Поймать Люка Берни

      Алан чувствовал головокружение от недосыпа, когда стоял на пороге дома Мартина. Дверь ему открыла Кэтрин, которая, засмущавшись гостю, высоким голоском позвала брата, а после сразу же скрылась в гостиной, чтобы, не дай Бог, Алан увидел, как сильно она покраснела.       Мартин показался в заваленном хламом коридоре и чуть не был сбит с ног Одри, державшей под руку старика и торопившейся на улицу. Она что-то объясняла дедушке, пока брат недовольно сверлил её спину глазами и плёлся следом, виновато пожимая плечами в сторону Келли. Когда они всё же поравнялись с Аланом, Хейз спросил у Одри, в недоумении уставившись на пустую улицу рядом с развалившейся плиткой: – А где такси? – Нас Спенсер подвезёт. – Спенс? – Он тебе не сказал? – удивилась старшая сестра. – Твой Келли ему утром машину вернул.       Мартин перевёл полный изумления взгляд на Алана, пока Одри с дедом спускались по лестнице, чтобы в конце концов полностью скрыться с глаз за углом дома. – Ты сделал что? – По дороге расскажу, – ответил Алан. – Давай, нам нужно поторапливаться в этот ваш приют.       Пока они шли до трамвайной остановки, Келли поведал Хейзу историю своей безумной ночи, и как непросто оказалось отбить автомобиль у трёх одиночек. Мартин слушал с неподдельным интересом и читавшейся во взгляде благодарностью, хоть машина принадлежала не ему. Иногда он прерывал рассказ, чтобы поподробнее узнать о чём-то конкретном, и по итогу заявил: – Ты меня удивил, Келли. – Всё для тебя, – с сарказмом отозвался юноша.       Они заняли свободные места в трамвае, и Алана посетила внезапная идея поделиться с Мартином тем, что произошло после угона автомобиля. Сам он запутался и не понимал, как дальше общаться с Тёрнером, стоит ли вообще придавать случившемуся большое значение. Так ли нужен он Дину или тот ему, что они изменят свои отношения, поговорят и, возможно, придут к какому-то решению? Нужно ли давить, делать первый шаг или дождаться, пока вор сам что-то предпримет? Ведь тот любитель держать ситуацию под собственным контролем. Все эти вопросы мучали его, мешали настроиться на встречу с директрисой приюта; и он чувствовал, как его внимание постоянно рассеивается, отвлекаясь на личные переживания, а не на то, что сейчас действительно важно. – Я поцеловал Дина, – в итоге сказал он, но так быстро, что Хейз его мог попросту не понять. Алан специально отвернулся, разглядывая двухэтажные дома и зелёные деревья, потому что те ему показались гораздо интереснее, нежели выражение лица собеседника. – Ты что сделал? – переспросил юноша, но не потому, что не расслышал, а потому, что не поверил. Он со смехом поинтересовался: – Одним безумством ограничиться не можешь?       Это задело Келли, и он, обернувшись, гаркнул: – Эй, клоун, он мне вообще-то нравится.       Вся весёлость мигом сошла с лица Мартина, и он уже совсем другим тоном уточнил: – Чего? Тебе – Дин? – А что тут такого удивительного? – небрежно обронил Алан, хотя все внутренности разрывало от ожидания следующих слов Хейза. – Всё, Алан. Здесь всё удивительно. Ты же Алан Келли – сын шерифа Севера, – и из всех парней Эрида Таун тебе понравился разбойник, – он мотнул головой, как будто всё ещё не мог в это поверить и чуть слышно добавил: – Какая ирония.       Действительно, какая ирония! Келли было мало проблем, поэтому он решил взвалить на свои плечи ещё больше осложнений. Как увести разговор в нужное ему русло и наконец-то услышать совет от Мартина, а не подборку сомнительного остроумия по этому поводу? – Вы это… ну, встречаетесь? – как будто прочитав мысли Алана, поинтересовался Мартин. Возможно, у него и вправду имелись какие-то сверхъестественные способности. – Спроси что попроще, – ответил ему Келли, подперев щёку рукой. – Думаю, что нет. Он сказал, что наш поцелуй ничего не значит, так как он всегда будет вором, а мне предстоит стать полицейским, и однажды я сам его арестую. – В этом он прав. В Эрида Таун у вас точно ничего не получится – здесь не дают вторых шансов. – Но потом я ответил ему, что мне плевать, вор он или нет, что мне нравится сам он и... Марти, ты бы видел его лицо, он в одно мгновение полностью переменился. Он как будто хотел мне что-то сказать, но не знал, как правильно подобрать слова, и опять поцеловал, но уже по-другому... я никогда не видел его таким уязвимым.       Алан вспомнил то утро, когда стал свидетелем тихой беседы на лестнице, главными героями которой выступали Дин и Чарли. Да, он видел вора в беззащитном состоянии, полностью лишённом притворства и лукавства; но ведь тогда вся эта честность предназначалась только для Диаса. – Ты не хочешь с ним об этом поговорить? – Может и хочу, только не знаю, как не выглядеть при этом полным идиотом. – Не понимаю – почему идиотом? – Ты же сам сказал, Марти: мы с ним люди из разных миров, – и Дин это прекрасно понимает. Он никогда не сделает ничего на благо общества, потому что ему претит одна только мысль о том, чтобы кому-то что-то доказывать – это, кстати, дословная цитата.       Они оба замолчали, пока все остальные пассажиры продолжали свой неторопливый шёпот позади, а через окна просачивался солнечный свет, наполняя трамвай теплотой, в которой Алан хотел забыться или же обрести глупую надежду. Теперь он винил себя за ночную безрассудность, ведь, если бы он не поцеловал Дина, то никакие бы вопросы сейчас не тяжелили голову, ничего бы не отвлекало его от поисков Люка Берни, и ни о ком, кроме себя, он бы не думал. Возможно, непонятное чувство потом бы долго мучило, потому что было не высказано и необузданно, а Алан бы скитался по улицам, ощущая только скуку, заполняющую изнутри; но ему, хотя бы, не пришлось бы проживать то, что происходит сейчас. Что из этого хуже? – Алан, – позвал его Мартин, вырывая из размышлений, – я думаю – это судьба… – Нет, Хейз, даже не начинай! – прервал его Келли. – Да нет же, выслушай меня. Я думаю, что ваша встреча судьбоносна, иначе зачем ей вообще происходить? Ты всегда был напыщенным, самовлюблённым эгоистом, но жизнь предписала тебе узнать разбойника и проникнуться им настолько, чтобы он тебе понравился. Это твой путь, и ты должен ему следовать.       Когда Мартин не продолжил, видимо, посчитав свой «совет» приемлемым, Алан с раздражением ответил: – Исчерпывающее спасибо, Хейз. – Пожалуйста, – добродушно отозвался собеседник. – Это сарказм, Марти! Ты мне никак не помог! – Я сказал тебе то, что думаю, – обиженно произнёс юноша. – Не могу же я сходу решать твои проблемы, особенно когда ты сам не знаешь, чего хочешь.       Алан, скрестив руки, надулся и отвернулся к окну.       Приют Антонио Де Капра наводил непонятную дрожь на Келли, когда он шёл по аккуратно выложенной дорожке к красным дверям. Лужайки выглядели ухожено: трава была ровно скошена; клумбы с цветами усеяли всё свободное пространство, создавая подобие сказки своим разнообразием; вдали на площадке слышался смех резвящихся детей и долетали звуки бодрой музыки. Атмосфера казалась дружелюбной и не лишённой уюта, а само здание больше походило на престижную частную школу, нежели на сиротский дом. Это заставило насторожиться Алана: не уж то правительство вкладывает столько денег в приюты и обделяет вниманием обычных бедняков и семьи преступников, существование которых можно спокойно приравнять к медленному гниению?       Когда они зашли внутрь, охранник на входе спросил, с кем именно назначена встреча, и, услыхав, что с самой директрисой, потребовал документы, удостоверяющие личность. – Так, Мартин Виктор Хейз, – пробормотал он, сравнил юношу перед ним с фотографией в паспорте, и, убедившись в схожести, перешёл к следующему гостю. – Алан Эдвард Келли. О! – губы охранника растянулись в доброжелательной улыбке. – Какая честь, мистер Келли. Как поживает Ваш отец? – Не хворает, – ответил своим отработанным тоном Алан. – Не подскажите номер кабинета директрисы Коллинз? – Да, конечно, мистер Келли. Вам нужно подняться на третий этаж, кабинет триста восемь. – Благодарю.       Внутри приют оказался обставлен даже лучше, чем снаружи. Бедность явно обошла это место стороной. Полы начищены до блеска, в комнатах – куда удавалось заглянуть – расстелены ковры, высокие шкафы заставлены книгами, на полу раскиданы игрушки. Все дети, которых они встретили по пути, были аккуратно подстрижены, вымыты, хоть и просто, но прилично одеты. Келли ожидал увидеть совершенно другую картину: мрачную, невзрачную, наполненную одинокими тенями, снующими по коридорам своей темницы. Отзывы Жанны Грин по поводу этого места оставили совершенно другое впечатление, и Алан не ожидал увидеть здесь хотя бы одного улыбающегося ребёнка, держащего в руке неполоманную игрушку тридцатилетней давности.       По выражению лица Мартина было понятно, что обстановка в нём тоже вызывала сомнения, но он пока отмалчивался, внимательно изучая всех мимо проходящих жителей и работников приюта.       Около кабинета миссис Коллинз сидел мальчик лет десяти; он держал в одной руке книгу, которую читал, а в другой – Кубик Рубика, который собирал, быстро работая маленькими пальчиками. Услышав, как Алан постучал в дверь, он сказал: – Миссис Коллинз отошла, вернётся через пять минут. – Понятно, спасибо, – отозвался Мартин и занял свободное место у противоположной стены от мальчика. – Прекрасно! – взмахнул руками Келли, падая на стул рядом с Хейзом.       Мало того, что он считает всю эту идею с приютом пустой тратой драгоценного времени, так им ещё приходится ждать директрису, от рассказа которой мир не перевернётся. Единственное, что Келли действительно было интересно от неё узнать – это почему она наврала несчастной Жанне Грин про семью, якобы забравшую Люка из приюта. – Как ты это делаешь? – вдруг раздался сбоку вопрос Мартина, обратившегося явно не к Алану, а к мальчику, выполнявшему два непростых дела одновременно. – Прости, если отвлекаю, просто ты даже не смотришь на свою вторую руку.       Юнец оторвался от страниц и перевёл взгляд на Хейза. Худой мальчишка с тёмно-русыми волосами, блёклыми веснушками под бледно-голубыми глазами, отчего те выглядели по-особенному холодно, – он казался гораздо менее счастливым, нежели другие дети. Ребёнок вёл себя старше своего возраста и держался рядом с незнакомцами как взрослый человек, а когда открыл рот, то голос не дрогнул, слова не запутались между друг другом; ровно и чётко он изложил свою мысль, словно был запрограммированным роботом: – Я развиваю мелкую моторику. Чтобы собрать Кубик Рубика, от человека не требуется задействовать мыслительный процесс, а достаточно просто знать схему. Я запомнил экспозицию квадратов, а всю остальную работу выполняют мои пальцы. Мой мозг же сосредоточен на более интересной для него работе, – пока он это говорил, левая рука продолжала собирать головоломку.       Алан с Мартином переглянулись в немом изумлении и восторге. Этот мальчик был явно гением. Ребёнка же их восхищения не интересовали, а потому, сказав всё, что от него требовалось, он вернулся к своему прерванному чтению. Келли бродил по его маленькой фигурке глазами, пытаясь уложить в голове, как ребёнок, лишённый внимания и воспитания родителей, сам дошёл до того, что хочет заняться саморазвитием. Он хотел бы спросить что-нибудь ещё, но побоялся оказаться слишком назойливым, а потому в течение какого-то времени просто наблюдал, как мальчонка собирает Кубик Рубика и как в итоге каждая грань призмы приобретает свой цвет. Ребёнок с равнодушием посмотрел на решённую головоломку и, видимо не удовлетворившись результатом, принялся её разбирать. – Слушай, Алан, я тут думал насчёт нашего разговора в трамвае, – сказал негромко Хейз. – Я весь обернулся слухом, – ответил ему Алан, не отрываясь от мальчика, который переместил полностью разложенный кубик в другую руку и, внимательно осмотрев его со всех сторон, начал заново собирать. – Пощади мои нервы и прекрати язвить, – проворчал Мартин. – А насчёт тебя с Дином… – Господа, прошу прощения за опоздание, – раздался голос миссис Коллинз, и спустя мгновение директриса приюта предстала их взору.       Это была высокая, стройная женщина лет тридцати восьми с собранными в тугой пучок светлыми волосами и в строгом костюме, подчёркивающим фигуру. – Нужно было уладить некоторые формальности, – она заметила мальчика, покорно ждущего её внимания и просияла: – О, малыш, ты тоже здесь. Нужно что-то? – Я лучше к Вам позже подойду. Это личное, – спокойно сказал он и встал, чтобы неторопливым шагом пройти вглубь коридора, продолжая собирать одной рукой головоломку. – Это Даниэле Гвидиче, – заметив любопытные взгляды, прикованные к спине Даниэля, пояснила Миссис Коллинз. – Ну и имечко! – отметил Алан. – Итальянское. Гвидиче – вундеркинд, он станет великим человеком, – это я вам гарантирую, господа. Давайте пройдём в мой кабинет.       Они зашли в просторную комнату с большим, заваленным бумагами столом. Позади – огромное окно, вытянувшееся от пола до потолка; а на стенах – там, где не стояли шкафы и не висели полки – разместились портреты, видимо, прежних директоров приюта. В кабинете пахло корицей, а всюду расставленные горшки с цветами говорили о том, как сильно миссис Коллинз любила окружать себя растительностью.       Женщина села в своё кресло и жестом пригласила занять гостей места напротив. Когда временная суматоха улеглась, она сказала: – Прежде, чем мы приступим к обсуждению деток, мне хочется убедиться в том, насколько вы уверены в принятом вами решении. Простите, если сочли это за грубость, дело не в вашем юном возрасте. Я с каждыми будущими родителями провожу такой разговор, чтобы узнать их поближе и убедиться в гуманности их намерений.       Алан с Мартином первое время слушали её с лицами, выражающими полное непонимание и даже смущение, но, как только значение слова «родители» ударило по головам, они одновременно принялись отнекиваться: – Вы не так нас поняли, миссис Коллинз, – поторопился разуверить ей Мартин. – Мы не собираемся усыновлять никого, – прямо объяснил ей Алан и, дабы окончательно расставить все точки на «i», добавил: – Мы не пара. – Вот как, – женщина скрестила пальцы в замок. – Тогда что же вас, господа, интересует? – На самом деле, довольно старая история, – признался Хейз, – связанная с мальчиком, который два года жил в вашем приюте, кажется, с 2010 по 2012 год. Его звали Люк Берни.       Взгляд миссис Коллинз на мгновение изменился, – стал более острым и напряжённым, – но она быстро вернулась к своему сдержанному образу и ответила: – Да, господа, история действительно старая. Могу я узнать, откуда берёт корни ваш интерес? – Отец попросил разузнать поподробнее об этом мальчике – короче говоря, по работе, – на ходу выдумал Алан. – Насколько мне известно, мистер Келли – полицейский северного берега, а не южного, и дела Юга в его обязанности не входят. – Да, но Люк имеет косвенное отношение к Северу в данный момент. – Вот как. Могу я узнать какое? – Извините, но эта информация конфиденциальна. Мы зададим вам всего несколько лёгких вопросов и уйдём.       По директрисе было видно, что, имей она возможность, то тут же бы выставила двух юношей за дверь, но имидж не позволял ей проявлять подобное неуважение; тем более, один из собеседников являлся сыном шерифа Келли, а миссис Коллинз, как и всякий рядовой гражданин Эрида Таун, боготворила правоохранительные органы и всех, кто с ними был связан. – Конечно, – в итоге кивнула она. – Надеюсь, мои немногочисленные воспоминания станут вам полезны. – Благодарим, – почтительно произнёс Мартин: – Расскажите, что за ребёнком был Люк. Каким вы его помните?       Коллинз глубоко вздохнула: – Люк был очень закрытым и необщительным ребёнком. Никто из детей не хотел с ним общаться, и сам он ни в ком друзей не искал. К нему каждую неделю приезжала женщина, – простите, уже не помню, как её зовут, – но даже с ней он обходился без должного дружелюбия. На самом деле, не понимаю, почему вам так интересен именно этот мальчик, – он ничем не выделялся. – Вы знаете, что стало с его родителями, миссис Коллинз? – Да, я осведомлена о прошлом каждого ребёнка, живущего в приюте. У Люка был психолог, но за два года он не вымолвил при ней ни единого слова. Она даже не знала, как звучит его голос. – Восемь лет назад Вы занимали должность директора? – спросил Алан, бродя глазами по портретам, с которых на него грозно глядели предшественники миссис Коллинз. – Нет, мистер Келли, тогда я работала секретарём в этом приюте и получала дополнительное высшее образование. – А что случилось с прошлым директором? – Полагаю, старость, мистер Келли.       Алан чувствовал, как его начинает бесить чрезмерная формальность и искусственность беседы, что даже собственная фамилия стала противна. Каждое произнесённое миссис Коллинз слово ему казалось напускным; а приехал он сюда не ради выдуманных историй, многозначительных ответов, в сути которых предстоит потом копаться, а ради правды, ради желаемой зацепки. Поэтому Алан решил перестать ходить вокруг до около и прямо спросил то единственное, что подпитывало интерес к бессмысленной поездке: – А что за семья забрала Люка? – Прошу прощения, но я не помню фамилию. Если это важно, то я могу поискать в базе. – Не утруждайте себя так. Мы были в гостях у той самой женщины, которая навещала Люка, – её, кстати, зовут Жанна Грин, – и она нам рассказала, что семья была неместной. – Да-да, припоминаю подобное, – кивнула женщина. – Кажется, они были из Чикаго. – Какая поразительная память, миссис Коллинз, – с фальшивым восхищением заявил Алан и придвинулся ближе, положив локти на стол. – А что, если я скажу, что не верю Вам? – Тогда я отвечу, что это довольно беспочвенное обвинение. – Разве? Ну тогда, возможно, у Вас имеется хорошее объяснение совершенно непонятной для меня картины: Жанна Грин два года пытается забрать себе Люка, а потом внезапно он достаётся молодой семье из Чикаго. Но, знаете, на этот счёт ещё можно что-нибудь придумать, а вот как объяснить, что Люк сейчас разбойник Улья? Думаю, задачка потруднее.       Лицо миссис Коллинз помрачнело, и она холодно произнесла: – Кажется, разговор уже перешёл дозволенные рамки, и вам, господа, пора уходить.       Алан подскочил с места, опрокинув стул, и выпалил: – Ну уж нет, господам очень хочется остаться! Я Алан, мать твою, Келли, и, если сейчас Вы не расскажете нам всю правду о Люке, то следующий наш разговор будет проходить в полицейском участке.       Директриса тоже встала. От её важного образа, прямой осанки и уравновешенного поведения не осталось и следа, а ответ больше походил на рык: – Я вызову охрану! – У Вас же не работает телефон, – и Келли, схватив трубку, лежавшую на столе, бросил её в противоположную стену.       Коллинз вскрикнула, а Хейз с ужасом проговорил: – Алан! Что ты де… – Помолчи, Мартин, ты не даёшь миссис Коллинз наконец-то начать говорить правду. – Да как вы смеете проявлять подобное нахальство?! – только внешность не давала усомниться в том, что эта женщина та же, что и сдержанная директриса, встретившая их у дверей своего кабинета. Теперь её плечи то поднимались, то опускались, глаза горели праведным гневом, а губы скривились, пытаясь сохранить остатки достоинства и не начать выкрикивать некультурные выражения, явно просящиеся сорваться с языка. – А Вы – врать, да ещё и с таким важным лицом?! – Я вам уже всё, что могла, сказала! – А теперь скажите то, что не можете, – процедил Алан, облокачиваясь не стол. – Иначе я тут всё вверх дном переверну и обычной мирной беседой Вы, миссис Коллинз, не отделаетесь. – Я… я, – и тут голос женщины сорвался, и она расплакалась, закрыв лицо руками. Её тело постепенно скрючилось, и она бессильно упала в кресло, рвано вздыхая. – Блин, Келли, ты её напугал! – набросился Мартин и поспешил подойти к рыдающей женщине, но та не дала себя утешить и сквозь слёзы воскликнула: – Вы ничего не понимаете! Ничего не понимаете! Вы понятия не имеете, как мы здесь живём, чем жертвуем, что нам приходится терпеть! Люк он… – Что? – давил Келли. Слёзы Коллинз его нисколько не трогали, потому что именно они подтвердили догадки о лжи, и это злило только сильнее. – Люк сбежал! – вырвалось из её груди вместе с плачем.       Сбежал… – Миссис Коллинз, пожалуйста, успокойтесь, – попросил её Мартин. – Давайте я принесу Вам воды, – и, не дождавшись ответа, подбежал к кулеру, чтобы налить полный стакан.       Миссис Коллинз в этот раз приняла его заботу и, всхлипывая, сделала пару глотков. Алан дал ей несколько минут для того, чтобы она пришла в себя, уняла дрожь и остановила слёзы, а затем сказал: – А теперь, миссис Коллинз, давайте начнём нашу беседу с самого начала, – и присел обратно на свой стул, будто только что не кричал и не метал чужие телефоны по комнате. Он тоже приложил силы к тому, чтобы успокоиться, и весьма безобидно спросил: – Каким ребёнком был Люк Берни? И если в истории как-то фигурирует имя Жана Ривере, то не опускайте таких подробностей.       При звуках имени южного преступника директриса заметно напряглась, и можно было с точностью сказать, что движение это произошло от страха. Она потёрла лоб, будто страдала от мигрени, сделала ещё пару глубоких вдохов и выдохов и наконец-то ответила: – Я прошу вас только об одном: отнеситесь ко всему, что я расскажу, с пониманием. – Хорошо, – заверил её Мартин. – Всё зависит от того, что вы расскажите, – не стал идти ей навстречу Келли. – Этот приют, – начала миссис Коллинз, – он принадлежит Жану Ривере, вернее, Ривере нас спонсирует, хотя, сами знаете, у кого есть деньги – есть и безграничная власть над теми, у кого этих денег нет. Это не добродетель с его стороны, а условие сделки. Ривере обеспечивает приют деньгами, потому что здесь живут его дети. – Что значит его дети? Биологические? – уточнил Хейз. – Нет. Эти дети – сироты, родителей которых убил Ривере, потому что те не выполнили данное ему слово или не выплатили долг – причин много. Его дети живут здесь, мы их воспитываем, одеваем и обучаем, а Жан Ривере иногда забирает их к себе на некоторое время, – она замолчала всего на мгновение и с виной в голосе добавила: – Люк был таким ребёнком.       Злость накатила на Алана с новой силой, и он холодно уточнил: – Я Вас правильно понял: вы осознанно отдаёте детей в руки Ривере, потому что он вкладывает деньги в приют?       Миссис Коллинз опустила взгляд на свои дрожащие руки, перебирающие края пиджака: – Я знаю, что звучит это очень жестоко, но у нас нет выбора. В Эрида Таун слишком много сирот, и каждый год по сто-двести детей оказываются на пороге нашего приюта. У этих детей никого нет, а у нас нет средств их всех содержать. Вы хоть себе представляете, каково это, – кормить тысячи голодных ртов, одевать тысячи тел, которые замёрзнут зимой без тёплых ботинок? У этих детей есть только мы. Да, нам приходится жертвовать кем-то ради спасения большинства, – она подняла полные слёз глаза на Алана: – Я каждый день молюсь о спасении их душ, и за Люка я тоже молилась, я прошу Господа простить мне этот грех. Чиновники закрывают глаза на всех этих сирот, потому что большинство из них – дети преступников и нищих. Да, я грешная, падшая женщина, я обрекаю на страдания некоторых из них, но остальные, – они растут среди книг, играют с детства в игрушки, у них есть даже площадка и красивая лужайка. Они аккуратно выглядят и чувствуют себя почти так же, как дети с родителями. Без денег они бы ничего из этого не имели.       Алан не мог на неё смотреть. Он понимал, почему она так поступала, но не мог простить за то, каким страданиям подвергаются дети Ривере, что они мучаются ради счастья других. – Что насчёт Люка? – Я сказала правду, Люк был очень закрытым и необщительным ребёнком. Ривере приходил за ним раз в месяц и забирал к себе на неделю, после чего возвращал обратно, наказывая выполнять определённые задания. Я, честное слово, не знаю, что он с ним делал, но каждый раз Люк возвращался более… молчаливым. Любые попытки заставить его довериться хотя бы психологу оборачивались полным крахом. Первое время я думала, что он нас всех ненавидит за то, что мы знаем про Ривере и отдаём его к нему в руки, но потом… потом я поняла, что дело не в ненависти. Люк нас очень сильно боялся. Я поняла это, когда однажды столкнулась с ним коридоре, и он поднял на меня свои большие, наполненные настоящим ужасом глаза. Я хотела с ним поговорить, успокоить, заверить, что я никак его не обижу, но он начал пятиться от меня назад, пока не врезался в стену, а потом сорвался с места и убежал. Он боялся даже... Жанну Грин, да, Жанну Грин. После нашей встречи в коридоре я позволила себе проследить за ним и посмотреть, как он общается с женщиной, так отчаянно жаждущей его приютить. Люк был зажат рядом с ней, молчал, оглядывался по сторонам, а потом заметил, как я на него смотрю, и… у него случилась паническая атака. После этого случая он всегда меня избегал и никогда при мне, даже если я просто сидела рядом, не разговаривал. – Но как он смог сбежать? – не понимал Мартин. – Если был так напуган. – Ох, это была ужасная ночь, господа, я думаю, что никогда её не смогу забыть, – Коллинз тяжело вздохнула и вытерла остатки слёз с щёк. – Оказалось, что внутри Люка жила смертоносная сила. В ту ночь он спустился на первый этаж и вылез на улицу через окно. Охранник, дежуривший тогда, заметил Люка и попытался его остановить, но… утром мы смотрели записи с камер видеонаблюдения, и то, что мы увидели, было просто невообразимо. Люк дрался с ним как профессиональный боец – со взрослым массивным человеком! – уворачивался от любой атаки и, в конце концов, повалил охранника, ударив того по задней стороне колен, а позже добил ударом по голове. После сражения он мигом скрылся в темноте улицы.       На следующий день к нам приехал Ривере. Он ничего не спрашивал о Люке, и мы поняли, что ему всё известно. Жан Ривере зашёл в кабинет директора и долго с ним разговаривал о случившемся, а потом… он вызвал меня к себе и, когда я зашла, то увидела, – женщина зажмурилась от накативших воспоминаний и еле смогла из себя выдавить: – Нашего директора, мистера Лопеса, задушенного собственным галстуком. Ривере сказал мне, что Лопес его подвёл и допустил побег Люка, а потому теперь он назначает директором меня, и что я должна беспрекословно выполнять его поручения, а иначе меня ждёт та же участь, что и предшественника. Мы все здесь его рабы, – и миссис Коллинз снова ударилась в рыдания, прижав руки к груди, словно таким образом пыталась унять колотящееся от страха сердце.       Мартин принялся её успокаивать, пока Алан старался разгрести кашу в голове. Теперь ему многое стало понятным, пробелы в истории восполнились кусочками пазлов, но, к сожалению, ничего из услышанного не давало наводок, чтобы за оставшиеся дни отыскать Люка в Улье. Характеристики остались те же: молчаливый двадцатилетний парень. С небольшим дополнением: очень боязливый, молчаливый двадцатилетний парень. Нужно было узнать что-то ещё, но Келли понятия не имел за чем гонится, чего ему не хватает, чтобы окончательно всё понять и выйти на след, и что сама Коллинз способна им предложить из своих воспоминаний.       Тут Хейз сказал: – Вы знали, что его дома называли Принцем мелочей, может Вы… – Не надо так! – воскликнул женщина. – Это дурацкое обзывательство испортило ему в конец всю жизнь. – Обзывательство? – не понял юноша. – Да, местные дети над ним так издевались! Эта… Жанна Грин однажды так назвала Люка, и кто-то её услышал, а потом принялся смеяться; остальные дети подхватили, потому что сами боялись мальчика и так пытались прикрыть свой страх. – Но я не вижу в этом прозвище ничего обидного. – Я вам не сказала, думала, что это не так важно, это же как медицинская тайна, – залепетала Коллинз. – У Люка Берни был диагноз: ОКР. – ОКР? – одновременно переспросили Мартин и Алана. – Обсессивно-компульсивное расстройство – это психическое расстройство, возникшее у него из-за смерти родителей, хотя есть вероятность, что он был болен с рождения, но симптомы проявлялись не так явно. У людей, страдающих этим расстройством, происходят навязчивые, мешающие или пугающие мысли, вызывающие столь же навязчивую тревогу, от которой они избавляются с помощью определённых действий. Одно из навязчивых действий Люка – проверять, насколько плотно закрыта дверь в спальню. Он не запирал её на ключ, а просто перед сном подходил и несколько раз дёргал ручку, после чего ложился спать. Иногда он не останавливался на одной проверке, особенно после возвращений от Ривере, и подходил к двери по несколько раз за ночь. Это его успокаивало, а другие дети не знали о диагнозе, и их пугала его озабоченность такими неважными, на их взгляд, мелочами, а потому они стали обзывать его Принцем мелочей. – Подождите, что вы сказали? – остановил её Алан. – После слов о том, как он подходил к двери по несколько раз за ночь?       Директриса нахмурилась, пытаясь вспомнить собственные слова, и, наконец-то отыскав в памяти нужный момент, повторила: – Что его это успокаивало. – Мартин, – серьёзно сказал Келли, поднимаясь. Его пошатывало и тело охватило чувство лёгкого опьянения, но голос звучал так твёрдо, что никто не посмел его перебить, – мне нужно бежать, я тебе позвоню, разберись тут со всем сам.       И, не обращая внимания на вопросы и недовольства Хейза, вылетел из кабинета миссис Коллинз.

***

«Приходи ко мне. Хочу тебя увидеть»

      Дин прочитал сообщение, но оставил его без ответа.       Алан лежал на полу, раскинув руки и тяжело дыша от заполнившего тело возбуждения. Он застыл в ожидании неизвестности. За окном начался дождь, небо заслонили тучи, и весь Эрида Таун погрузился в темноту; даже в комнате Келли стало непривычно тускло, а самому юноше по-особенному одиноко, только сил подняться и включить свет не нашлось. Голубые глаза лишь короткий миг бродили по голому, пустому потолку, но вскоре обратили свой взор на хмурое небо, потому что то заставляло его чувствовать… чувствовать слабость и волнующий трепет. Чувствовать себя неимоверно маленьким и беззащитным. Чувствовать тревогу. Чувствовать страх. Как много он испытывал в одну секунду, и как ему всех этих чувств не хотелось.       Он не знал, придёт ли Дин, захочет ли прийти. Алан уже твёрдо для себя решил, что, если вор не объявится до полуночи, то он отправится за ним в Улей. Будет искать, пока не найдёт, даже если ливень попробует его остановить или все фонари города выключатся, чтобы запутать в устрашающей тьме. Ему необходимо видеть Дина, иначе многочисленные догадки сведут его с ума.       Из приюта Алан побежал прямиком к Чарли, ведь тот был единственным, кто мог дать ответ. Диас долго сопротивлялся, – он Алану не доверял. Всё молчал, скрестив пальцы у лица, всё сидел на своём стуле, всё ждал от Алана объяснений.       «Дин тянет гласные. Не так заметно, как Мартин и Спенсер, старается скрыть это за тягучей манерой речи, но, когда он выходит из себя, то его родной диалект первым делом вылезает наружу», – раздался тихий голос Диаса, словно тот лежал рядом и шептал эту страшную правду на ухо.       Алан не знал, сколько прошло времени, минуты тянулись одна за другой, пока воспоминания вертелись в голове, точно карусели. Он всё проживал заново и в то же время будто видел моменты собственной жизни впервые. Ему не был знаком этот разозлённый кудрявый юноша, бегущий среди невысоких домов и тусклых фонарей за маленьким вором, укравшим несколько дней назад брошку в форме колокольчика. Алан знал, что этот юноша он, – но почему тогда тот выглядел таким чужим? А Дин? Его лицо теперь не казалось весёлым, голос – плавным от превосходства силы, а ухмылка – насмешливой; под ней лишь скрывалось слабое чувство свободы от осознания, что он оказался быстрее преследователя.       «Как ты нашёл меня?»       Стук. Пугающе знакомый и до боли желанный.       Алан опустил взгляд и увидел, как рядом с подоконником возникает чёрная шапочка, светло-русые волосы, прилипшие ко лбу от дождя, а следом за ними заинтересованное лицо Дина, смотрящего, как Келли лежит на полу комнаты. Алан подскочил с места и поспешил открыть окно, чтобы впустить своего ночного гостя в комнату. Вор, не долго мешкая, залез внутрь. – Я весь мокрый, – сказал он, и по голосу Алан сразу понял, что Дин прибывает в том же состоянии, что и минувшей ночью. Его плечи вновь опущены, спина чуть ссутулена, словно руки тяжелели и тянули всё тело вниз, а в голосе практически отсутствует те эмоции, которыми так были богаты интонации вора. – Не страшно, – заверил Келли. – Может, снимешь олимпийку?       Дин наконец-то повернулся к нему лицом, и, как и следовало ожидать, зрачки были расширены, а весь вид – сонным. Теперь-то Алан понимал, что дело не в наркотиках...       Дин слабо ухмыльнулся на проявленную заботу и кивнул, после чего стал стягивать с тела куртку. Когда с этим было покончено, Алан забрал вещь и повесил её на стул, давая каплям создавать лужу на полу. Второй парень молча наблюдал за действиями хозяина комнаты, покорно ожидая, когда всё внимание будет направлено на него, и специально сделал шаг, чтобы при развороте Келли в него врезался. – Ты замёрз? – выдохнул Алан, чувствуя, как из головы быстро вылетают все мысли при такой близости с Дином. – А ты? Лежать на полу довольно-таки холодно в такую погоду. – Ну, зато я смог вызвать у тебя интерес. – Глупое дитё, – прошептал Дин и накрыл губы Алана своими, постепенно втягивая в более глубокий поцелуй.       Алан забылся в этой вспышке эмоций, которые ему позволяли испытывать мгновение за мгновением, которые перекрывали неприятные размышления и томящее чувство страха. Лицо Келли начало покрываться мелкими капельками от мокрых волос Дина, и они приятно холодили кожу, пока на губах разгорался пожар. Он положил руку на шею юноши и под ладонью ощутил его пульс. Сердце билось так быстро, будто вор только что пробежал марафон. Это заставило мозг Алана работать. Он понял, что, несмотря на внешнее спокойствие Дина, тот был сильно напряжён и за приливом нежности пытался скрыть настоящее волнение.       Алан через силу отстранился, собираясь с духом, чтобы начать разговор. Все известные с детства слова вылетели из головы, он путался в собственных мыслях, и никак не мог совладать с голосом, чтобы тот не задрожал, когда придёт черёд говорить. Что сказать? – Что ты сегодня делал? – спросил вор, нарушая возникшую заминку. – Ездил по делам с Мартином. – Рискну украсть твою излюбленную фразу и поинтересуюсь: зачем говорить загадками? Или ваши «дела» – секрет?       На какой-то миг Алану почудилось, будто Дин всё знает или догадывается о том, что знает Келли. Он попытался звучать непринуждённо: – Нет, мне нечего скрывать, Дин. Мы с Мартином ездили сегодня в приют Антонио Де Капра. – Сколько пафоса в одном только названии, – отозвался вор. Он присел на край стола, скрестив руки на груди. – Неужто уже подумываешь о детях? – Единственный ребёнок, который меня интересует, уже вырос. – «Дети взрослеют слишком быстро. Надо это запретить. Запретить взрослеть. Тогда всё будет лучше, чем есть», – медленно процитировал Дин. – Когда-то это сказал Джеймс Барри*. – Не знал, что ты литературный червь. – Забавно, потому что мне кажется, ты многое обо мне знаешь, – вор склонил голову на бок: – Странное чувство.       И вновь Алану показалось, будто Дину всё известно, будто сейчас они сражаются на словах, пытаясь выбить друг из друга правду. – Ты мне ничего толком о себе не рассказываешь, – в итоге ответил он. – Я не могу много знать. – Какая несправедливость, – даже без намёка на вину произнёс юноша. – Наверное, поэтому ты сегодня говорил с Джентльменом обо мне, понимаю. Догадался о моём… кхм, диагнозе, – он испытующе посмотрел на собеседника: – Или же всё-таки не догадался?       Конечно, любой бы другой услышал в речи Дина явное противоречие, но Алан знал, что вопрос имел под собой подоплёку, демонстрируя таким образом, что, на самом деле, вор изначально пришёл будучи полностью осведомлённым, о чём именно пойдёт беседа. Других объяснений такому поведению и чёткому попаданию Алан просто не мог найти. – О твоём – догадался.       Вор нахмурился, а затем растянул губы в азартной улыбке. Живость голоса вернулась, с лица пропала сонливость, но к Алану пришло нелёгкое осознание, что это от ощущения опасности, которое испытывает Дин. Келли не хотелось быть таким жестоким. Юноша психически болен, он, даже если захочет, – не признается, потому что страх заставляет сдерживать правду глубоко внутри.       В комнате царил полумрак, маленькая фигурка вора постепенно расплывалась перед глазами, превращаясь в пятно, переполненное скрытым беспокойством. Как сильно Келли хотелось разделить с ним эту непростую ношу, забрать хотя бы половину, чтобы Дину больше не приходилось выдавливать из себя эмоции, улыбки и чувства, которых он в действительности никогда не знал. – А я оказался не таким догадливым, каким себя считал, – наконец-то отозвался вор. – И тебя понять мне так и не удалось. Может, сейчас самое время рассказать, кто же ты такой, Алан Келли?       Алан понял, что Дин имеет ввиду. Он хочет знать правду: что привело сына шерифа Севера десять дней назад в Улей, когда все, в том числе и вор, видели, как не складываются его отношения с Мартином и Спенсером. – Я заключил сделку, – ответил Келли. – И моё единственное спасение: найти разбойника в Улье, сбежавшего восемь лет назад от опасного южного преступника. Поначалу моё желание вернуть брошку Риду было фальшивым, я исходил только из того, что Спенсер, да и вы с Чарли, можете дать мне достаточно информации для поисков, – он смолк, вглядываясь в лицо вора, который застыл, обхватив себя руками, точно пытался обнять и успокоить. – Несмотря на то, что я достаточно самовлюблённый, свою ошибку признаю: я был слеп и только сегодня смог понять, что это ты – Люк Берни. – Давно меня так никто не называл.