало переосмыслению того устройства, в каком долгие годы существовали жители Эрида Таун. Три заключённых представлялись всем своими тюремными номерами, поэтому, позже, когда Соловьи уже сформировались, было принято решение: всех членов банды нумеровать. Так они могли долго оставаться загадкой для полиции. В данный момент правоохранительные органы смогли рассекретить только Янки, что повлекло за собой множество споров среди боссов и тревожный шепот среди всех остальных Соловьёв. Три главаря под номерами Семьсот один, Шестьсот десять и Шестьсот четырнадцать не особо горели желанием отправлять Янки на то самое дело, на котором парень собирался словить большой куш. Дело в том, что за Янки сейчас активно охотилась полиция, так как он единственный Соловей, имя которого они знали, а, значит, копы всегда были на хвосте и в случае неудачи могли выйти и на остальных членов банды. Но Янки был самым быстрым взломщиком, а времени до назначенной даты оставалось слишком мало, чтобы кто-то успел перенять его талант.       Спенсер не горел сильным желанием завязывать хоть с кем-то из разбойников дружеские отношения, а потому просто всегда находился рядом с Янки, навёрстывая упущенные годы в разлуке. Они много разговаривали, делясь тем, что пережили за это время. Все новости Спенсера оказались мрачными и безрадостными, наполненными вечной борьбой, истории Янки — опасными и жестокими, с постоянными раздумьями о правильности своих поступков. Проводя с братом всё своё время, Спенсер чувствовал, как внутри просыпается старое и родное ощущение, а голова уже полностью была забита мыслями о скором отъезде и как жизнь заиграет совершенно другими красками.       Спенсер много слышал о Джентльмене. Это был некий слепой разбойник из другой банды, который разбирался в ядах и оказывал услуги Соловьям, конечно же, за определённую плату. Увидеть его удалось лишь раз, и то мельком. Юноша проходил мимо комнаты, в которой Соловьи консультировались с Джентльменом. Они быстро заметили лишнюю пару глаз и захлопнули перед его носом дверь. Спенсер побрёл дальше, удивлённый тем, что Джентльмен оказался его ровесником, а ему-то казалось, что это взрослый человек.       Среди Соловьёв Спенсер пробыл три недели. За это время он заработал себе репутацию угрюмого восемнадцатилетнего подростка, который ещё и по лицу может проехаться, если ему что-то не понравится. Янки только гордился младшим братом, всегда подчёркивая, что тот не из робкого десятка и способен за себя постоять. Удивительно, но за своё пребывание в банде Спенсер успел подраться несколько раз, два случая из которых сводились к одному и тому же человеку — Двадцать четвёртому. Этого идиота Рид просто на дух не переносил. Во-первых, потому что он реально был идиотом и иногда мог сказать такую глупость, что все нормальные люди валились со смеху. Во-вторых, он понимал, что идиот, а потому всегда старался этот недостаток скрыть, принижая остальных. И, в-третьих, он очень сильно завидовал Янки, и Спенсеру не нравилось своё плохое предчувствие по этому поводу. Он жил в вечном ожидании беды.       Наступила та самая ночь, к которой Соловьи готовились не один месяц. Спенсер вместе с Шестьсот четырнадцатым и Семьсот первым притаились на крыше соседнего здания, а все участвующие в задании забрались в дом известного банкира и коррупционера Фрэнсиса Кларка, по вине которого не один десяток людей лишился дома и работы. Тело Спенсера била дрожь, руки потели, оттого постоянно и сжимали штаны в попытках угомонить нервозность, а сердце в груди билось так быстро и так громко, что этот глухой звук, точно удар по колоколу, раздавался в ушах, заглушая посторонние звуки своим нескончаемым плачем. Спенсер вспомнил весенний день когда он узнал, что Янки занимается разбоем. Сейчас он, как и тогда, сидел, не зная, что сделать с руками, дабы не мешались, беспокоясь о брате и думая только о том, когда это всё закончится. Когда он уже появится снаружи и они пойдут домой. Да, домой. Вернутся в свою хмурую, пропитанную страданиями и совершёнными ошибками обитель, но зато вместе — плечом к плечу — чтобы больше никогда не расставаться, восстановить всё то, что упустили, потеряли за эти два года. Рид представил лица родителей, подумал о том, как Янки помирится с ними, как тотчас же поправится мама и как даже с сурового лица отца сбросится давно прижившаяся тень. Подумать обо всех них — позабыть лишь о себе.       План был проработан от начала и до конца, чтобы на всё про всё у разбойников ушло ровно восемь минут. Спенсеру казалось, что эти минуты длились вечность: проехало восемь машин и два мотоцикла, прошлись неспеша четыре женщины и трое мужчин, в соседнем доме от особняка Кларка один раз зажёгся свет, чтобы совсем скоро вновь погаснуть (Спенсер затаил дыхание от этого огонька, беспокоясь, как бы он не стал предвестником беды), и даже пробежала кошка через дорогу. Рид не отрывал взгляд от особняка, лишь изредка бросал мимолётный взор на движения внизу, дабы лично убедиться, что это не полиция и не кто-нибудь, кто мог бы позвать на помощь, известить о краже, что совершается у него на глазах. Но вот из окна четвёртого этажа показалась макушка одного Соловья, а потом — ещё три, и все быстро, без лишних действий, отрепетированными движениями спустились вниз и направились к дому, где их ожидали два босса и Спенсер. Последний сразу заметил: не достаёт людей, — но решил пока промолчать. Если Янки через три минуты будет стоять рядом с ним, то всё остальное уже не имеет значения.       От нетерпения он стал заламывать пальцы, смотреть на дверь, что должна была вот-вот распахнуться, а потом снова глядел на улицу, страшась обнаружить синие огоньки полиции. Один только взгляд на брата приведёт его в чувства, угомонит его тревогу и позволит вздохнуть полной грудью, но пока он только задыхался в своём неведении. Лязгнула дверь, Спенсер вместе с двумя боссами тут же обернулись к поднявшимся четырём разбойникам. Юноша всматривался в каждое взмыленное лицо, в полные адреналина глаза, но не мог отыскать таких нужных ему черт. Он несколько раз обвёл всех вернувшихся пытливым взглядом, но Янки не было среди них. Не было и Двадцать четвёртого. – Где Шестнадцатый и Двадцать четвёртый? – спросил Семьсот первый у пришедших. – Они задержались, скоро будут. Двадцать четвёртый сказал, что ему нужно передать Шестнадцатому Ваш приказ. – Я не отдавал никаких новых распоряжений.       Спенсер ничего не понимал. Он долго изучал лица разбойников, а потом развернулся обратно к дому Кларка, всматриваясь в маленькое окошко, из которого должен был вылезти Янки. Предчувствие чего-то необратимого побуждало его разум бить тревогу, а ноги сорваться с места, но он смиренно остался стоять на месте, понимая, что Янки будет не в восторге от его пренебрежительного отношения к собственной безопасности. Что там происходит? Где его брат? Через пару секунд, словно выманенный магнитом, появился мужской силуэт. Это Янки. Это непременно был он, и уже совсем скоро он окажется рядом с ним, будет стоять, пытаясь отдышаться, пока губы — растягиваться в победной улыбке. Спенсер проследил, как брат проделал то же, что и четыре человека до него, и был почти около дома, когда из-за угла раздался вой сирен. Спенсер застыл в напряжении, сзади послышался голос Шестьсот четырнадцатого: – Это копы. Они должны были успеть.       Янки должен был забежать внутрь. Он же был совсем рядом с дверью, так что открыть её и нырнуть в подъезд — дело секунды. Скоро он поднимется.       Спенсер вновь посмотрел в окно на четвёртом этаже и увидел, как Двадцать четвёртый выбирается наружу. Полицейские машины уже подъехали к месту преступления, и человек десять выбежало, на улицу, окружив разбойника, подвешенного на канате. Спенсер поглядел на Шестьсот четырнадцатого и Семьсот первого — их каменные лица побудили отвести взгляд, ведь у самого на сердце не было так спокойно. Когда же Янки уже поднимется? Все Соловьи застыли, внимательно следя, как одного из них принимает отряд полиции — бесповоротно, необратимо. Где же Янки? Спенсер ощущал, как сходит с ума от ожидания, услышал за спиной скрип двери, шаги Янки, и быстро поднялся, чтобы поспешить к брату, но, когда обернулся, то на крыше стоял вовсе не Янки, а Двадцать четвёртый.       Спенсер застыл, всматриваясь в раздражающее его лицо, которое пыталось отдышаться. Если Двадцать четвёртый здесь, значит, Янки... Юноша бросился к краю крыши, чтобы снова обратить свой взор на происходящее внизу. Янки уже спускали вниз, где его ждал отряд вооружённых полицейских, готовых повязать неуловимого бандита и запихнуть в машину.       Нет. Это же его Янки, его старший брат, его герой. Он не может быть пойманным, вот так снова исчезнуть, когда Спенсер только недавно его отыскал, когда простил его и встал рядом с ним, а не против него. Их же столько всего ожидает впереди — возвращение домой, примирение с родителями, переезд из Эрида Таун. Это должно случиться, должно, потому что они это заслужили — каждый из них. Спенсер сорвался с места, чтобы по лестнице спуститься вниз и спасти брата. Ему нужно идти за Янки. За Янки. Он спасёт его, он вернёт его домой, и они заживут так, как давно хотели, и никто, никакие обстоятельства их больше не смогут разлучить. Но могучие руки Семьсот первого схватили юношу сзади, не давая возможности пошевелиться. Спенсер, не помня себя, отчаянно стал вырываться: колотил ногами, пытался зацепиться за что-то руками, даже были попытки укусить мужчину, лишь бы тот дал ему свободу. – Спенсер, не надо, – повторял ему на ухо Семьсот первый. – Его уже не спасти. Не спасти! – Не смей говорить мне это! Не смей! Я его там не оставлю!       Он продолжал брыкаться, пока не услышал крик брата, раздавшийся снизу: – Стой на месте! – он знал. Он знал, что младший брат как всегда последует за ним, что он попытается его спасти. – Не смей идти за мной! Больше нет...       Спенсер посмотрел вниз наполненными ужасом глазами. Янки кричал срывающимся голосом, развернувшись в сторону особняка Фрэнсиса Кларка, чтобы запутать полицию и не дать им понять о существовании людей на крыше соседнего дома. Когда парня уже почти затолкнули в машину, он произнёс свои последние слова: – Прости меня за всё! И за маму тоже прости.       Нет! Нет! Он сам извинится перед мамой! Спенсер этого не вынесет, не вытерпит, не сумеет снова остаться один. Только бы выбраться из железной хватки, только бы спуститься вниз и успеть остановить полицейских. Голос Янки стих — растворился в шуме улицы — тело Спенсера ослабло. Выхода нет. Семьсот первый, уже изрядно уставший от брыканий парня, отпустил его, дав тому бессильно упасть на холодную крышу и обвести отряд полиции взглядом. Он сидел, не шевелясь, пока все красно-синие огни не погасли, а двигатели не замолкли в дали теперь уже навсегда ненавистного им города. – Как это произошло, Двадцать четвёртый? – строго спросил Шестьсот четырнадцатый. – Я не отдавал никаких приказов. Это что, была самовольность? – Да, сэр, – без тени стыда признался разбойник. – Я позволил себя самовольность, чтобы спасти банду. Янки был помехой, на его хвосте сидела полиция, и он подвергал риску всех остальных. Я решил, что если избавиться от него, то о Соловьях снова ничего не будут знать. Мы снова будем в безопасности. – Ублюдок! – прорычал Спенсер и, схватив валявшийся неподалеку от него осколок, набросился на Двадцать четвёртого.       Его движения были быстрыми и точными, он в один миг очутился рядом с предателем и провёл остриём осколка по грязной шее. Двадцать четвёртый схватился за горло руками, пытаясь остановить уже набирающее обороты кровотечение. Но Спенсер знал, что порез не такой глубокий, чтобы убить его, поэтому сделал шаг, чтобы с новой силой накинуться, но вновь ему помешали. Три разбойника схватили его с разных сторон, всеми силами пытаясь удержать на месте, но гневу Спенсера не было предела и поэтому, даже находясь полностью скованным, он всё равно пытался дотянуться до Двадцать четвёртого. – Ты его подставил! – кричал Спенсер, вырываясь. – Ублюдок, я убью тебя! – Спенсер, хватит! – рявкнул Шестьсот четырнадцатый. – Смерть — слишком большая роскошь для него.       Двадцать четвёртый с непониманием глянул на своего босса, пока тот продолжал: – Двадцать четвёртый, с этого момента ты больше не Соловей. Я забираю у тебя все права, связанные с этой бандой, в том числе и твой номер. Теперь ты снова Тед Хёрхе. Ты обвиняешься в неповиновении и предательстве. Ходи же со своим позором до самой смерти.       Всё остальное для Спенсера происходило как в тумане. Он помнил, что ещё долго кричал и брыкался, но не помнил, в какой момент силы оставили его. Помнил, как от злости не заметил, что поранил осколком руку. И помнил, как Тед Хёрхе с окровавленной шеей просил прощения у своих боссов, как он плакал, целуя их ноги, умоляя, чтобы они дали ему ещё один шанс, он даже клялся, что вытащит Янки из тюрьмы, но решение Шестьсот Четырнадцатого и Семьсот первого было непоколебимым. – Посмотри, посмотри на Спенсера! Ты отнял у него брата! Если парню хоть когда-нибудь понадобится помощь от такого негодяя, то ты сделаешь всё что угодно, хоть сдохнешь, но ему поможешь. Ты меня понял?!       В такие моменты всегда в голову приходит глупая мечта иметь машину времени, чтобы прокрутить колесо на несколько минут, часов, дней, а может лучше и лет назад. Вернуться в те годы, когда ещё всё было поправимо. И хоть впереди Спенсера ждала долгая тропа войны, а мечта о побеге из Эрида Таун ещё нескоро сможет осуществиться, он думал только о Янки. Когда тот выйдет из мрачных стен тюрьмы, младший брат уже будет совсем взрослым, возможно, у него будут жена и дети, возможно, к этому времени он уже сможет стать настоящим человеком, кем-то, кем никогда больше не быть Янки. Он незаслуженно проведёт за решёткой свои лучшие годы, пока мир будет постепенно меняться.       Спенсер не знал, наступит ли когда-нибудь время, когда он больше не будет нуждаться в Янки, когда воспоминания о былом больше не будут разъедать его память, когда он сможет полностью идти сам, без оглядки – шагает ли кто-нибудь рядом. Он не знал. А до тех пор одна часть его беспрестанно следовала по коридорам тюрьмы за старшим братом.