Поймать Люка Берни

      Чарли Диас не всегда был слепым. Когда-то он мог видеть свой огромный дом и все те дорогостоящие вещи, которыми он был заставлен. Он любил бегать по просторным коридорам, скатываться по перилам с лестницы, читать в гостиной, провожать глазами скрывающееся за горизонтом солнце, смотреть на дождь. Он всегда любил дождь. Скакать босиком по лужам, пропуская мимо ушей возгласы няни, поднимать лицо к небу навстречу холодным каплям, слушать неравномерный марш по стеклу, сидя в тёплом кресле. Это единственная любовь, которую он не потерял. Подойти, посмотреть на себя в зеркало, посмотреть, как взрослеешь – несбыточная мечта. Но навсегда остаться в собственной памяти пятнадцатилетним мальчишкой всё же лучше, чем проснуться однажды и понять, что не можешь вспомнить свои же черты лица.       Чарли Диас родился в семье успешного бизнесмена, любившего старые здания, а потому в таком городе, как Эрида Таун, имевшего значительную репутацию среди горожан. Дом, в котором они жили, был построен ещё в девятнадцатом веке, поэтому в нём часто проводились реставрационные работы. Генри Диас всегда говорил сыну: «Можешь представить, что двести лет назад здесь жили совершенно другие люди, ходили в совершенно другой одежде, и мебель была совершенно другая? Мы – часть истории, Чарли».       Худощавый, невысокий Генри Диас всегда ходил немного сутулым, отчего выглядел мельче, чем был на самом деле. Иногда он бывал добрым, иногда злился, иногда любил поострить, а иногда – побаловать, но всегда оставался справедливым к кому бы то ни было. Чарли любил своего отца, восхищался им и надеялся, что в один день станет таким же великим человеком, которого все вокруг любят за то, что он просто такой, какой есть. На самом деле, отец был единственный взрослый, которым Чарли мог восхищаться. Он не знал свою мать: она сбежала сразу после его рождения. На вопросы о ней старший Диас отвечал так: «Она была сложным человеком, сынок. Ей была очень дорога её молодость». Чарли никогда не понимал смысла этих слов, а, может, просто не хотел понимать. Ему было достаточно няни – Манон Кук – и отца. Генри Диас не всегда был сумасшедшим.       Трагедия случилась в начале февраля, в ту пору, когда дороги скользкие, а верхушки домов скрыты за тучами. Чарли было пятнадцать, а Генри тридцать девять лет. Их личный шофёр – Чак Вайлдс – аккуратно вёл машину по заснеженной дороге, пока Мистер Диас на заднем сидении рассказывал своему сыну о церкви Св.Марка, которую недавно приобрёл: – Это очень старая церковь, Чарли. Будет обидно, если она пропадёт.       Младший Диас согласился с отцом. Он всегда с ним соглашался, особенно, если дело касалось старых зданий и истории. Чарли наблюдал, как сменялся за окном пейзаж, а Генри умиротворённо рассказывал ему о своей покупке и почему это такая ценная постройка. Это была его последняя мысль, а заснеженный город и суровое небо – последним видом Чарли. Дороги были слишком скользкие, и водитель рядом едущего грузовика не смог справиться с управлением. Чарли успел уловить только пронзительный визг колёс, который заглушил все звуки вокруг.       Чак Вайлдс погиб на месте.       Чарли очнулся спустя три дня после катастрофы. Он открыл глаза и ничего не увидел. Диас поднял дрожащие руки и прикоснулся к лицу: глаза были на месте. Он провёл пальцами дальше и наткнулся на шершавую ткань, повязанную вокруг головы. Чарли не помнил саму аварию, помнил только заснеженный город, резкий толчок, а затем – пустота. Мальчишка вернулся обратно к глазам, надеясь обнаружить их закрытыми, но они были широко распахнуты от нарастающего ужаса. Осознав, что даже не может увидеть своё состояние в зеркале, Диас заплакал. И если сначала это были тихие слёзы, то совсем скоро они превратились в надрывающееся рыдание. Чарли задыхался – мучительно, без возможности вдохнуть, как будто кто-то давил сверху на горло. Его мир канул в бездну, его засосала чёрная дыра. Почему же и он не прыгнул следом? Ему было пятнадцать лет, в этом возрасте мальчики влюбляются или хулиганят, но не теряют себя в авариях. – Папа! Папа! – вырывалось из него.       Он не мог встать с кровати, поэтому бессильно бился в истерике, зовя единственного, кто всегда был для него примером. На его крики прибежали няня с врачом, но Чарли этого не видел. Он только услышал быстрые шаги и возбуждённый шепот. – Я не вижу... я ничего не вижу... – Чарли не говорил, он выдавливал из себя слова.       Произнести эту страшную правду вслух оказалось сложнее, чем признать её в своей голове. Юноша завыл, заскулил, зарыдал ещё сильнее, хотя, казалось, это было невозможным. Чарли стал прерывистым дыханием. Криком. Слезами. Слухом. – Дайте ему успокоительное, – попросила врача няня. Её голос дрожал от слёз. Она попыталась схватить Чарли за руку, но он метался по постели так судорожно, что ей не удалось этого сделать, и она прижала ладони к груди, в которой колотилось тревожное сердце.       Врач уверенным движением положил руку на грудь Чарли, чтобы немного его угомонить, но такого жеста оказалось недостаточно. Тогда мужчина немного привстал и надавил всем корпусом на мечущегося юношу. Чарли закричал. – Ему больно? – обеспокоенно спросила Манон и тоже привстала. – Нет, он напуган.       Чарли чувствовал, как что-то тяжёлое давит ему на грудь. Он слышал разговор няни и врача, но не разбирал слов. Всё его внимание было сосредоточенно на темноте перед глазами и коме в горле, не дававшем сделать вздох. – Подержите ему левую руку.       Манон взяла руку Чарли и прижала к кровати, врач пропальпировал плечо и без замедлений вколол успокоительное. Дыхание юноши утихомирилось, но не сразу. Для Манон он ещё долго тяжело вдыхал и выдыхал воздух, звал отца и бесцельно водил ладонями по одеялу. Он успокоился на её руках, пока она нежно раскачивала его из стороны в сторону, до боли кусая губы, чтобы не закричать. Миссис Кук позволяла течь своим слезам, но не давала им упасть на лицо мальчика.       Чарли узнал, что отец сошёл с ума спустя несколько дней. Генри Диас больше недели пролежал в больнице, пока ему не поставили окончательный диагноз – бредовые идеи в результате шизофрении – и не вернули домой. До этого момента на вопросы младшего Диаса о состоянии отца отвечали неоднозначно, боясь, что мальчик не вытерпит правды и сам сойдёт с ума от горя. Когда Генри вернули домой, скрывать тяжёлое известие уже было бессмысленно.       Чарли зашёл под руку с Манон в просторный, заваленный антиквариатом кабинет отца. Его зрачки по привычке бегали в разные стороны, пытаясь зацепиться за знакомый сутулый профиль, за повседневную рабочую обстановку, в которой отец проводил по много часов на дню. Он не видел, как тот сидит в своём кресле рядом с сиделкой, бесцельно теребя края халата, и смотрит пустым взглядом в окно. Он запомнил его совершенно другим. – Он рядом со мной? – спросил Чарли, проводя рукой по воздуху, в попытке ухватиться за отца. – Нет, надо подойти немного ближе, – подсказала Манон и аккуратно направилась к мистеру Диасу, чтобы Чарли ни обо что не ударился. Это был первый раз со дня аварии, когда он вышел из своей комнаты. – А теперь? – спросил юноша, но он уже сам ответил на свой вопрос, нащупав плечо Генри. – Пап? – Кто здесь? Я же сказал, что сад можно будет посмотреть завтра! – в голосе Мистера Диаса сквозило раздражение. – Что? Где он? – спросил младший Диас. Он обратился к Манон, хотя взгляд его был направлен в сторону отца, отчего сиделка подумала, будто вопрос адресован ей: – Сложно сказать. Никто не знает, что творится в его голове. – Кто здесь? – на лице юноши проскочила тревога. – Меня зовут Карла. Я сиделка вашего отца.       Чарли кивнул. Кто-то безликий говорил с ним, а он впредь до этого момента даже не подозревал о присутствии незнакомца рядом. В один миг он ощутил всю свою беззащитность, но не подал виду, как сильно взволнован этим. – Святой Марк один из четырёх евангелистов, – пробормотал Генри Диас. – Я хочу его обнять, – тихо сказал Чарли, и Манон помогла ему встать на колени перед креслом, на котором сидел Мистер Диас. Чарли потянулся вперёд и неуверенно обхватил скрючившееся тело отца. – Кто это? – поинтересовался Генри, но он не смотрел на сына, он всё ещё пустым взглядом глядел в окно. Об этом знали только Карла и Манон. – Это я, пап. Чарли. – В моём саду много цветов, не переживайте, – заверил Мистер Диас. Мир человека, который всю жизнь беспокоился о стольких вещах, помогал стольким людям, больше не включал в себя кого-то кроме него самого, и уж точно там не было места для одинокого Чарли. – Я ослеп, пап... – прошептал юноша, крепче обнимая тело рядом. Он потерял своё зрение и своего отца. Чарли всё ещё мог дышать, но ради чего? Юноша тихо плакал, а в голове из раза в раз повторялось: «Я потерял своего отца». – Мы – часть истории, – прозвучало эхо Генри Диаса.       Мистер Диас больше не мог вести дела, а потому всё перешло в руки его брата – Ричарда Диаса. Он бережно относился к работе Генри, но все его старые здания оставил в стороне. Их не разрушили, потому что они всё ещё были собственностью Диасов и наследием Чарли, но реставрировать их никто не собирался. Они просто продолжали стоять, когда-то имевшие значения, но сейчас превращающиеся в ничто. Как и Генри Диас.       Чарли попросил, чтобы Ричард не переезжал в их особняк. Он хотел, чтобы этот дом всё ещё принадлежал ему и его отцу – такая причина была объявлена дяде, такую причину «проглотила» пресса, а настоящая же причина заключалась в том, что Чарли сильно стеснялся потерянного зрения и того, каким жалким выглядел в глазах окружающих. Со дня аварии он ни разу не покинул территорию своей крепости, продолжил обучение на дому, и общался только с жителями этого дома. Поначалу Чарли ходил только в сопровождении Манон, но через некоторое время ему посоветовали приобрести «белую трость», чтобы он привыкал перемещаться самостоятельно. Юноша настолько не принимал свою инвалидность, что не прилагал особых усилий научиться жить с нею: даже имея трость, он редко уходил куда-то один.       Стремление Чарли быть рядом с другими людьми, к сожалению, не спасло его от постепенной закрытости, отстраненности и мрачности. Он ненавидел себя и вымещал всю свою боль на других. Порой, только одно неверно подобранное слово Манон заставляло его выходить из себя, доходило даже до того, что он швырял на пол попавшие под руку вещи, а няня взвизгивала и, плача, просила его успокоиться, быть осторожнее. Порой, он становился свидетелем разговора уборщиц, в котором те обсуждали его инвалидность, и тогда Диас начинал кричать и поносить всех и каждого, даже угрожал увольнением, если ещё хоть раз услышит от прислуги о своей слепоте. После подобных вспышек гнева, ему всегда бывало стыдно перед людьми, и он подолгу просил у них прощения, хотя и юноша, и все остальные знали – это происходит не в последний раз.       Жизнь Чарли Диаса превратилось в расписание. Он упорно занимался и отдавал этому делу всё своё время. Учителя приходили в особняк каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье Чарли ходил к отцу. Они редко разговаривали, а если говорили, то о разном. Чарли не видел Генри, но и Генри не видел своего сына. Теперь они существовали в разных мирах, и эти миры соприкасались, хоть и немного, один раз в неделю. Чаще всего Генри что-то тихо шептал, а Чарли слушал его голос, потому что только это и мог. Первое время юноша плакал, так как именно рядом с отцом осознавал всё то, что потерял, но однажды слёзы закончились, и с тех пор он просто сидел рядом, держа отца за руку, пока незрячие глаза машинально метались из стороны в сторону. В двадцать один год к нему перейдёт весь бизнес Генри Диаса и всё его состояние. Чарли никогда об этом не забывал, но и Ричард тоже.       Приближалось Рождество. Чарли сидел в гостиной на белоснежном диване. Он помнил, какой светлой была эта комната, как под потолком висела большая хрустальная люстра, а у дальней от дверей стены стоял камин, над которым разместилась целая дюжина фотографий семейства Диас. Где-то среди них было и фото Чарли. В кресле рядом сидел Ричард. Он, запрокинув ногу на ногу, перебирал кипу бумаг, иногда делая маленькие глотки итальянского кофе, и рассказывал племяннику о последней деловой встрече. Чарли старался сосредоточиться на звуке его голоса, но внимание всё равно время от времени перескакивало на тиканье настенных часов. Он до сих пор терялся, слыша сразу несколько источников, не имея возможности глазами зацепиться за объект, который слушать предпочтительнее. – … Иногда такое бывает, Чарли, так что нужно вчитываться в каждый документ, который собираешься подписывать. Понимаешь? – Понимаю, дядя.       Ричард замолчал. Он приходил к Чарли после каждого заседания и рассказывал, как всё прошло, и что в данный момент творится с компанией. Компания во главе с Ричардом продолжала существовать, приносила хорошую прибыль и, по его мнению, должна была вскоре даже «по-новому расцвести». Он часто акцентировал внимание на своих заслугах, но Чарли его самолюбование не волновало, он только хотел быть вовлечён во всё, что связано с наследием. Однако в тот день дядя вёл себя как-то иначе: был особенно вежлив, не скупался на советы, не пренебрегал подробностями. – Чарли, твой отец потратил всю жизнь на эту компанию, – начал Ричард, – он дорожил ею также сильно, как и тобой. Понимаешь? – Понимаю, дядя. – Бизнес – это трудная вещь. Тут много завистников и предателей, которые сделают всё, чтобы заставить тебя прогореть и остаться банкротом. Одна подпись может уничтожить всё. – К чему это, дядя? – Чарли, милый, ты… я очень люблю своего брата и уважаю труд всей его жизни. Ты наследник всего состояния и… – Ты думаешь, я не справлюсь, – спокойно произнёс юноша, хотя чувствовал нарастающую внутри злобу. – С чего бы? Я много занимаюсь, к двадцати одному году я буду готов. – Ты слепой. Обмануть тебя… – Не смей говорить об этом! – рявкнул Чарли.       Ричард тоже стал выходить из себя и в голосе его послышались ледяные нотки: – Ты даже не можешь принять то, что незряч, а хочешь стать главой компании. Чарли, будь благоразумным, я предлагаю тебе компромисс: я останусь начальником, а ты будешь официальным представителем. Я буду держать тебя в курсе всего, что происходит. – Я смогу… – Но ты даже не можешь читать! – За меня это может делать секретарь! – Какой ты наивный дурак! Обмануть такого, как ты, легче простого! На что ты рассчитываешь? Что все будут к тебе снисходительны и учтивы? Бизнес – это жестокий мир, где каждый сам за себя, а таким, как ты, там делать нечего.       Чарли подскочил с дивана: – Проваливай из моего дома! – Ты загубишь всё, над чем столько лет работал Генри, только потому что не принимаешь того, что слеп! Ты не способен сам одеться, не способен читать, ты даже писать не можешь! – Проваливай!       Ричард стиснул зубы и быстрым шагом вышел из гостиной, хлопнув напоследок дверью.       Как только шаги дяди стихли, Чарли взвыл и, вцепившись пальцами в стеклянный журнальный столик, опрокинул его. Раздался грохот, но юноша на этом не остановился. Он подошёл к камину и, нащупав руками вазу, швырнул её на пол. Он ломал всё, на что натыкались пальцы – тарелки, статуэтки, рамки с фотографиями, украшения. В темноте всё звенело и трещало, а голос Ричарда и его ранящие слова эти звуки заглушить не могли. Дверь распахнулась, в комнату вбежала Манон с остальной прислугой. Она попыталась успокоить Чарли, но он только в ярости отмахнулся от её рук и приказал всем исчезнуть. Женщина с глазами, полными слёз, осмотрела разрушенную гостиную, вещи мистера Диаса, что безвозвратно были поломаны и лежали у ног молодого господина, и самого Чарли, который тихо скулил, запустив пальцы в волосы.       После этой встречи Ричард больше не появлялся в особняке Диасов.       Чарли провёл Рождество в угрюмом настроении – ему стало чуждо веселье, он больше не искал в нём наслаждения. Жизнь его не изменилась после встречи с дядей: он каждый день кропотливо занимался с репетиторами, по воскресениям навещал отца. Юноша делился с ним своими успехами в учёбе, зная, что не получит ответ, но всё же разговоры превратились во что-то необходимое. Чарли не хотел, чтобы люди видели его слабость, знали о его страхах и смятениях, только с отцом он мог делиться тем, что разъедало изнутри. Только с ним он мог быть честным.       Стояла прохладная мартовская ночь, в которую Чарли никак не мог заснуть. Со дня аварии прошло больше года, и с этого времени сон стал для Диаса спасением. Он всё ещё мог видеть грёзы, и они казались более реальными, нежели все звуки вокруг, когда он пободрствовал. Он видел своих друзей, отца, коридоры дома, задний двор – всё то, что обычно для него оставалось чёрным. Но в ту ночь Чарли не мог заснуть. Он ворочался в кровати, пока не услышал шум за дверью. Сначала он предположил, что это кто-то из слуг, но за год Диас немного научился различать походку людей, постоянно проживающих в доме. Карла ступала тяжело и громко дышала при ходьбе, шаги Манон были наоборот – быстрыми и лёгкими, словно она всегда куда-то опаздывала; дворецкий ходил в туфлях, поэтому его приближение Чарли всегда узнавал по характерному стуку. Остальным было незачем подниматься в такой поздний час на этаж к искалеченным хозяевам. Диаса забеспокоился, что это кто-то чужой, а он слишком беззащитен, чтобы спасти себя. Он накрылся одеялом и замер.       Дверь скрипнула и отворилась. Кто-то вошёл к нему в спальню. Чарли был почти уверен, что ночных гостей двое. Ещё мгновение он лежал неподвижно, а потом чужая рука откинула одеяло. – Кто здесь? – спросил он, как обезумевший мотая головой. Это было неосознанным действием, словно, если он будет крутить головой из стороны в сторону, то темнота перед глазами пропадёт.       Никто ему не ответил. Чарли задрожал всем телом и начал отползать назад, но холодные руки схватили его за ноги и потащили на себя. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но не успел: резкий, тяжёлый запах врезался в нос, и он провалился в сон.       Когда Чарли очнулся, то первое, что услышал – звук мотора и мимо проносящиеся машины. Первое, что почувствовал – это крепко связанные руки и ноги, а рот закрыт кляпом. Чарли охватил ужас. Он обездвижен. Он беззащитен. Его собираются убить. И, если поначалу эта мысль показалась безумной, нереальной, далёкой от его привычной безопасной жизни, то вскоре Чарли знал наверняка, что едет умирать. Других объяснений всему происходящему просто не находилось.       Он подумал о своём отце и о том, как сильно он его любил, но ведь Генри Диас даже не поймёт, что его единственный сын умер. Воскресенья, которые так много значили для Чарли и которых он больше никогда не получит, не изменятся для старшего Диаса. Может, он почувствует, что кто-то больше не держит его за руку, но обязательно успокоится, как только это сделает Карла. Единственным, кто будет его оплакивать – это Манон. Что же с ней станет, когда утром она по обычаю зайдёт в его спальню, и не обнаружит своего дорогого мальчика в кровати?       Нет, он не может вот так умереть. Чарли не жил последний год, но когда смерть оказалась так близка, ему отчаянно захотелось жить. Не ради себя, ради всех тех, кому он стольким обязан.       Диас в истерике соображал, как ему спастись. Ноги и руки были крепко связаны, поэтому он не мог выпрыгнуть из машины, да и если бы имелась такая возможность, то не стал бы. Чарли мог выпрыгнуть и сразу же попасть под колёса другого автомобиля, тогда бы он только облегчил работу своим палачам. Машина резко остановилась, водитель заворчал: – Старое корыто! Заглохла!       Он вышел и открыл крышку капота, а его напарник остался сидеть в машине. Какое-то время было тихо, и Чарли слышал лишь быстрые удары своего сердца, иногда мешавшиеся с работой инструментов. Он шевельнул руками в надежде ослабить хватку верёвки, но та была слишком туго повязана. – Не нравится мне этот район, Мэтт, – признался тот, что остался с Диасом. Он явно был неместным, а потому говорил с выделяющимся акцентом, – так что давай поторапливайся. – Не говори мне под руку, Чак. Что не так с этим районом? – Да слышал, здесь полно разбойников. – И это правда, – голос не принадлежал ни одному из похитителей Чарли. Кто-то ещё подошёл к машине.       В тусклом свете фонарей показалось четыре разбойника, известные в своём мире, как Англичанин, Ягода, Дин и Цитрус – это его голос слышал Чарли, но, конечно, он об этом не знал. Он не видел хитрый блеск в маленьких глазах Цитруса, словно тот был азартным игроком, а исход этой игры явно склонялся в его пользу. – Ой, кажется, у них сломалась машина, какая незадача, – проворковал Дин. – Уверена, что Гайка сможет её поправить, – вставила Ягода. – Не нужна нам помощь! – отрезал Мэтт. – Разве я предлагала вам помощь?       Когда смысл сказанных слов дошёл до похитителя Диаса, он сердито возразил: – Вы не заберёте машину. – Тебя никто не спрашивал, – ответил Дин.       Чарли услышал звук открывающийся двери и понял, что второй похититель тоже вышел наружу. Видимо, он продемонстрировал разбойникам своё оружие, потому что совсем скоро донёсся голос Ягоды: – Вы только посмотрите, какая у него игрушка, – и после небольшой паузы добавила: – Хорошо, что и у меня такая есть.       Чарли услышал, как одновременно спустилось сразу несколько предохранителей.       Они все вооружены, думал он. Ему было всё равно, если сейчас застрелят Мэтта и Чака, он бы даже сказал «спасибо», но что потом? Он попадёт в руки к другим убийцам. Хуже – к разбойникам. Все знали, что они живут по своим законам – без чести и совести.       На улице продолжался разговор, но Чарли почти его не слушал, до него долетали обрывки фраз, но они не имели никакого смысла. Он думал только о том, как спастись. Чарли услышал удары и понял, что разговоры перешли в драку. Потасовка продолжалась недолго, так как Ягоде вскоре стало порядком скучно, и она выстрелила одному из мужчин в ногу. – Сука, – прорычал он, падая на землю. – Меня и похуже называли, – отозвалась девушка. – Поехали уже, и так кучу времени потратили, – проворчал Англичанин.       Их четверо, если, конечно, ещё кто-то не молчит, рассуждал Диас, с ужасом понимая, что совсем скоро разбойники его обнаружат.       Двери машины открылись, и Чарли обдул мартовский холодный ветер. – Почему нас не предупредили о сюрпризе? – весело поинтересовался Дин. Он внимательно осмотрел Чарли, оценив то, как крепко тот был связан, а потом свет фонаря открыл вид на лицо юноши, и Дин присвистнул: – Да он слепой!       Чарли съежился от стыда при звуках этого слова. Он ненавидел то, как оно звучит. Ненавидел, когда его произносили. Но во рту был кляп, поэтому Диас не мог ничего ответить или попросить не так прямолинейно выражать свои наблюдения, потому что ему неприятно. – Отлично, не запомнит дорогу, – отозвался Цитрус, который до этого проверял состояние машины. Видимо, Мэтт успел исправить заминку, потому что, когда Цитрус сел за руль, Диас почувствовал, как машина тронулась.       Двое мужчин отползли к тротуару и решили: доложат Ричарду Диасу, что его племянник мёртв. Они не выбросили его с моста, как было обговорено с заказчиком, но он достался разбойникам, а никому не нужен слепой бандит, поэтому, скорее всего, они его убьют.       С этого момента о Чарли Диасе говорили только в прошедшем времени.

***

      Чарли не имел понятия, куда направляются разбойники и что с ним будет, когда они достигнут цели. Кто-то вынул из его рта кляп, челюсть болезненно заныла. – Ну, рассказывай, парень, как ты оказался в этой машине связанным, – этот тон можно было назвать добродушным, особенно, учитывая внешность Цитруса, но Чарли его не видел, а каждый ответ стоил ему жизни.       Он задумался, собираясь с мыслями; сердце всё ещё бешено стучало в груди, а чувство неминуемой смерти сковало всё тело. Даже не будучи связанным, Чарли бы вряд ли смог пошевелиться из-за страха. Англичанин, не выдержав, строго произнёс: – Отвечай, или выбросим тебя, не раздумывая. – Меня похитили, чтобы убить, – выпалил Диас. – Звучит интересно, – отозвался слева Дин.       Чарли разозлило, что ему пришлось пережить похищение, мысли о скорой смерти, грубое обращение, разлуку со всеми, кого он любил, а для Дина это всего лишь звучало интересно. Как будто целью Чарли было рассказать занятную историю, чтобы парню она ни в коем случае не наскучила. Но Диас промолчал, потому что хотел остаться в живых. – Почему же тебя собирались убить? – спросила справа Ягода.       Почему? Хороший вопрос. Потому что слабый. Потому что мешается. Потому что не может читать и писать. Потому что слепой. – Потому что моему дяде нужна гарантия, что никто не отнимет его должность, и что состояние моего отца всегда будет его, – спокойно ответил Чарли. Он даже удивился тому, насколько ровно прозвучал его голос.       Чарли знал, что никто иной как Ричард решил убрать его с дороги. Он следующий по закону, кому перейдёт наследство Генри Диаса со смертью его сына, и в их последнюю встречу он ясно дал понять, что не готов расстаться с властью ни через пять лет, ни через десять, ни через двадцать. Бизнес – жестокий мир, где полно завистников, а рядом с человеком, чья жизнь состоит из бесконечной темноты предателей не сосчитать. Может, все об этом думали – устранить калеку-наследника – но никто, до сегодняшнего дня, не решался пойти на отчаянный шаг. Чарли знал, что этим «кем-то» был Ричард.       В глубине души Диас надеялся на сочувствие со стороны разбойников, но следующая фраза Цитруса рассеяла надежды: – Богатенький значит? – Наследник крупного состояния. – Кто же твой папочка? – спросила Ягода.       При мысли об отце у Чарли сжалось сердце. Он догадывался, что Ричард не посмеет зайти так далеко и не станет избавляться и от родного брата, вероятность выздоровления которого равна нулю, но всё же ничего не мог поделать со своей тревогой. Ему бы хотелось как-то уберечь отца, ему бы хотелось себя спасти, но он не может ни того, ни другого. – Генри Диас. – Вот оно что, – протянул Цитрус, – слыхали. Значит, ты сын того сумасшедшего бизнесмена.       Чарли никак не отреагировал. Ему не нравилось, как звучало слово «сумасшедший» и то, что оно относилось к его отцу. – Вы меня убьёте? – решился спросить он на прямую. – Если бы мы хотели тебя убить, то так бы сразу и поступили, – огрызнулся Англичанин. Диас заметил, что чем грубее звучал его голос, тем сильнее выделялся британский акцент.       Чарли обдумал свою следующую мысль, боясь, как бы она не стала для него последней, если разбойники посчитают его слишком наглым. Назад отступать уже было некуда, стоило попробовать. – Тогда можно я вернусь домой?       Машина остановилась. Видимо, они приехали. – Конечно можно, – просто ответил Цитрус, и Диас облегчённо вздохнул. – Но стоит ли?       Чарли напрягся. – Что это значит? – его глаза, до этого бесцельно метавшиеся по салону машины, остановились на источнике звука – Цитрусе – но ответил не он, а Дин, и на удивление серьёзным тоном: – Что тебя снова попытаются убить.       Чарли об этом не подумал. Он совершенно упустил тот факт, что дядя, узнав об удаче племянника избежать смерти, не отойдёт в сторону, прекратив попытки избавиться от него. Все мысли Чарли вертелись только вокруг отца и Манон, и о том, каким придурком он был последний год, как грубо обращался с людьми, которые заботились о нём, даже таком изуродованном. Он так раскаивался во всём, что когда-то произносил, не подумав; в своих истериках и срывах на дорогих ему людей. Тело Чарли буквально сводило от желания вернуться и извиниться перед каждым из них, но тогда он точно умрёт. Снова это беспомощное «не могу». – Что же мне делать? – поникшим голосом спросил Чарли. Он произнес это больше для себя, нежели для присутствующих разбойников, о которых в печали даже забыл, но Ягода всё же ответила: – Думаю, поспать для начала. – Если мы развяжем тебя, обещаешь не творить глупостей? – поинтересовался Цитрус.       Чарли кивнул, не подав виду, насколько неуместным ему показался вопрос разбойника. Какие глупости он может натворить? Он ведь ничего не видит, а, значит, любая попытка напасть или же сбежать обернётся неудачей. Совсем скоро он почувствовал свободу в руках и ногах. Чарли ждал, что вот-вот получит удар по голове или же услышит пронзительный, издевательский смех – да что угодно, только не гробовую тишину в темноте. – Почему вы это делаете? – спросил он. – Что именно? – не поняла Ягода, отрывая дверь со своей стороны. – Почему помогаете мне, почему не убили меня... вы же разбойники... – А ты сазан, и всё равно мы сидим в одной машине, – ответил Цитрус. – Все мы жертвы грустных историй, – добавила Ягода. – Твоя достаточно печальна.       И снова эта оценка. Дину его ситуация показалась интересной, Ягоде его история «достаточно печальной». Чарли понимал, что разбойники предлагали ему ночлег, и это точно не говорило об их бесчеловечности, но и сильного сострадания они явно к нему не испытывали. Скорее всего, такое дружелюбие вызвано его богатством, а на утро они попросят заплатить за проявленную доброту. Но Чарли решил, что лучше так, нежели спать на улице.       Никто не помог ему вылезти из машины, никто не взял его под руку, чтобы довести до ночлега. Чарли шёл позади всех, ориентируясь на цоканье каблуков Ягоды и беспрерывную болтовню Динь-Динь.       В ту ночь Диас остался в логове разбойников, принадлежавших к банде Вольто, которая была известна своей разношерстностью и тем, что её бандиты пользовались погонялами. Никто за пределами группы ничего о них не знал, и это давало существенное преимущество, особенно учитывая то, что, попади хоть кто-нибудь из них в полицейский участок, и местные правоохранительные органы занесут этот день в национальный праздник. Идеальное место, чтобы скрыться человеку, которого хотят убить.       Хоть Чарли и не видел убежище Вольто, однако сразу понял, что оно намного меньше того количества людей, которое в нём проживает. Из-за недостатка спальных мест его положили в одну кровать с Дином. Подросток оказался совсем небольших размеров, и Чарли даже обрадовался такому стечению обстоятельств. Из-за пережитого стресса он заснул практически сразу после соприкосновения головы с подушкой. Наконец-то он опять мог что-то увидеть.       На следующее утро, ещё лежа в кровати, Чарли услышал из старого, жужжащего телевизора голос дяди, который с горечью рассказывал об исчезновении своего племянника: – Должно быть его украли разбойники, он ведь так богат. Бедный мальчик, воспользовались его инвалидностью.       Всё внутри Чарли закипело от негодования. Пальцы непроизвольно стиснули простыню, от нарастающего желания начать крушить всё вокруг. Звенеть. Всё должно звенеть, чтобы заглушить в голове «инвалидность», «слепой», «не способен сам одеться, не способен читать, ты даже писать не можешь». С каждым ранящим словом, в нём сильнее разгорался огонь ненависти к Ричарду, который выкинул его из дома, который сейчас, в прямом эфире, играл роль заботливого дяди, тогда как ночью смог заснуть с мыслью о смерти невинного ребёнка. Его племянника. Чарли ненавидел его, ненавидел себя за то, что стал слепым, за то, что не может ничего исправить. Не может. Не может. Не может.       Одинокая слеза скатилась по щеке, но он быстро смахнул её, ведь Дин мог быть совсем рядом и увидеть, как он плачет. Чарли пытался понять, как ему лучше поступить, что делать дальше. Скоро его вышвырнут из убежища, и он останется совсем один на неизвестных ему улицах. Он умрёт. Обязательно умрёт, ведь никогда не умел жить один. Чем сейчас занимается Ричард? Уж наверняка не лежит на вонючей кровати в обществе отбросов, и не думает о том, как себя спасти. Ричард выиграл. Чарли его не одолеть. Он знал, что хочет отомстить дяде, хочет, чтобы тот страдал так же, как и он сейчас. Это желание заполнило всё его тело, но не изменило темноту перед глазами. Что может сделать слепой против зрячего? – Что может сделать слепой против зрячего? – неосознанно вслух повторил Чарли. – Всё, что захочет, – ответил ему Дин. Он был где-то рядом. – Где ты? – спросил Чарли. – Догадайся. – Прекрати, я же ничего не вижу. – Но ты всё ещё слышишь, – голос парня был спокойным, но в то же время что-то игривое отдавалось в каждом слове.       В комнате были и другие люди, Чарли слышал их ворчание, шепот, сопение. Это сильно сбивало с толку – Дин терялся среди них. – Да, реветь в подушку гораздо проще, чем напрячь слух, – продолжал вор. – Я не ревел. – Ты бы видел себя со стороны. Ой, я сказал «видел»? Как неделикатно с моей стороны, а, в прочем, мне до лампочки. – Замолчи! – гаркнул Чарли, которого уже трясло от гнева. – Заставь меня.       Чарли резко подскочил с кровати и взмахнул рукой, но та лишь ударила воздух. С разных сторон послышался смех, и Чарли разозлился сильнее. – Давай, поймай меня, – подначивал Дин. – Хватит, – сквозь зубы попросил Диас, но всё равно встал. Он давно не чувствовал такого сильного желания кого-то ударить. – Подойди ближе, – пропел вор, и Чарли пошёл на звук его голоса, но когда дошёл до нужного - как ему показалось - места, там оказалась лишь пустота. – Я здесь, – раздалось за спиной.       Диас развернулся и сразу же получил шлепок по лицу. Он потерял равновесие и свалился на чью-то кровать, с которой его моментально вышвырнули чужие ноги. Щека горела от удара, на глаза навернулись слёзы от стыда, а Дин всё не замолкал: – Вот она, гордость Эрида Таун, у которой подкашиваются коленки от лёгкого дуновения ветра. Тебе подать носовой платок, нежное создание?       Чарли рыкнул и дёрнулся вперёд, но тут что-то увесистое – не рука, скорее нога – оттолкнуло его назад, и он стукнулся головой о спинку кровати. – Я вопрос задал, принцесса. Что, за ночь всё воспитание из головы вылетело? Или, может, тебя стоит приложить посильнее? – Не нужен мне платок.       Чарли почувствовал, как его схватили за грудки, после чего резко тряхнули. – Тогда хватит сопли распускать, – не сказал, а скорее приказал Динь-Динь. Чарли снова попробовал его ударить, но юноша перехватил его руку и так сильно выкрутил кисть, что Диас вскрикнул. – Ты жалок.       Кто-то из присутствующих решил-таки встрять: – Динь-Динь, завязывай. От паренька скоро вообще ничего не останется. – И никто даже не спохватится. Грустно, не правда ли? – Дин отпустил покалеченную руку. – Зачем ты это делаешь? – совсем тихо спросил Чарли. Там, откуда он родом, с людьми себя так не ведут. Это прерогатива животных кидаться друг на друга без повода, а у человека есть интеллект и словесная речь.       В комнате снова поднялся шум. Видимо, все, насладившись шоу, уже на развязку смотреть не хотели, так что этот вопрос слышал только Дин. Его пальцы обхватили подбородок Чарли, а тёплое дыхание раздалось у самого уха: – Очень захотелось посмеяться.       Чарли почувствовал такой прилив отвращения, что стал со всей силы вырываться, но вор его не отпустил, и, схватив за затылок свободной рукой, прошептал: – Пора бы уже прекратить жалеть себя. – Я не… – Жалеешь, жалеешь, – не дал возразить подросток, – небось, жаждешь справедливости, чтобы люди узнали о том, какой ты несчастный, как гнусно с тобой обошлись. Завязывай, и научись для начала не реветь, а жить без зрения. – Ты не знаешь, как это тяжело. – У тебя, кажется, нет выбора.       Чарли не ответил, и Дин добавил: – Из-за этого ты здесь, а не в своём богатом особняке. Тебя слишком легко устранить, – после этого Диас почувствовал, что его отпустили. – Что же мне делать? – Не мне это решать, – отрезал парень.       Чарли думал. Он почувствовал неприятный запах, стоявший в комнате. Табачный дым мешался со спиртом и грязью. Не видя людей, он мог предположить насколько неопрятно те выглядели. Наверное, одна его пижама, в которую он до сих пор был одет, стоила дороже, чем вся их одежда вместе взятая. Чарли не привык к такому обществу. Он вырос в интеллигенции, но его оттуда изгнали на самое дно.       Точно!       Чарли связал всё воедино, и решение возникло так быстро, что он удивился, как раньше до этого не додумался. Он отомстит Ричарду. Отомстит, но не сейчас. Сейчас он – ничто, от него легко избавиться. Он оказался в логове разбойников, а значит, извлечёт из этого максимальную выгоду. Дядя считает, что он мёртв – ему это только на руку. Идея так стремительно ударила Чарли в голову, что он в чувствах выкрикнул: – Я хочу быть одним из вас!       Только после уже вылетевших слов, Чарли понял, что не нужно было кричать, а лучше было бы подойти к кому-нибудь и спокойно попросить принять его в свои ряды. Какое-то мгновение в комнате царила тишина, а потом её разрезал пронзительный смех всех присутствующих людей. Десять голосов. Двадцать. А может около тридцати. Чарли не знал. Он чувствовал, как начинает краснеть. Сквозь пелену стыда он смог услышать, как кто-то сказал: – Слепой разбойник? – Как ты собираешься выполнять свою работу, если нихрена не видишь? – Да он даже выйти из этой комнаты сам не сможет! – Представьте, как он будет чистить чужие карманы! Правильно: на слепом энтузиазме!       А потом властный голос приказал: – Молчать.       Это был незнакомый Чарли человек, хотя, из десятка жильцов, он знал лишь четверых, поэтому несильно удивился новым звукам. Голос принадлежал кому-то, кого уважали, – после приказа смех прекратился. Диас замотал головой, пытаясь понять, где стоит незнакомец – звук донёсся откуда-то спереди. Если бы он мог, то увидел бы в дверном проёме Клыка – командира всего того сброда, который называл себя Вольто. – Хочешь стать разбойником, сынок? – спросил Клык. – Хочу выжить, – ответил Чарли и быстро добавил: – Сэр. – Ух ты, какие манеры! Да у нас здесь настоящий джентльмен! – усмехнулся главарь Вольто. Все остальные поддержали его замечание своим гоготом.       Диас заметно стушевался, но отступать был не намерен, и решил, что стоит обозначить цену: – Научите меня выживать и тогда, я обещаю, что когда мне исполнится двадцать один год, я всех вознагражу.       Поднялось бурное перешёптывание. Чарли не любил, да и не привык, слушать столько звуков одновременно. Обычно он впадал в панику и путался, так как не мог уцепиться за желанный источник. Ему было важно видеть Клыка, чтобы следить именно за ним, но он не мог. – Это Чарли Диас, Клык, он смертельно богат, – сказала какая-то женщина. Клык. Чарли постарался прислушаться именно к этому разговору. – Смертельно – это точно, – согласился присоединившейся к беседе Цитрус. – Станет ли слепота проблемой? – вознёсся над гамом вопрос босса Вольто. – В этой комнате столько больных и большинство из них – на голову. Ты не сможешь стать таким же, как мы, но у меня есть идея, что с тобой делать. Так что, добро пожаловать в Вольто!       Так Чарли Диас перестал быть сыном известного бизнесмена Генри Диаса. Он стал Чарли Диасом – разбойником Вольто. Они учат его выживать без зрения, пока ему не исполнится двадцать один год, а он должен будет всех вознаградить за то, что не выкинули его на улицу и не дали погибнуть от рук дяди.       Чарли было тяжело. Он долго не мог привыкнуть к тому, что приходится делить спальное место с кем-то другим. Не всегда этим «кем-то» оказывался Дин, что больше всего расстраивало Диаса. Вор имел невероятную способность не шевелиться во сне, поэтому Чарли просто его не замечал, и ему было комфортней засыпать с ощущением, будто в кровати никого нет. Хуже было, когда он делил место с кем-то взрослым или большим. В такие ночи Чарли обычно плохо спал и весь следующий день ходил без настроения, потому что больше всего он ценил в своей жизни сны, в которых забывал, что слеп. Он бы мог попросить Дина, чтобы тот быстрее остальных занимал соседнюю сторону, но слишком стеснялся подростка. Чарли никогда не знал, как отреагирует Дин: нагрубит, издевнётся, поймёт или же не обратит внимания – и это его смущало.       Как-то раз Чарли осмелился попросить Дина постоять на шухере у двери ванной, пока он будет принимать душ. Его страшила одна только мысль, что кто-то из разбойников увидит его нагим и настолько уязвимым. Парень же на его просьбу лишь рассмеялся и весьма грубо заметил: – Я тебе не жена.       Однако, когда Диас всё-таки пошёл в душ, переборов стеснение и смирившись с необходимостью этого процесса, то через шум воды услышал, как после чьих-то усердных попыток проскочить в ванную комнату, раздался голос вора: «Потом помоешься, сейчас – занято». Чарли почувствовал тепло, заполняющее всё его тело, но, когда же решил поблагодарить Дина за оказанную помощь, то получил в ответ: – Не благодари людей за то, что вызываешь у них жалость.       Но это было не единственным, к чему стоило привыкнуть. Диасу приходилось делить с незнакомыми людьми всё, что находилось в месте, где они проживали. Чарли ничего там не мог называть своим. Ему сложно было перестроиться от жизни в особняке, где коридоры просторны, люди приятно пахнут, и всё принадлежит лишь тебе одному, к постоянно заполненным комнатам, с множеством незнакомых людей, которые некультурно выражаются, вечно пьют, курят или спорят друг с другом. Споры часто переходили в драки, к которым присоединялись все кому не лень. В такие моменты Чарли впадал в панику, так как не знал куда себя деть, чтобы случайно не получить кулаком в лицо. Драку было услышать не сложно, сложнее было избежать в ней участия.       Сам Чарли набирал тумаков в основном от Дина. Тот нисколько не был заинтересован в дружбе с ним, а видел в Диасе только способ избавления от скуки или снятия напряжения. Как-то раз к Чарли в голову забрела мысль, что, может, вор тоже слепой, и именно поэтому так злится на то, что юноша считает слепоту уродством. Но это, конечно же, было глупым предположением, так как Дин перемещался слишком быстро и бил слишком метко для незрячего человека. Над попытками Чарли сблизиться с ним, он всегда насмехался, его маленьким успехам – не радовался, и только с неприкрытым осуждением говорил: – Никто тебя по головке гладить не будет за то, что ты кофту не наизнанку надел.       Дин был настоящим провокатором. Он любого мог вывести из себя и обернуть это в свою пользу. Разбойники часто поддерживали вора, когда тот решал посмеяться над Чарли, подставив подножку или подменяв напиток в кружке. И для Чарли все неудобства с проживанием тлели и бледнели по сравнению с этим – как относились Вольто к его слепоте. Когда он стал инвалидом, то в доме Диасов никто при нём не упоминал об аварии или напрямую не говорил об её последствиях. Все знали, как болезненно мальчик переживает эту потерю. Но разбойникам было плевать, задевают они Чарли или нет. Они не пытались выражаться мягче или относится к нему сочувственней, чем к остальным. Кто-то мог назвать его «калекой» и громко рассмеяться, кто-то намеренно обманывал его, если требовалось подсказать дорогу до чего-либо, а бывало даже так, что кто-то оказывался в неважном настроении и специально толкал Диаса на другого разбойника, который отбрасывал от себя юношу в сторону, и так его пихали по кругу, при этом от души веселясь, что их слепой бандит не может выбраться из ловушки. Чарли быстро усвоил, что нужно рассчитывать только на себя. Эту мысль, хоть и не самыми приятными способами, чаще всего внушал ему именно Дин.       Однажды, когда назревал очередной спор, а за ним, скорее всего, драка, Чарли спросил у Золотого Боба, сколько человек в комнате. Дин услышав этот вопрос, ответил за мужчину: – Не говори ему, Боб, пусть не пытается увидеть то, что может услышать. – Это невозможно. Они разговаривают одновременно, – возразил Диас. – Ты даже не стараешься.       И Чарли начал стараться. С трудом, но он пытался принять, что теперь его мир состоит из звуков. Клык даже позаботился о том, чтобы у Диаса появилась трость, через несколько дней после этого, он получил солнечные очки и с тех пор всегда ходил в них, снимая только на ночь.       Главарь банды решил, что новому члену Вольто нужно научиться отличать разбойников друг от друга и не путать с посторонними. Каждый день он сажал Чарли в одной из комнат и запускал по очереди кого-нибудь из своих ребят. Сначала по одному человеку, чтобы Диас выучил их походку и голос. Самым лёгким оказалось запомнить тех, кто говорил с акцентом или имел определённую манеру речи, как, например, Дин. Он говорил плавно, растянуто, даже слегка лениво, но при этом голос его был богат интонаций, как будто каждая реплика должна звучать подобно захватывающему представлению. Но вот уловить его походку, услышать его шаги среди множества других Чарли никак мог. Когда Диас стал различать голоса всех членов банды и запомнил большинство походок, Клык стал запускать в комнату по несколько человек, чтобы юноша учился определять, кто из них что сказал, кто зашёл, кто вышел, и кто в какую сторону комнаты направился. У Чарли была хорошая память, и, как только он перестал игнорировать свою слепоту, она сильно его выручала. На то, чтобы он с относительной лёгкостью смог различать звуки, ушло несколько месяцев, но победой для Чарли стал тот момент, когда он смог поймать Дина.       Чарли слышал, что по комнате ходит восемь человек. Он мог назвать поимённо каждого, мог точно определить, кто, в какой стороне бродит, но вор был слишком тихим, слишком незаметным. Чарли хотел дотронуться именно до него. Разбойники от нечего делать переговаривались между собой, он тоже говорил. Диас направился на звуки его голоса, уловил, как Дин сдвинулся с точки – нужно загнать его в угол. – На сегодня всё, – объявил Чарли. – Клык ещё не сказал, что мы закончили, – возразил Глобус. – Здесь я решаю.       Разбойники не стали спорить – хотелось уже заняться своими делами, а не слоняться по комнате для Чарли. Они принялись выходить, а Диас прислушивался: Ягода – каблуки, Глобус – сопит, Филин – шаркает, Золотой Боб – семенит, следующий – не слышно. Чарли резко дёрнулся вперёд и впечатал Дина в стену. – Попался, – сказал он с хитрой улыбкой. – Обманом, – добавил вор. – Это уже детали. – Согласен.       В его голосе прозвучали нотки гордости.       Следующим этапом было развитие обоняния. Сперва, Клык акцентировал внимание на разбойниках. Они обязаны были каждый день подходить к Чарли, чтобы тот вдыхал в себя их запах. От Дина исходил приятный аромат мяты, если только он не пил, – тогда Диас расстраивался, ведь от большинства Вольто разило именно спиртным. Чарли смирился с тем, что далеко не всегда способен услышать вора, но он всегда мог его учуять. Стоило подростку пройти мимо, как Чарли точно знал, что это именно он. Незаметно у них возникла игра: кто кого одурачит. Дин продолжал посмеиваться над Диасом, каждый раз придумывая новый способ, а Чарли должен был успевать среагировать. Юноша тоже не оставался в долгу, и, чуя приближение вора, он либо несильно толкал его, либо выставлял трость в самый неожиданный момент, чтобы Дин об неё споткнулся. Чарли нравилась эта их игра – он чувствовал себя сильнее после каждой одержанной победы. – Как сегодня пахнут Вольто, Джентльмен? – часто спрашивал Клык у Чарли. Он называл его так, с того самого дня, как Диас оказался в их логове и обратился к нему на «сэр». Остальные тоже замечали привычки «богатенького мальчика» в манерах и поведении Чарли, поэтому прозвище, которые изначально претендовало на шутку, быстро прижилось. Его больше никто не называл настоящим именем. – Как обычно воняют, – отвечал на этот вопрос Чарли. Он быстро привык к компании Клыка и не стеснялся подшучивать в его присутствии. Босс Вольто оказался единственным человеком из всей банды, кто отнёсся к Диасу с понимаем. Он не жалел его, но и никогда не заставлял чувствовать себя ничтожным, наоборот каждый день открывая новые возможности и помогая становится увереннее в себе. Чарли искренне его полюбил.       После запахов разбойников они перешли к подробному изучению ядов, впоследствии ставших специальностью Диаса. Клык подносил к его лицу кружку с отравой, а подросток говорил, какой аромат он чувствует. Яды постепенно стали смешивать с другими напитками, но Чарли всё равно мог определить, где что налито. В одно утро Англичанин заварил подростку кофе и подал кружку в руки. Диас уже собирался отпить, но внезапно остановился и поставил кружку на стол. – Я не собираюсь пить отраву, – просто сказал он и вышел из кухни.       Со временем Чарли становился ожесточённее. Как только он освоил свой бракованный мир, его перестало волновать, что люди о нём говорят. Если в первые недели проживания Чарли позволял над собой смеяться, то теперь спокойно мог ударить обидчика тростью, стоило ему только понять, где тот находится. Но он всё ещё ценил сон и возможность что-то увидеть, поэтому терпеть не мог, когда его будили без необходимости. Чаще всего такие перепалки заканчивались дракой, где Чарли первый получал по лицу, кто-нибудь за него заступался, и начинались настоящие разборки, в которых уже никому не было дело до их слепого разбойника и его прерванном сне. В такие моменты Чарли желал, чтобы его боялись, чтобы уважали так же, как Клыка. Он знал, что одно из главнейших правил Вольто: своих не убивать. Убивать нельзя, но калечить можно, иначе бы они так часто не дрались. Поэтому однажды, Чарли поступил с разозлившим его Щёткой так же, как Англичанин с ним: налил в кофе яд. Он специально выбрал несильный, чтобы тому стало плохо лишь на несколько часов.       Когда Щётка, скрючившись, лежал на одной из кроватей, Диас, даже не пытаясь вложить в свой голос сожаление, бросил сухое: – Сочувствую.       В следующий раз, когда его разозлила Нарцисс, он со смехом заметил: – Следи лучше за тем, что пьёшь.       И это было признанием, это стало объявлением войны. Вольто поняли, что отныне потешаться над Джентльменом у них не получится – слишком велика плата. Они старались больше не вступать с ним в конфликты, а если до этого всё же доходило, то потом тщательно проверяли свои кружки.       Единственный, кому не страшен был гнев Джентльмена, – Дин. Как только Чарли переборол свой стыд и стал делать успехи, Дин начал чаще его замечать, а Диас отчаянно хватался за это общение. Ему хотелось, чтобы в Вольто был кто-то, кому бы он мог доверять, с кем бы мог поговорить, кого можно будет попросить посмотреть, что случилось с Генри Диасом. Всего один человек.       У Дина был тяжёлый характер, переменчивое настроение и странные привычки, но для Чарли он стал особенным. Он не мог увидеть выражение лица Дина, не мог считать его движения, но ему было позволено знать то, что скрыто от глаз – правда, которая прячется под маской веселья. Чарли слышал, когда Дин притворялся, и чем больше они общались, тем яснее юноша осознавал – Дин притворяется постоянно.       Они сидели большой компанией на кухне. Чарли постарался сесть рядом с Дином, от него приятно пахло мятой, но этот запах терялся в более ярком запахе табака, из-за того, что все курили. Дин уже давно не возражал, если Диас выказывал желанием быть к нему поближе, порой он даже сам подходил и присаживался где-то рядом, но не давал Чарли об этом знать. А слепой разбойник всё равно знал, потому что всегда чуял чужое присутствие – его больше нельзя было застать врасплох.       Завёлась беседа, Чарли слушал, но без особого интереса – в логове Вольто ему ещё не доводилось слышать хоть одной занимательной дискуссии. Дин тоже молчал, что было вовсе на него не похоже. Последние несколько дней он прибывал в каком-то странном, встревоженном состоянии, но на любые вопросы реагировал в своей излюбленной манере – насмехался, то есть, притворялся, будто всё в порядке. Сейчас вор был явно напряжён, Чарли чувствовал это через прикосновение. Он наклонился, чтобы поинтересоваться самочувствием Дина, но тот отодвинулся, давая понять, что не хочет говорить. – Эй, Динь-Динь, что же ты свою жёнушку игнорируешь? – поинтересовался Жук. У него был очень низкий, хриплый голос, и он не выговаривал «р». – Что, она тебе не даёт? – поддержал Глобус. – Не гоните на Джентльмена, – вступился Щётка, – у нас тут главная шлюшка Дин, а не он.       Чарли потребовалась всего доля секунды, чтобы завестись. Он резко разложил трость и ударил ею Щётку в лицо. Он прекрасно понимал, где тот сидит, ошибка могла возникнуть лишь в нескольких сантиметрах, но Диаса подобное не остановило. Мужчина протяжно взвыл, поднялся гам, в котором смешалось десять, нет, пятнадцать голосов. – Вот же ты ублюдок, Джентльмен, – взревел Щётка. – Ты у меня в собственной крови захлебнёшься, – дрожащим голосом пообещал Чарли. Его буквально колотило от гнева. Он не первый раз становился свидетелем издевательств над Дином и обычно не вмешивался, так как знал, что вор ему за это «спасибо» не скажет, но в данной ситуации, Чарли просто не смог остаться в стороне. – Ух ты, как разозлился, – рассмеялся Жук. – Надо принимать своих друзей, Джентльмен! Видишь ли, у Динь-Динь гены такие – на завтрак предпочитает минет, а на ужин член в…       Жук не успел договорить. Сначала Чарли услышал удар, затем скулёж, а после – глухой стук чего-то тела – вероятнее всего Жука – на пол. Но Чарли волновало не то, что он услышал, а то, чего он услышать не смог – само нападение. Абсолютная невесомость шагов. Только Дин способен на такое. – Сукин ты сын, у меня от тебя голова разболелась, – вяло выдал Дин. В комнате наступила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Жука, да сопением Щётки, который всё ещё ныл из-за удара трости, – как приятно, что ты смолк. Или хочешь сказать что-то ещё?       Жук издал какой-то приглушённый звук, и Ворона озабоченно вскрикнула: – Дин, убьёшь!       Проанализировав всё услышанное, Чарли сделал вывод, что Дин душит разбойника, потому тот так и слабо вздыхает. – Это было бы весело, – отозвался вор, после чего раздался ещё более протяжный стон Жука. – Но сегодня так уж быть ограничусь советом: меньше трещи языком. Твои псевдоумные изречения очень вредны для здоровья, и в первую очередь – для твоего.       Всего мгновение и Чарли почувствовал, как его схватили за шиворот и потащили куда-то спиной вперёд. Он не сопротивлялся, потому что знал, что это Дин. Когда они остановились, вор с силой толкнул Диаса в стену и серьёзно сказал: – Чтобы я твои приступы геройства больше не имел радости наблюдать, ясненько? – Нет, не ясно, – огрызнулся Чарли, – я не собираюсь стоять в стороне, пока тебя унижают.       Юноша вздрогнул, услышав смех – тихий, плавный, но фальшивый в каждом своём звуке. Его щеки коснулась чужая рука и оставила несколько слабых ударов. – Признаки хорошего воспитания так и лезут наружу, вот только не надо делать из меня беспомощную жертву – я сам способен за себя постоять.       Он не притворялся в этот момент. – Мне плевать на всё, что эти умники говорят обо мне, и тебе тоже должно быть плевать. Договорились? – добавил Дин.       Голос вора нисколько не изменился – остался таким же плавным и игривым – но только Чарли знал, что в этот раз Дин притворялся.       Диас не знал, ради чьей репутации это сделал – Дина или Джентльмена – но он наказал каждого, кто сидел в тот день на кухне. Виновных и невиновных. Мужчин и женщин. Он позаботился о том, чтобы каждый из них упал к нему в ноги, сотрясаясь от судорог и моля о пощаде. Их пропитанные болью голоса, скрежет пальцев об пол, шуршание одежды от дёрганных, неконтролируемых движений – были для Чарли подобно песне, в которой пелись заветные, давно желанные слова: «ты можешь». Можешь защитить Дина. Можешь постоять за себя. Сможешь отомстить Ричарду Диасу.       Но не сейчас. Нужно ждать, нужно набираться сил.       Чарли выбрал путь по головам и смирился со своей участью отпетого мерзавца, потому что по-другому просто бы не выжил. Его таким сделал родной дядя, его в такого превратили разбойники, ему помог таким стать Дин, но Чарли никого не винил. Он распрощался навсегда со своей слабостью, с пролитыми от обиды слезами, с поиском справедливости для себя покалеченного, и ходил с гордо поднятой головой, пока остальные сотрясались от ужаса, заметив его. Нет, он никого не видел, и никогда не увидит страх в чужих глазах, но ему достаточно было слышать каждого из них, чтобы заглушить собственный испуг. Грохот разбитой мебели сменился плачем провинившихся перед Джентльменом людей.       Власть придала сил. Силы искоренили страх. Но душа Чарли всё ещё желала нечто большее, чем нагонять ужас.       Однажды, уже под утро, он сидел вместе с Дином на старом подоконнике и водил по потрескавшейся краске пальцами. Большинство Вольто давно спало, но кто-то так же, как и они, тихо разговаривал. На самом деле, Чарли досталось место рядом с Ежом, от которого сильно разило потом, и он просто не мог заснуть, а Динь-Динь только вернулся со своей ночной прогулки. От него несло алкоголем, но этот запах Диасу нравился больше, чем запах Ежа. А может, ему просто было всё равно, потому что это Дин. – Меня тошнит от того, что приходится делить с кем-то спальное место. – Жить не в хоромах – такое насилие над личностью, – ответил с нескрываемой издёвкой собеседник. – Мне бы только собственную кровать и всё, – гнул своё Чарли. – Разве нельзя найти место побольше этого? – Как найдёшь – дай знать, мы все тебе скажем большое спасибо.       Чарли тяжело вздохнул. Они долго просидели в тишине. Дин, вероятно, наслаждался рассветом, а Диас мог только слушать шёпот из соседних комнат, да кривить лицо от неприятных запахов. Хотелось сбежать из этой свалки куда подальше. Внезапно его голову озарила безумная мысль, но юноша не поспешил рассказать о ней другу. Он научился быть терпеливее и хитрее. – Ты часто говорил, что мне не стоит пытаться увидеть то, что я могу услышать. Как насчёт вещей, которые я услышать не могу? – спросил Чарли. – Для этого у тебя есть трость, – парировал Дин. – Я не могу увидеть тростью небо за окном. – Тогда тебе не нужно это небо. – А что, если нужно?       Дин ничего не ответил. Чарли собрался с духом и продолжил: – Что если у меня есть место, куда мы можем перебраться? Думаю, оно больше этого. Ты должен знать, что это место важно для меня, потому что оно когда-то принадлежало моему отцу. Мне хочется кое-что взамен за то, что я отдам её. – Говоришь, как разбойник, – усмехнулся Дин. – Чего же ты хочешь? – Мне иногда очень хочется увидеть небо, Динь-Динь. Хочу, чтобы ты помог мне это сделать. – Как? – Опиши.       Дин заколебался. Может, из-за алкоголя в крови, а может, потому что посчитал это несложным делом, но он всё-таки поведал Джентльмену о рассвете за окном. Он рассказал, что у самого горизонта, соприкасаясь с крышами домов, летают малиновые облака и полукругом выглядывает солнце, но чем ближе к ним, тем темнее становится небо, и ощущение, что за их спинами темнота. И если там, далеко, мир тёплый и приветливый, то рядом с ними – холодно. Чарли попросил описать Динь-Динь свою внешность и после долгого молчания, вор рассказал о своих коротких светлых волосах и что всегда ходит в шапке, потому что она ему нравится, как Клыку нравится ковбойская шляпа – он тоже почти никогда её не снимает. Рассказал, о проколотом левом ухе и что глаза зелено-карего цвета, а нос немного вздёрнут. Дин признался, что не умеет описывать внешность, поэтому не расскажет какой у него лоб или подбородок, но Чарли и этого было достаточно, чтобы увидеть Дина. Он был красивым и крохотным. – А я изменился? Вырос? – тихо спросил Чарли. – Ты возмужал и стал чаще хмуриться, Джентльмен. У тебя появилась складка между бровей, но ты не переживай, она нисколько не портит твоё смазливое личико. – Когда мы только вдвоём, можешь называть меня Чарли Диасом? Не хочу забыть своё имя. – Могу. – Тебе в этом плане повезло: ты своё никогда не забудешь. – К сожалению.       Чарли рассказал Клыку о церкви Святого Марка – последней покупке Генри Диаса – и предложил, чтобы она стала новым убежищем для Вольто. Церковь находилась на территории Улья, и в планах Генри Диаса было её отвоевать, но теперь никто за постройку сражаться не намерен, а Чарли не хотел, чтобы здание пропадало. Это было бы очень обидно. Выяснилось, что места в церкви действительно больше, но придётся навести порядок и потратить время на переезд. Чарли подождёт. Клык пообещал, что выделит ему отдельную кровать и больше не придётся терпеть запахи других людей, так что Чарли может подождать ещё немного. Когда они с Дином обсуждали новое жильё, Джентльмен часто говорил своему другу: – Мы станем частью истории.       На что вор ему весело отвечал: – Какая скука.       В начале марта Дин съездил вместе с Цитрусом к особняку Диасов и вернулся с заявлением, что с Генри Диасом всё в порядке, насколько это было возможно при его психическом расстройстве. Чарли рассказали, что отец сидел в кабинете, заваленном антиквариатом, и держал какую-то немолодую женщину за руку. Губы еле-еле шевелились, но глаза ничего перед собой не видели. Чарли с болью в груди слушал о своём отце, но это была приятная грусть. Она напоминала о прошлом, о том, что оно всё ещё существует, хоть и без него. Она напоминала, что Чарли Диас не всегда был Джентльменом. 10 мая 2020