Поймать Люка Берни

День 5       В начале второго за Аланом зашёл Мартин. Без Спенсера и без предупреждения о своём визите. Мария Келли, конечно же, не смогла оставить такое событие без внимания, а потому, когда двое юношей покидали красиво выложенную плиточную дорожку, она крикнула на прощание: «Хорошо проведите время!». — Спасибо, миссис Келли! — с неподдельной благодарностью в голосе ответил Мартин, и довольная собой Мария скрылась за входной дверью. Совсем скоро о дружбе известных на весь район соперников — Алана и Мартина — узнают все, сколько бы не было дел на носу у миссис Келли, а для того, чтобы поболтать с соседями, она время точно найдёт. Какого же будет её разочарование, когда через одиннадцать дней так называемые "друзья" вновь прекратят общаться, и всем её — и Джона — радостям придёт конец. Правда, для начала нужно отыскать Берни и выжить, а потом только думать о поломанных ожиданиях родителей.       Как оказалось, Спенсер должен присоединиться к их «победному маршу» чуть позже из-за каких-то семейных дел, так что сейчас им двоим впервые придётся прокладывать путь до церкви самостоятельно. Алана этот факт не пугал ровно до того момента, пока такси не высадило их рядом с цветочным магазином, на окнах которого разместились неаккуратно нарисованные пчёлы. Чтобы не выдать с потрохами свою нервозность, Келли решил завести разговор, тем более, если они будут заняты друг другом, то у прохожих возникнет меньше соблазна к ним обратиться. – Где Дин отыскал Ли? – поинтересовался он, закуривая сигарету. Всё-таки, в отсутствии Спенсера есть и свои плюсы: можно курить и не чувствовать на себе проклинающий взгляд. – В Кротовых норах? – Нет. Динь-Динь побродил там около часа, поспрашивал о Шоне у знакомых, но те отвечали, что он прятался в норах, пока кто-то не пронюхал его укрытие, и сейчас он скрывается в магазине «Кручу-верчу». Там за прилавком есть дверь, ведущая в небольшую комнату. Хозяин лавки давний приятель Шона, поэтому Ли время от времени скрывается именно у него.       Мимо них пробежала целая толпа детишек в оборванной и грязной одежде. Они распевали во всё горло гимн разбойников, толкали друг друга, тянули за края кофточек и штанишек и весело гоготали, создавая неимоверный шум. Некоторые разбойники вторили их пению, другие – ворчали, жалуясь на похмелье, ну а кто-то, например, тучный зазывала и маленький рыжеволосый человек, прикрикнули на них: "Ишь, бегают тут, клиентов распугивают! Тьфу!" – С Дином вчера творилось что-то странное, – сказал Мартин, провожая детвору взглядом. – Ну, он же принял наркотики, конечно, с ним творилось что-то странное. – Его поведение не было похоже на наркотический угар, Алан. Дин еле ноги передвигал, точно сдувался на глазах, я иногда даже думал, что он заснёт прямо на ходу. А сколько он вчера воды выпил за относительно небольшой промежуток времени? Спенсер сказал, что его стошнило после того, как он вернулся из Кротовых нор, – на одном дыхании выпалил Хейз, что Алан даже удивился, как ему воздуха-то хватило. Но, несмотря на все его подозрения, Келли был твёрд в своих убеждениях, поэтому снисходительно возразил: – Мартин, ты меня поражаешь своей наивностью. Знаком с таким понятием, как отходняк? Если нет, то слушай: отходняк происходит после того, как эффект наркотиков сошёл на «нет». Сонливость, сухость во рту, рвота, головная боль и тому подобное – нормальная практика для людей, принимающих подобные вещества, так что успокойся, – от сигареты почти ничего не осталось и, затянувшись в последний раз, Келли выбросил бычок в мусорное ведро, до отвала заваленное давно прогнившими отходами так, что большинство мусора лежало на земле. – Да брось ты, когда мы пришли, он сидел, засыпая, потом, когда вы подрались – взбодрился, а после опять... – Вчера вечером Дин приходил ко мне... ну, чтобы рассказать о Шоне, – удивлённое выражение лица Мартина лишь сбивало с нужной мысли. – В общем, с ним всё было хорошо, – Алан вспомнил из раза в раз повторяющиеся движения и взгляд, направленный глубоко внутрь. «Всё хорошо» – это неправильное выражение для вора. – Дин к тебе... – начал было Хейз, но внезапно прервался и обернулся назад, точно его кто-то окликнул. – Ты слышал?       Нет. Алан ничего не слышал, но напряжение, сковавшее всё тело парня напротив, передалось и Келли, поэтому он тоже навострил слух. – Люк, тащи свою проклятую задницу сюда! – раздался томный голос откуда-то неподалёку.       Теперь он точно услышал, а Мартин убедился, что не ошибся, и они, переглянувшись, одновременно произнесли полушёпотом: – Люк.       И, не сговариваясь, как в тот вечер, когда с ними заключил сделку Жан Ривере, Алан и Мартин двинулись к источнику звука, чтобы успеть догнать его, остановить, поговорить – сделать хоть что-то. Но главное сейчас — найти и не потерять из виду. Юноши, не отставая друг от друга, быстро пробирались сквозь толпу, хотя сами не знали за кем именно ведут такую яростную погоню. Келли вертел головой в разные стороны, будто в его глаза были встроены датчики, способные показать обладателю имена всех мимо снующих людей.       Мартин же выискивал не самого Люка, а скорее человека, который к нему обращался. Судя по голосу, это был мужчина лет пятидесяти и, вероятно, с грубыми чертами лица. Откуда такой вывод – неизвестно, но Мартин часто руководствовался тем, что ему подсказывали внутренний голос и интуиция, а потому даже такой ответственный момент не стал исключением. Их толкали в разные стороны, перебрасывая, как мячики, то на одну сторону дороги, то на другую, а кого-то похожего на объект погони поблизости обнаружить так и не удалось. – Упустили! – с досадой озвучил уже давно известный им обоим результат внезапного переполоха Алан. – Смотри, – Мартин повернул голову Келли в ту же сторону, куда сам указывал пальцем.       За угол дома сворачивала пара мужчин: один среднего роста, крупного телосложения и с панамой на голове; другой – повыше, худой и явно младше, со спины ему можно было спокойно приписать лет двадцать. Тот, что был постарше, подталкивал вперёд юнца, точно говорил: «Люк, тащи свою проклятую задницу сюда». – Быстрее за ними, – скомандовал Келли, и они рванули к переулку, где только что скрылся неизвестный по имени Люк.       Алан всю дорогу шёл немного впереди Хейза, как бы прокладывая неопытному в таком занятии путь. В нужный момент – когда разбойники оборачивались – он успевал скрыться за мусорным баком, за выступом в здании или притвориться, будто разглядывает нечто любопытное на стене дома, не забывая затащить в «укрытие» и Хейза, так как тот, на удивление, туго соображал и не особо быстро ретировался из одной точки в другую. Негласно он принял решение, что, для начала, надо удостовериться, те ли это люди, которых они услышали на большой дороге, или же просто схожий с ними дуэт; а только потом задавать вопросы и пытаться выяснить – это Люк Берни или Люк, но не Берни.       К несчастью, двое людей практически не разговаривали в течение всего пути, а если и говорили что-то, то тихо и невнятно, из-за чего преследующим их было плохо слышно и никакой вывод из неразборчивых звуков они сделать не смогли. Поэтому Алану и Мартину пришлось проследовать за ними прямо до кабака «Собачий лай». Заведение находилось внутри крепости из нескольких пятиэтажных зданий, тесно построенных рядом друг с другом, и вход располагался на первом этаже одного из таких домов. Когда мужчина и юноша скрылись на дверями кабака, Мартин притормозил Алана, заведя его в тень подъезда. – Пойдём дальше? – Ну конечно, внутри будет легче понять, Берни это или нет. – А как же Спенсер? Мы уже опаздываем. – Так он же тоже опоздает, – парировал Келли. – Марти, это важнее. Если мы сейчас сможем выйти на Люка, то я первым же брошусь помогать Риду искать чёртову брошь. – Должен признаться, у меня плохое предчувствие, Алан, – серьёзно сказал Хейз. – Я тоже должен признаться: я не верю в интуицию, предчувствие и тому подобное, так что пойдём, – и Келли, дёрнув за рукав Мартина, устремился прямо к кабаку.       Как только они оказались внутри пропитавшегося запахом алкоголя заведения, то сразу поняли: их ждали. Порядком пятнадцати мужчин выстроились полукругом с нацеленными на зашедших ножами, пистолетами или просто кулаками. Все хитро улыбались, довольные поимкой – жертв было ещё и две, какая радость! — даже мужчина и «Люк-не-Люк» были здесь. Последний, надо бы сказать, спереди выглядел намного старше, нежели со спины, и ни на какого юнца не тянул: обтянутый кожей череп, большие мешки под глазами, морщины рядом со ртом и усы, в которых застряли крошки последнего приёма пищи. – Люк, Ник, это они вас преследовали? – спросил у двух мужчин громила с серебряными зубами, по-видимому, предводитель всего сборища. Получив кивок на своей вопрос, громила снова посмотрел на Келли и Хейза и сказал: – Нужно выбить из этих потрохов* всю дурь, чтобы не подавно было шпионить. – Стойте! – выкрикнул Алан, – Мы просто обознались, мы думали, что это другой Люк, вот и всё.       Бандит с серебряными зубами засмеялся. Не приглядываясь, можно было бы подумать, будто перед ними стоял бык, который запрокинул голову кверху и забыл себя в безудержном веселье. Вот только Мартину и Алану весело не было, так как все остальные разбойники стали надвигаться на них, прижимая к дверям. В голове Келли возник безумный план: распахнуть двери и вместе с Хейзом бежать куда глаза глядят, пока полностью не оторвутся от желающих их крови негодяев. Парень опустил руку на ручку двери и потянул вниз, когда резкая боль пронзила кисть, заставив Алана воскликнуть и попытаться прижать пострадавшую часть тела к груди; но чужие руки не отпускали, вдавливая бычок сильнее в тыльную сторону ладони Келли. Алан даже не пытался сдерживать боль, на глазах выступили слёзы, а свою левую руку он с каждым мгновением чувствовал всё хуже и хуже. Не придумав ничего лучше, он ударил мучителя между ног, и тот, упав на колени, освободил его кисть, оставив на ней сильный круглый ожог. За подобную дерзость Келли быстро прилетело с другой стороны по лицу, и он следом за издевавшимся над ним разбойником упал на пол. – Добро пожаловать к Бульдогам, ублюдки! – произнёс громила, после чего несколько человек одновременно набросились на Алана и Мартина.       Их били по всему, до чего могли дотянуться. Хоть рука Келли была почти неработоспособна, он всё равно старался отражать удары, притупляя боль, потому что если он просто даст себя искалечить, то может и умереть в подобном безумии либо выйти из него инвалидом. Кто-то кидался на него с ножами и оставлял алые полосы на руках, ногах и торсе, но настоящее отчаяние Алан почувствовал, когда смог зацепить глазами Хейза. Мартин, в отличие от него, не был подготовлен для таких драк, его тело не обладало даже долей той выносливости, какое имело тело Келли, а потому он просто принимал удары, не имея возможности от них отбиться. И тут один мужчина схватил парня за средний палец на правой руке и со всей силы надавил в разные стороны, после чего раздался болезненный вопль Мартина; но разбойники только смеялись во всё горло над его страданиями.       В голове Алана что-то щёлкнуло, и он, не помня себя от злости, кинулся на помощь к Хейзу, замахнувшись ботинком в лица мужчин, удерживающих его на полу. Когда Келли очутился рядом с Мартином, который лежал, почти не двигаясь, и тяжело дышал, то встал перед ним и нападал на каждого, кто подходил ближе и нарушал дистанцию в один метр, но головорезов оказалось слишком много, а его силы были почти на исходе. Ещё немного и он упадёт следом за Мартином, подведя и себя, и его. – Джентльмен! – от отчаяния выкрикнул он, чем заставил всех разбойников разом остановиться. – Что ты там пропищал, щенок? – рявкнул громила.       А Алан и сам не знал, зачем это сказал и чего хотел этим поступком добиться, но поворачивать назад уже было слишком поздно, а им нужна помощь, пусть даже если она будет от Чарли Диаса. – Мы знаем Джентльмена. – Все его знают, – осадил юношу Ник. – Но мы его знаем лучше, и он разозлится, когда узнает, что вы напали на нас. – Единственный, кто волнует Джентльмена, это Динь-Динь, а вы не особо похожи на мелкого вора в шапочке, – ответил громила, скрестив огромные руки на груди и жадно изучая искалеченные тела двух парней, – так что завязывайте баланду травить**.       Келли не понял, что именно ему нужно прекратить делать, и решился на последний рывок: – Позовите его, он подтвердит мои слова.       В кабаке наступила тишина, слышно было только, как шестерёнки работают в пятнадцати головах одновременно. Если мальчишка врёт, думали они, то Джентльмен не объявится, и они смогут добить преследователей, заодно проучив за жалкие попытки солгать; если же не врёт, а они сейчас им не поверят – то могут нарваться на Джентльмена в его самом плохом настроении. А Алан знал, что его слова подействуют, потому что за своё прибывание в Улье он ни раз убедился: Джентльмена уважают, потому что боятся. – Ладно, – в итоге сказал громила, – Лип, Марк, отведите их в квартиру тридцать два, а мы пока пошлём кого-нибудь за Джентльменом. Эй, вы, щенки, если Джентльмен не придёт за вами до вечера, то считайте ваша песенка спета, и вы останетесь здесь с нами, пока не наскучите, – мужчина хрипло рассмеялся и махнул рукой, обозначив так, что пора выполнять приказ.       Лип и Марк резко подняли с пола Мартина и грубо повели двоих парней к лестнице, расположенной за баром. Всё тело Келли ломило от боли, ему казалось, что ещё немного и он развалится на мелкие осколки, склеить которые уже будет невозможно. Он вспомнил, как вчера Дин предложил ему обменяться телефонами, и отругал себя за то, что отказался. Сейчас бы звонок вору действительно многое решил. Мартин чувствовал себя ещё хуже и несколько раз чуть не упал с лестницы, за что получил приличный пинок от сопровождающих разбойников.       Их завели в длинный коридор с отклеенными в некоторых местах обоями, отломанными от стен кирпичами, нашедших своё место на полу, и запахом пота, которым пропитался каждый сантиметр. Когда их довели до квартиры тридцать два, Лип открыл ключами дверь, а Марк бесцеремонно запихнул внутрь пленных, предварительно отобрав все средства связи. Кинув на прощание: «Хоть бы за вами никто не пришёл» — мужчины хлопнули дверью, повернули ключ в замке и оставили Алана и Мартина лежать на холодном полу в пустой квартире.       Келли не мог пошевелиться, возможно, ему просто не хотелось этого делать, ведь, как бы холодно и некомфортно сейчас ни было, по крайней мере, боль утихла, а это единственное, чего он желал. Глаза бродили по серому потолку с жёлтыми пятнами, свидетельствовавшими о некогда происходивших здесь потопах, а уши слушали прерывистые всхлипы Мартина. Мартин. Алан повернул голову в сторону юноши, бандана которого занимала не своё почётное место на голове, а висела на шее. Он прижимал травмированную руку к себе. Всё его лицо было запачкано кровью так же, как и одежда, рваная в некоторых местах, тело обмякло под нестерпимыми пытками боли, а из глаза потекла одинокая слеза, оставляя мокрую дорожку на избитой коже. Келли вздохнул: ему нужно встать, ему нужно помочь Хейзу, потому что тот полностью исчерпал себя в сражении, ему нужно... Но тут брови Мартина резко сошлись на переносице, тем самым выдавив ещё одну слезу, и он поднялся, всё ещё держа кисть у груди. Алан, через силу и боль, тоже приподнялся и проследил, как Хейз – слабый и побитый Хейз – встал на еле держащие его ноги и тяжело зашагал к выходу из комнаты, где их оставили.       Через секунд десять Алан услышал звуки льющейся воды и понял, что Мартин направился в ванную – промыть свои раны. Сила, которая всегда присутствовала в Хейзе, но никогда на знавшая внимания Келли из-за его гордыни, поразили Алана до глубины души. Мартин, которому досталось даже больше, чем ему, смог первым поднять себя на ноги и пойти искать воду, чтобы дезинфицировать ранения. Этот поступок так вдохновил Келли, что он тоже поднялся и огляделся по сторонам: совсем небольшого размера комната не имела никакой мебели кроме двух кроватей у противоположных стен, на одной из которых лежал человек, хотя Алан поначалу подумал, что это просто куча барахла, забытая некогда её хозяевами. Человек лежал лицом к стене, а потому разглядеть его толком не удалось. Обои в комнате – где-то прожжённые, а где-то оторванные – были грязно-жёлтого цвета с уродливыми рисунками цветов, а совсем небольшое окошко открывало вид на тот самый внутренний двор, в котором располагался злополучный кабак «Собачий лай».       Алан обнаружил Мартина, умывающего лицо тонкой струйкой воды и облокотившегося локтем больной руки на полу разваленную раковину. Несколько колец с его пальцев потерялись где-то в толпе разбойников. Белый мрамор превратился в красный от большого количества крови, стекавшей с Мартина, а палец был явно сломан и уже сильно опух. Хейз не обратил внимания на Келли, а продолжил заниматься своим кропотливым трудом, причиняющим множество неудобств, но требующим, чтобы его завершили. Алан, опираясь на стену позади себя, опустился обратно на пол, наблюдая за парнем, и тихо произнёс: – Прости меня, Мартин.       Хейз замер, после чего медленно повернул к нему голову. Алан Келли впервые за семь лет знакомства попросил у Мартина прощение, потому что действительно чувствовал себя виноватым и признал, что именно из-за него они оказались запертыми в квартире и избитыми чуть ли не до полусмерти. Алан никогда раньше не ощущал подобное чувство, режущее изнутри точно тупое лезвие, а, ощутив его, понял, что не силах совладать с нахлынувшими эмоциями. Ему нужно было извиниться перед Мартином, потому что это то немного, что он мог для него сделать за всё, что натворил. Почему не ему сломали палец, а Хейзу? Он такое наказание больше заслужил. – Тебе нужно промыть ожог, – так же тихо ответил Мартин и отошёл немного в сторону, освобождая пространство для Келли и тем самым приглашая его зайти в ванную.       Алан поднялся и подошёл к раковине, отдав свою обожжённую кисть на растерзание холодной воде. Рана в то же мгновение защипала, и по всей руке, точно мелкие иголки, пробежали болезненные ощущения, создавая чувство онемения конечности. Келли глухо зашипел, но больше ничего не произнёс, так как настоящий ужас остался позади, а всё что впереди – терпимо.       Следующие пятнадцать минут они молчали, в тишине смывая с лиц кровь, а с тел — горечь не жалеющих силы ударов. После окончания процедуры, Алан и Мартин вернулись в комнату и разместились на единственной пустой кровати, взобравшись на неё с ногами и облокотившись на стенку. С улицы послышался громкий разговор, затем лай то ли собаки, то ли человека, имитирующего животное, а с постели напротив их раздалось глубокое сопение, иногда прерываемое невнятными словами, произносимыми человеком во сне. Только сами юноши никаких звуков не издавали, давая всему, что их окружало, забраться внутрь и поселиться в истерзанной душе на некоторое время, пока их не вытащат отсюда. Пока Джентльмен их не спасёт. – Думаешь он придёт на за нами? – спросил Мартин. – Хочется верить, – честно ответил Келли. Он не мог сказать «да, придёт» – это было бы враньём. Алан не был так уверен в милосердии Чарли, даже больше – он считал, что слепому разбойнику подобное испытывать чуждо, и только чудо способно заставить его спасти их. – Ты был прав, Мартин. Я всегда так стремительно бегу вперёд, что совершенно не задумываюсь о последствиях, а теперь мы здесь. – Мы оба виноваты.       А потом усталость и опьяняющая духота комнаты дали о себе знать, и они заснули.       Когда Алан в следующий раз открыл глаза, за окном всё ещё был день, но уже не такой ясный, что говорило о скором приближении темноты. Он не сидел, а лежал на кровати, положив голову на подушку, от которой пахло спиртом, и вытянув ноги во всю длину. Осознав отсутствие Хейза рядом, Алан сразу же запаниковал: его могли забрать для издевательств Бульдоги, – и мгновенно поднялся, почувствовав резкую при этом боль, раскатившуюся по всему телу. Мартин, однако, находился в комнате и, усевшись на пол, медитировал. Бордовые гематомы разукрасили большую часть его лица, нижняя губа была разбита и опухла, в левом глазу полопались сосуды, от чего весь белок заполнился кровью. Заметив резкое пробуждение Келли, парень отвлёкся от своего занятие и сказал: – Всё ещё никаких новостей.       Алану не сразу удалось сообразить о каких именно новостях идёт речь, но, когда понимание всё-таки пришло, он опустил голову на свои искалеченные руки. Ожог всё ещё отдавал коликами по руке, но терпеть их Келли был в состоянии, правда вид самой раны не радовал – судя по всему, она начинала гноиться. – Ты не спал? – спросил он. – Немного, но палец слишком болит, из-за этого и проснулся, – Хейз подошёл к кровати и после того, как Алан уступил ему место, сел рядом, скрестив ноги в позе лотоса, а Алан свои прижал к груди.       Все мысли Келли сводились к одной единственной: когда придёт Чарли и придёт ли он вообще; а ему не хотелось об этом думать, о чём угодно – только не об этом. Ведь ожидание и так невыносимо, а, мучая себя вопросами, лишь быстрее скатываешься по наклонной в темноту, где царит отчаяние. Алан слишком часто стал висеть на волоске от смерти, и такая вечно подстерегающая опасность пробудила в нём странное желание переосмыслить некоторые моменты своей жизни. Попытаться постичь на «смертном одре» то, что при «жизни» понять не получалось. И он даже знал, с чего хочет начать. С того, что вызвало интерес, но не имело возможности быть высказанным. – Расскажи мне о Спенсере и Янки, – попросил он. Мартин удивлённо на него покосился, но Келли не отступал: – Ты сказал Бобби, что всё мне расскажешь о Янки, так почему бы не сделать это сейчас? Обещаю, я и словом не обмолвлюсь при Спенсере о том, что узнаю, просто... мне хочется понять.       Что-то, что может увидеть Мартин, но скрыто от глаз Алана. Что-то, что заставило с самого начала Хейза возненавидеть Келли, что толкало его на такие смелые подвиги, как попытку прекратить ссору Спенсера и Зака в машине разбойников или остановить Чарли и Дина от издевательств над Джо Бюжо, несмотря на то, каким дураком он выставлял себя перед окружающими. Что-то, что позволило ему взглянуть на историю Люка с человеческой стороны, забыв, что от поимки этого парня зависит его собственная жизнь. Что-то, что дало ему сил подняться на ноги и пойти искать воду. Теперь Алан хотел это что-то понять, потому что ему так долго казалось, будто он способен на многое, а сейчас с каждым днём всё больше убеждается, как долго оставался слепым и пленил себя собственным самомнением. Девятнадцатилетний парень, неспособный честно ответить на вопрос, кто он без должности отца.       Мартин рассказал ему о братьях Рид с самого начала. О том, как Спенсер всюду следовал за Янки, как заболела их мать, и двум подросткам пришлось устроиться на работу с двенадцатичасовой сменой, потому что только так удавалось свести концы с концами. Как Янки решился на спуск по кривой дорожке, и как Спенсер не отвернулся от него после этого. Он рассказал о том, как сбежал Янки и как младший брат его возненавидел, как сам Мартин стал свидетелем медленного закапывания семьи Рид в гроб. А потом Спенсер ушёл за Янки в Улей – озлобленный и обиженный – а вернулся оттуда другим – сломанным и несчастным. – С тех пор, как Янки сбежал, я больше не видел Спенсера таким, каким он был при старшем брате. Он стал другим человеком, – закончил своё повествование Хейз.       Алан задумался. Почему-то он был уверен, что Спенсер ненавидит Янки, потому что именно такие чувства сам Алан испытывал бы к брату, обрёкшему семью на вечное презрение и борьбу за уважение к себе. Ему не приходила мысль о том, что Спенсер – такой вспыльчивый, раздражительный и покрытый бронёй – мог понять поступки старшего брата и всё равно следовать за ним до конца, даже когда их отношения зашли в тупик и даже когда Янки натворил столько ошибок. – А что думаешь ты? – спросил он у Мартина. – Я не судья и уж точно человек не лучше, чем Янки, а потому не в праве презирать его за совершённый выбор, в какой-то степени, я его даже понимаю... Когда я вырос, — Спенсер как раз вернулся из Улья — то осознал: Янки оказался во многом прав, просто только у него хватило смелости заявить о своей правде остальным. – Но ты бы так не смог, – подытожил Келли. – У меня большая семья, нужно работать, чтобы хватило денег на всех, а без меня они не справятся. – Почему слова звучат так, будто они принадлежат не тебе?       Мартин ухмыльнулся, переборов в себе болезненные ощущения из-за сломанного пальца, и посмотрел прямо в глаза Келли: – Моя мама любит это повторять.       Алан ничего не понимал. Что-то в этом было неправильное и печальное, но что именно – трудно разобрать, настолько незнакома подобная жизнь для любимца Северного берега. Келли всегда говорил, что думал и редко думал, когда говорил, поэтому сейчас просто высказал своё мнение: – Это странно, Хейз. Ты поддерживаешь мысли Янки Рида о свободе убеждений и независимости, но сам же привязан к семье настолько, что даже не имеешь собственное «я», так как зажат со всех сторон родственниками и тем, чем ты им обязан. – Я живу в другом мире, Келли, где все члены семьи неотделимы друг друга, понятно? Я родился в бедности и среди неё же вырос. Меня с детства окружают голод, нищета, зависть и жестокость, а я всего лишь сгусток того, что эта система породила, который должен работать на благо общества и не дать загнуться от болезней семье. Порой ситуация настолько критична, что я думаю: «А не пошло бы всё к чёрту? Сейчас, может, я и смогу встать на ноги – но что потом? Снова сначала? Ведь на этом беды не закончатся» – и от отчаяние мне хочется порой так сильно сбежать, что даже тело сводит. Помнишь ты сказал: «всегда легче занять сторону негодяев» – и Дин ответил: «поэтому у твоего папы так много работы»? Так вот, всё идёт от одного и того же, исток один – бедность и безразличие, с которыми люди не могут справиться, а потому идут на преступление, потому что так легче. Мне не повезло: я столкнулся и с бедностью, и с безразличием. – Твоя семья? – догадался Келли. – Да, – Мартин кивнул и отвёл взгляд в сторону, – знаешь, я даже не помню, когда родители в последний раз интересовались моими делами. Всегда только работа и какова зарплата в конце месяца, – Хейз печально усмехнулся. – Как бы я тебя ненавидел, Келли, а ты – единственное, что заставляло родителей обратить на меня внимание. После очередной драки мы возвращались домой, и меня отчитывали по первое число, а я, как дурак, радовался, потому что это были те редкие минуты, когда отцу с матерью не было на меня плевать, когда они меня замечали. Сегодня, когда твоя мама пожелала нам хорошо провести время, для меня это было как увидеть цветущую яблоню зимой. Я никогда не знал материнской нежности и ласки, разговоров с отцом, в которых он бы доставал меня своими глупыми и несмешными историями. Мои отец и мать другие. Весь их мир сводится к работе и заботам, а мой, может, когда-то и был иным, но позже насильно превратился в копию, созданную по их образу и подобию. Родители всегда ассоциировались у меня с чем-то ожесточённым и бесцветным, с чем-то, что мне не в силах было разукрасить, да и никому впрочем... Не стану разбойником только из-за этого: я всю жизнь боролся за их внимание, и не хочу получить его таким образом... Усложнив их и так непростую судьбу. Если однажды они и будут говорить обо мне своим друзьями, то в контексте честного человека, которой сделал себя сам и которым они гордятся – это моя мечта. – Так не должно быть, Марти. Родители не должны забрасывать своих детей, чтобы те, пытаясь заслужить их внимание, изворачивались всеми возможными способами, в том числе и драками в школе. – Каждый удар ты заслужил, и я об этом не жалею, – запротестовал с улыбкой Хейз. – Я тоже не жалею, что приходилось учить тебя уму-разуму так часто, – поддержал Алан, и, не выдержав, они засмеялись, – словно разряд током для обострившихся эмоций – но вскоре быстро смолкли, почувствовав боль, которую принесло им их веселье. – Алан, никогда не будет так, как «должно», – уже спокойно ответил Мартин. – Есть просто «что-то», с чем нам приходится жить, и «что-то», чем приходится довольствоваться. Было время, когда я думал, будто ненавистью смогу всё исправить. Я смотрел, как одноклассники общаются со своими родителями, как те переживают за них, приходят на их концерты, помогают развиваться и всячески поддерживают, а мои – ни разу за все года не побывали в школе ради меня, чтобы меня порадовать. Всегда только из-за драк. Я завидовал другим и обижался на отца и мать. Первое время я старался заставить их обратить на меня внимание через рисунки, подделки, хорошие оценки в школе, но это не помогало, тогда я ударился в другую крайность – истерил, капризничал, ругался, но кроме побоев от отца ничего не получал. Позлившись, он уходил от меня подальше, как и мать. Они только повторяли: «Отстань, дай отдохнуть. Иди с сёстрами поиграй» – а я всё пытался им донести, что мне нужны они. Проходили годы, я переосмыслил свои нравственные принципы и пришёл к выводу, что превыше всего – это внутренняя чистота и гармония тела и разума. Я осознал пагубность моих обид, понял, что таким способом не добьюсь любви отца и матери. Знаешь, мои родители ведь навсегда останутся моими родителями, а я всегда буду их сыном – почему же тогда не попытаться сделать нас счастливыми, раз мы так друг с другом застряли? – он улыбнулся. – Этому миру нужна вера в людей.       Келли тяжело вздохнул. Сложно увидеть в человеке, которого ты многие годы воспринимал только как врага и нечто, загрязняющее твои беспечные деньки, – кого-то, кто не заслуживает всего того, что выпало на его долю. Мартин слишком много страдал и продолжает это делать до сих пор. Он вырос в мире, где никому не был нужен, но несмотря на это сохранил внутри доброту и надежду, что когда-нибудь всё изменится – нужно только сильно захотеть. Мартин Хейз был мечтателем и человеком с большой душой, а Алан всегда осознанно закрывал на это глаза. Если он когда-нибудь и задумывался о непростой жизни странного паренька в красной бандане – то с издёвкой и нескрываемым призрением, а сейчас – когда посмотрел на всё под другим углом – ему стало грустно. Он вспомнил, как вчера родители нехотя отпустили его спать, просто потому что не успели расспросить обо всём, что их интересовало, а Мартин никогда и не знал подобного любопытства. Для него родители – это то, что можно завоевать только через злость и боль. – Не знаю, зачем я всё это тебе рассказал, – признался Мартин. – Может, у меня начинается лихорадка, а может, я просто захотел, чтобы ты попытался меня понять.       Алан почувствовал, что тоже должен что-то рассказать ему, поэтому, почти не подумав, выпалил: – Я гей. – Чего? – Я гей. – Я и в первый раз услышал. Зачем ты это сказал? – Мне просто тоже захотелось с тобой чем-то поделиться, – смущённо промямлил Алан. – Я тебе нравлюсь? – Что? С чего ты это вообще взял? – Ну, я тебе открываюсь, делюсь тем, что меня волнует, а ты на всё это отвечаешь, что гей. Что я ещё должен был подумать? – Не знаю, как насчёт того, что я просто тоже решил тебе что-то рассказать о себе? – Ну я догадывался, – осадил его Хейз. – У тебя не было ни одной девушки в школе, которая не была бы отбита у меня из вредничества. Только не понимаю, зачем скрывать? Ну гей ты и гей. Этот факт не делает тебя ни хуже, ни лучше других. – Мне просто было страшно признаться, потому что я не знал, как на это отреагирует окружение. Я же всегда у всех на виду, люди любят обсуждать меня, а я всегда стараюсь соответствовать их мнению о себе. А это... я оказался неидеальным. – Ты неидеальный не потому что ты гей, а потому что любишь вести себя, как мудак. – Я очень рад, что ты непоколебим со своим отношением ко мне, – Алан закатил глаза. – Твои родители знают? – Узнали практически тогда же, когда я сам себе признался. Чёрт, такая неловкая ситуация вышла, – Алан закрыл ладонями лицо, возвращаясь мыслями в тот летний вечер и заново прочувствовав неудобство, испытываемое им тогда. – Мне было лет шестнадцать, мы с семьей поехали отдыхать в Мексику, и я познакомился с парнем по имени Аарон. Мы гуляли каждый день, а я просто-напросто не понимал того, что во мне происходило, пока... ну, пока он не поцеловал меня. Знаешь, такие странные эмоции: вроде понимаешь, что тебе нравится, что ты испытываешь нечто приятное, а с другой стороны думаешь – это неправильно, так не должно быть. С этими противоречивыми мыслями я продолжал проводить с ним время, надеясь, что всё само собой разъяснится. Однажды он повёл меня в сквер недалеко от дома, в котором мы остановились с родителями. Мы с ним немного выпили, разговорились и слово за слово... в общем, заиграли гормоны, и мы так увлеклись друг другом, что в один момент перестали замечать весь мир вокруг, а потом я случайно зацепил взглядом маму с папой, которые приземлись на соседнюю лавочку и очень старались притвориться, будто это не они и что в мою сторону не смотрят.       Мартин разразился смехом, и, даже когда искалеченное тело напомнило о себе, он продолжал посмеиваться, еле сдерживая себя, чтобы не выплеснуть эмоции целиком. Алан тоже улыбнулся, потому что история действительно выдалась забавная, даже при том, что в момент разоблачения Келли так не казалось, и что он готов был сорваться с места и бежать до границы, лишь бы избежать разговора с родителями. – И как они отреагировали? – успокоившись, спросил Хейз. – Расстроились, что я им не доверился и утаил такую важную часть своей жизни. – У тебя прекрасные родители, Алан, – сказал парень, и после кивка от Келли, добавил: – А я тебе никогда не нравился? Что? Вдруг ты ненавидел меня за то, что не принимал свои чувства ко мне.       Алан фыркнул: – Не было такого. Я тебе не герой-любовник под прикрытием, – немного помолчав, он сказал: – Но один раз я на тебе действительно отыгрался из-за того, что себя не понимал. Помнишь эту историю про набор в футбольную команду к Уильяму Блэку и моей слежкой за... хотя, как ты можешь забыть, если вставляешь это при каждом удобном случае? – Неужели он тебе нравился? – Что за «неужели»? У него было накаченное тело, а на щеках появлялись ямочки при улыбке. Правда, я боялся признаться себе в том, что испытываю симпатию. А потом, когда он выбрал тебя, а не меня, я заревновал, да ещё и в команду правда хотел попасть... ну, а потом ты знаешь, что было.       Они смолкли, потому что, да, такое не забывается. – А я не знаю, что потом было, – неожиданно раздался женский голос, и оба парня повернули на источник звука головы.       На противоположной кровати сидела девушка лет двадцати шести с короткими растопыренными в разные стороны от сна русыми волосами, большими зелёными глазами и размазанным по лицу макияжем. Она была не особо большого размера, в рваном платье и с дырявыми носками на ногах, а большая кожаная куртка служила ей одеялом и создавала впечатление той самой кучи, лежащей на постели. – Да уж, мальчишки, я думала, что это непрерывное «бла-бла-бла» мне снится, а нет – завезли развлекательную программу, – она встала, пошатываясь, проковыляла к ним и села на край кровати, во все глаза рассматривая молодых людей. – Меня Кристиной звать. А вы, конечно, не такие, какими я вас представляла, ну, в смысле пока лежала, отвернувшись к стенке, и подслушивала ваш трёп. Ты, наверное, у нас лошадка, – она ткнула пальцем в Алана. – Нет, я Алан. – Вы что, не ботаете по фене? – сквозь смех, поинтересовалась Кристина. – Чего мы не делаем? – не понял Мартин. – Ботать по фене – значит говорить на воровском жаргоне. Лошадка – гей, – она нервно поправила волосы и махнула рукой, как бы говоря: «ну ладно, ничего, потом усвоите этот урок». – Так что было дальше с тем парнем? Ты сейчас с кем-то мутишь? А то у меня есть парочка голубцов***, которые давно не... – Хватит! – остановил её Алан. – Могла хотя бы притвориться, что ничего не слышала. – Зачем? Мне тут так скучно. – А почему ты здесь? – спросил Мартин, и Алан мысленно поблагодарил его за смену разговора. – Наказание отбываю. Это типа воспитательной комнаты, – Кристина нахмурилась и схватилась за живот. – Жрать охота.       После чего встала, подбежала к раскрытому окну и... залаяла, подражая настоящему лаю собак. Мартин охнул от изумления, а Алан прыснул, потому что выглядело это действительно странно. – Чего тебе, Кристин? – послышалось откуда-то с улицы. – Еды. – Мы тебе не обслуживающий персонал, ты, вообще-то, наказана. – Быть наказанной – не значит умереть от голода, – Кристина повернулась на мысках и плюхнулась обратно к Мартину и Алану на кровать, довольная своим ответом незнакомцу с улицы, вероятнее всего являющимся одним из Бульдогов. Прежде чем она успела снова вернуться к обсуждению интимной жизни Келли, он задал свой вопрос: – Зачем ты залаяла?       Кристина глянула на него, как на идиота, получив точно такое же выражение лица взамен, затем перевела взгляд на Мартина, явно не обрадовалась обнаруженному непониманию и серьёзно спросила: – Это что — шутка? Я же Бульдог. – Мы недавно в Улье, – поняв её смятение, поспешил оправдаться Мартин, – пока не особо всё пониманием. – Вы одиночки? – Временные, – промямлил Алан и увереннее добавил: – А ты не могла бы рассказать нам подробнее о бандах Улья? Чем они отличаются. – На деле – всем, а по факту – ничем, – ответила Кристина и снова резким движением поправила волосы. – Ну, кроме Соловьёв – они элита преступного мира, все бандиты в этой группировке пользуются авторитетом. Только один разбойник – не Соловей, но связанный с ними, – сумел добиться такого же признания – это... – Джентльмен, – продолжил за неё Хейз. – Да, – с благоговением произнесла девушка. – Вы его знаете? – Мы ждём, пока он придёт и вытащит нас отсюда, – сказал Алан. – Да ладно! – закричала она и схватилась за голову руками. Всё её движения были нервными и резкими и вызывали непонятный дискомфорт у тех, кто с ней рядом находился. – И какой он в жизни? Попроще, чем кажется, или чертовски сложен? А с этим... как его — а! Динь-Динь! — они правда неотделимы? – Ну, Джентльмен весьма... молчаливый, – протянул Хейз, слегка напуганный такой бешеной реакцией, – а с Дином – да, они очень близки. – Почему он должен вас забрать? Вы вообще как сюда попали? – Следили за Люком, потому что думали, что это другой человек и... – За Люком? Этот бажбан кому-то интересен? – закатилась смехом Кристина. – Алан, тебе нравятся такие мужчины? – Завязывай, Кристина, – предупредил Келли, которого уже начала раздражать её назойливость, – и, как сказал Мартин, мы думали, что это другой человек. Нам просто надо найти Люка Берни, но мы понятия не имеем, как он выглядит. Ты случайно его не знаешь? – А зачем вы его ищете? – Да он наш старый приятель, – выдал первое, что пришло в голову Келли, – мы его уже давно не видели, решили приехать в Улей и отыскать. – Нет, в Бульдогах точно никакого Берни не завалялось – зуб даю, – она изменила положение, усевшись, как и Хейз, в позу лотоса, и принялась рассказывать: – В Улье всего пять банд: Соловьи, Бульдоги, Вольто, Цыгане и Последыши. У всех есть свои, так сказать, фишки, которые отличают их друг от друга. Соловьи не занимаются мелким грабежом, а только крупным, и чистят только определённых людей, тем самым заявляя о своём протесте нынешнему устою. Они ходят под номера и бьют себе татуировки соловьёв. Бульдоги – охрана Улья. Наши будки расположены везде, чтобы в нужный момент оповестить об опасности, так же мы заведуем Кротовыми норами и некоторые послания передаём лаем, чтобы и побыстрее было и лишние уши не поняли. Цыгане – странный табор, полный мошенников, которые чистят даже жителей Улья. У них там свой семейный бизнес, который они передают из поколение в поколение; но праздники они устраивают, честно сказать, что надо. Последыши – купцы – сами не воруют, но через них можно выгодно сбагрить товар. Продают всё, что движется и не движется, а их территория – это целый, мать твою, рынок, где ларёк на ларьке стоит, а его продавцы способны запудрить мозги кому угодно. И, наконец, Вольто, я специально оставила их напоследок, потому что, поверьте мне, если вы ищете кого-то, кто скрывается, то вам сразу нужно принюхиваться к Вольто. Название их банды уже говорит само за себя, ведь «вольто» – это венецианская маска, которая, ко всему прочему, копирует форму человеческого лица. Эти разбойники скрываются за своими погонялами, как за масками, намотайте мои слова на ус. У них нет каких-то определённых дел, там просто куча разношёрстных отбросов, в основном мелких воришек и алкашей. Чёрт, вы же не копы под прикрытием? А то я балабоню – то есть, выбалтываю – все тайны Улья. – Что ты, – успокоил её Алан, – какая полиция? – Сами понимаете, мне тут так скучно, что я говорю обо всём, не задумываясь стоит ли это рассказывать или нет. Где же моя еда? – Давай подытожим, – предложил Мартин, – ты уверена, что Берни прячется среди Вольто, потому что там все ходят с псевдонимами? – А ты... как тебя? Мартин? Мартин, вот если бы тебе нужно было скрыться от кого-то, куда бы ты пошёл? Наверное, всё-таки туда, где все притворяются и называют друг друга ненастоящими именами. При таком раскладе, ты не будешь выделяться. – Звучит логично, – кивнул Хейз. – Ну а теперь ваш черёд: что вас с Джентльменом связывает? Почему это он вас должен вызволять отсюда?       Алан с Мартином переглянулись – это информация уже лишняя и не должна выходить дальше небольшого круга, состоящего всего из пяти человек. Келли быстро соображал, что такого наплести ей, чтобы звучало правдоподобно и не оставляло за собой никаких вопросов. Кристина, ожидая, смотрела на них, затем перевела взгляд на уже посиневший палец Хейза, скривила лицо и пришла к выводу, что гораздо интереснее разглядывать то, что находится выше плеч. Мартин же с надежной следил за тем, как Келли складывает в голове выдуманную историю, потому что у него всегда получалось в нужный момент заболтать человека и заставить поверить даже в самую невообразимую ложь.       Щёлкнул замок, и все три заключённых повернули голову в сторону двери. – Еда, – с неприкрытым желанием проговорила Кристина.       И вот дверь открылась, и за ней показался маленький старичок с подносом, прошаркавший к девушке, чтобы отдать ей её скромный поёк. Алан уже собирался отвернуться, как в проёме возник ещё один человек – высокий, стройный, с тёмно-каштановыми уложенными волосами, чёрными очками на носу и с тростью в левой руке. Диас, не изменяя своим лучшим традициям, был одет с иголочки, а лицо выражало непоколебимое спокойствие. – Слава Богу! – одновременно выдохнули Алан и Мартин. – Бог здесь ни при чём, – парировал Чарли. – Я лично сдеру с вас шкуру, так что пошевеливайтесь.       Даже если за маской невозмутимости разразился целый ураган гнева, Чарли всё равно был для пленённых радостным известием и героем, пусть и суровым. Келли с Хейзом сразу же соскочили – не без боли – с кровати, чтобы поспешить выйти из квартиры тридцать два, оставив там Кристину вместе с её неописуемым восторгом от того, что она увидела Джентльмена вживую.       Их вёл к свободе не Чарли Диас, а именно Джентльмен. Некоторые целовали ему руку, даже громила с серебряными зубами, другие – просто провожали, но каждый делал это с уважением и внутренним трепетом. Никто не посмел дотронуться до Алана и Мартина, пока те шествовали за властным разбойником, даже зная, что Джентльмен мог попросту не заметить чьего-то хулиганства. Он не задал ни одного вопроса, никого не поблагодарил и ни с кем не попрощался. Молодой человек в полной тишине вышел из кабака «Собачий лай» и в таком же молчании покинул двор, окружённый пятиэтажками. Келли буквально мог почувствовать подстерегающую их опасность в виде неописуемой ярости Джентльмена, когда они полностью останутся вне поле видимости Бульдогов.       Но, как оказалось, настороженность – сестра интуиции, только к предполагаемому наказанию от Диаса прибавился ещё очень, очень злой Спенсер, который ожидал их на соседней улице, скрестив руки на груди и облокотившись плечом на кирпичную стену дома. Шрам на щеке от кинжала Дина добавлял к и так угрожающему образу ощущение, что где-то за пазухой спрятан не то, чтобы нож, а целый топор. Юноша хмуро встретил Мартина и Келли и резко произнёс: – Если бы вы не выглядели так, будто на вас живого места не осталось, то я бы сам вас ударил, избавив себя от необходимости что-либо говорить. Твою мать, Марти, что с твоим пальцем? – Что не так? – тихо спросил Диас. – Либо перелом, либо трещина, – не знаю – но так болит, что я готов его отрезать, – прижимая кисть к груди и тяжело дыша, отозвался Хейз. – Чарли, можно ему как-то помочь? – спросил Алан. – Не называй меня по имени. Спенсер, ты знаешь Дядюшку Билли? – Нет. – У тебя есть мобильный телефон с собой? Если да, то открой навигатор и вбей адрес: «Лайн стрит, 110», – продиктовал Диас, после чего повернул голову в сторону Мартина: – Это недалеко.       «Это недалеко» – слова определённо не обозначающее ничего, но почему-то именно из уст холоднокровного разбойника прозвучавшие как: «Потерпи, тебе скоро станет легче». – И, пока мы будем идти, я с неподдельным интересом послушаю, с чего это вы решили, что игра в шпионов важнее, чем прийти в назначенное время к церкви, – добавил Чарли.       Спенсер шёл впереди, и Алан мог видеть, как напряжено его тело, как сильно он сдерживает себя, чтобы не давить на и так потерпевшего Хейза, испытывающего адские боли. Келли надеялся, что их следующая встреча произойдёт не так, что Алан постарается по-другому повести себя с черноволосым парнем, приложив больше понимания и терпения, ведь, как оказалось, Спенсер этого заслуживает. Но за пару часов себя не переделаешь, а потому сейчас Алан испытывал только раздражение, как и каждый раз, когда его загоняли в тупик.       Что ответить Чарли ни Келли, ни Хейз не имели понятия. И дело было даже не в том, что они не могли признаться в своей цели – хотя со Спенсером дело обстояло именно так – а в том, что оба ощущали вину. По сути, они сейчас просто скажут, что использовали разбойников и Спенсера ради собственной выгоды. А это признание может дорого им обойтись. – Ну? – поторопил Диас. – Насколько я слышал, языки вам не отрезали, так что отвечайте. – Ну, мы перепутали Люка с другим человеком, – сказал Хейз. – Это не ответ на мой вопрос. Меня интересует, почему вы поставили преследование в приоритет.       Алан быстро прикидывал, что он получит, если сейчас всё выложит Чарли. Как их заверила Кристина, Люка нужно искать именно в Вольто, в банде Диаса и Дина. Но какова вероятность того, что Чарли осведомлён о настоящих именах своих «братьев по преступной шайке»? Алан никогда не мог похвастаться особой наблюдательностью или внимательностью к другим, так как всегда больше интересовался собой, но безразличие Диаса бросалось в глаза, и у Келли уже с самого начала возникли сомнения насчёт общения слепого разбойника с кем-то кроме Дина. Если брать вора, то он в разы коммуникабельнее, и с большей вероятностью сможет им помочь. Такая цепочка рассуждений привела Алана к выводу, что лучше в данном случае отвертеться, так как пользы правда не принесёт, а реакцию Рида даже страшно представить, заикнись они о Люке Берни, Жане Ривере и смерти через десять дней. – У нас было время, и мы решили догнать Люка. Было неожиданностью узнать, что они приняли это за преследование, – ответил он, разглядывая ожог. Ему бы тоже следовало что-нибудь сделать с раной. – То есть, ты мне только что прямым текстом доказал, что вы два идиота? – чуть грубо, но без резкости в тоне, спросил Диас. – Да, лучше и не скажешь, – кивнул Алан, и за такой ответ получил от Спенсера яростный взгляд. – Только попробуй начать отшучиваться, – предупредил он. – Алан, я тебе не верю, – спокойно сказал Чарли, – хочешь солгать — делай это правильно, не разрушая образ, твёрдо закреплённый в голове каждого, кого ты только что так старательно пытался обмануть. Ты бы никогда не назвал себя идиотом, и никому другому не позволил бы. Ты всегда стараешься выйти из любого спора победителем, оставить за собой последнее слово, а если кто-то – даже обоснованно – называет тебя идиотом, то твоя самооценка сильно страдает, и ты сразу же идёшь в атаку. Что же сейчас изменилось? – Тебе не приходило в голову, что я могу действительно чувствовать себя виноватым? – Нет, не приходило, потому что даже сейчас ты стараешься себя защитить от моих нападок. Но кто я такой, чтобы выпытывать у тебя или у Мартина правду, которую вы так пытаетесь скрыть. Вам должно быть стыдно не передо мной или Дином, а перед Спенсером. Ему-то точно захочется послушать вашу захватывающую историю.       Алана разозлило, что он прокололся на таком очевидном недоразумении, выстрелив в себя своим же оружием. Однако, как только Чарли упомянул вора, его сознание быстро зацепилось именно за это имя, гадая, почему же Диас пришёл в логово Бульдогов без него и где пропадает вор? Вчера Дин появился без друга, потому что беспокоился, что его начнут шантажировать им. Возможно ли, что Чарли поступил сейчас точно так же?       Дядюшка Билли – местный доктор, который не окажет нужной, а, главное, качественной помощи, но на какой-то срок замедлит развитие последствий. Когда они подошли к месту, которое все жители Улья именовали, как «кабинет», Дядюшка Билли принимал у себя в дрова пьяного мужчину с проткнутой гвоздем ногой. Чарли объявил, что они дождутся своей очереди на улице, и довёл всех до совсем крошечной лавочки, расположенной под деревом, а потому выглядящей столь уютно. После размещения на лавчонке Мартина и Алана, которое сопровождалось непрерывным шипением и ахами, наступила вовсе не приятная тишина, и единственное, что её нарушало, – это крики пациента. – Ча.. Джентльмен, можно задать тебе вопрос? – попросил Мартин, уставившись на руки с кольцами, как если бы скрывал своё смущение или нервозность от взгляда Диаса. – Уверен, что хочешь это сделать? – Если честно, теперь не очень, но я всё-таки задам. В нашу первую встречу, ты понял, что мы с Юга. Как?       Вероятнее всего, Чарли не ожидал, что вопрос будет об относительно давних событиях, но кроме паузы, длившейся чуть дольше, чем обычно, никак своё удивление не показал, и ответил: – Южане тянут гласные, преимущественно «а» и «и». – Но почему ты запретил трогать нас? – Сейчас я об этом сильно жалею. – Это не ответ на мой вопрос, – улыбнулся Мартин, подражая Джентльмену, что того не особо обрадовало, и он просто промолчал, решив, что с Хейза хватит.       Из-за двери кабинета Дядюшки Билли вышел, хромая, разбойник и, проковыляв мимо компании на лавочке, поплёлся вдоль по дороге. От него так сильно пасло спиртным, что Алану на мгновение даже показалось, будто он сам опьянел с одного только запаха. Чарли, тоже почувствовав перегар, негромко сказал Мартину, что ему пора. Когда Хейз встал и, направляясь к двери, заметил, что слепой разбойник пошёл за ним следом, то спросил: – Ты со мной? – Да, чтобы Билли не халтурил. – Может тогда все вместе зайдём? – предложил Алан. Ему очень сильно не хотелось оставаться наедине со Спенсером. – Нет, вы ждёте снаружи, – распорядился Диас, после чего вместе с Мартином скрылся в кабинете.       Рид выдержал ровно десять секунд, просканировав дверь своим пылающем негодованием взглядом, и, видимо, убедившись, что никто их не подслушает, обратился к Келли: – Джентльмену плевать на ваши мотивы, мне – нет, потому что мне, как минимум, не всё равно на Мартина, а также ко всей твоей подозрительности ещё и прибавились неоправданные риски, которые не особо вписываются в характер сыночка Келли. Так что не думай, что вам эта выходка сойдёт с рук. Как только мы выйдем из Улья, я хочу услышать правду: зачем вы погнались за Люком, с кем его перепутали и с каких пор вы имеете знакомых в Улье, поговорить с которыми важнее, чем прийти на встречу.       Нет, Алан ничего не может ему рассказать, ведь так он подставит Мартина, но, кажется, они действительно зашли в тупик, а Рид слишком уверен в своей правоте, чтобы отступать.       Всё оставшееся время они просидели в тишине, слишком озлобленные и уставшие, чтобы разговаривать друг с другом, пытаясь что-то доказать. Алан проверял свой телефон на пропущенные звонки от матери, сообщения от друзей и просто новости в социальных сетях. Спенсер поначалу тоже копался в мобильном устройстве, но, в итоге, отложил его в сторону и принялся мерить шагами расстояние от кабинета до лавочки. Такая идиллия продолжалась впредь до возвращения Чарли и Мартина с гипсом на пальце. – Алан, прежде, чем ты зайдёшь к Билли, – начал Диас, – мне нужно сказать, что Дин только что звонил и передал информацию о Шоне Ли: завтра в восемь утра он покинет нынешнее местоположение. Всю ночь его не будет, а, значит, единственное время, когда мы сможем его поймать – это рано утром, когда он придёт забирать свои вещи. Так как сегодня вы продемонстрировали поразительную непунктуальность, я не верю, что завтра вы будете на месте ровно в семь сорок утра. – И что это значит? – не понял Келли. – Это значит, что сегодня вы остаётесь на ночь в логове Вольто.