Поймать Люка Берни

      Теперь-то Алан видел, видел и не понимал, как не заметил раньше. Перед ним в чёрной шапочке и серой толстовке стоял Люк Берни – мальчик, который видел смерть своих родителей; Принц мелочей, которого обходили стороной в приюте из-за болезни; а уже после – Дин Тёрнер – вор Улья. – Спенсер оказался весьма сообразительным, он ещё вчера понял, кто я такой, – тихо признался Люк.       Перед глазами вырисовывалось, точно мелом, воспоминание, как Спенсер подошёл и сказал, что им нужно поговорить, а потом: – Слушай, я своей девушке хочу подарить цветы на день рождения. Она очень любит именно первые полевые ромашки, но их уже не достать. Может быть, знаешь, какие-нибудь другие цветы, похожие на ромашки, которые цветут именно в это время года?       Люк напрягся. Первые полевые ромашки. Его обеспокоенность собственной безопасностью и отчаянное желание скрыть настоящее имя сразу же вызвали подозрения к вопросу. Случайное совпадение? Нет. Рид не просто так несёт ерунду, – он точно знает, какого эффекта хочет добиться. Пытаясь сделать так, чтобы голос оставался беззаботным, Люк поинтересовался: – Занятно, что ты меня об этом спрашиваешь, я ведь вор, а не флорист. – Я у всех уже спросил, но никто мне так и не смог предложить что-то нормальное, поэтому решил обратиться к тебе. Ты, кажется, многое знаешь, – Спенсер внимательно вглядывался в лицо разбойника, но был явно неудовлетворён тем, что видел, ведь пытался обмануть профессионального лжеца. Он решился на последний шаг: внезапно закрыл лицо руками, будто в смущении, и вымолвил: – Да уж, прости, что пристаю к тебе с такими расспросами, просто для меня очень важно сделать всё правильно. Меня из-за этого дома прозвали Принцем мелочей.       «Знает! Кто-то мог услышать. Кто-то ещё мог узнать. А если уже все знают?» – не контролируя себя, не отдавая отчёта своим действиям, Люк оглянулся по сторонам, выискивая в толпе пугающие лица. Он не мог больше думать, его стала бить дрожь, и он прикоснулся к своей шапочке, потеряв ощущение безопасности. В голове повторялась только одна и та же мысль: «Я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер» – пока руки поправляли головной убор, чтобы удостовериться, что тот всё ещё на нём, что за ним всё ещё можно спрятаться.       Снова комната Алана. Светлая, просторная, вот только бардак и велосипед занимают слишком много места. На лице Келли читалась боль, – он не мог до конца принять открывшуюся ему правду. Юноша сделал несколько неуверенных шагов по направлению к Берни и включил настольную лампу за его спиной. Он бродил своими голубыми глазами по, как ему казалось, знакомому лицу, точно примерял на нём новое имя и новое прошлое. – Как ты попал к Ривере? – шёпотом спросил Люк. Его голос на последнем слове дрогнул, словно даже произнести это имя ему удавалось с неимоверным трудом. – Когда пришёл отдать Мартину гитару. Мы стали случайными свидетелями убийства, и нас поймали. – Значит, Спенсер никак в этой истории не замешан? – Нет, – кивнул Келли. – Но ему пришлось всё рассказать, потому что мы здорово облажались с Бульдогами, – он всего на мгновение смолк и неуверенно спросил: – Ты тогда понял, что мы ищем тебя? – Да, но не был до конца уверен, поэтому пришлось выкрасть твой кошелёк у Шона, чтобы был предлог прийти к тебе и удостовериться.       Болезненный удар пришёлся прямо в сердце. Алан подавил в себе вспыхнувшие эмоции, понадеявшись, что его переживания остались не замечены Люком. Он оказался им обманутым во всём, но Келли лишь стиснул зубы посильнее, – важно ведь сейчас совсем не это. – Я никак не мог понять, что движет именно тобой, – продолжал Берни. – Моё представление о человеке всегда закрепляется в сознании по первому впечатлению. После нашей первой встречи, когда я украл твой кошелёк, ты запомнился мне собственной противоположностью: гитара за плечом, потому что ты можешь позволить себе всё, что захочешь; расслабленность, ибо ничего не может вызвать в тебе чувство страха; кошелёк, ещё и ручной работы; дом неподалёку, куда ты явно спешил. Порядочный, законопослушный Алан Келли, и вот ты приходишь в Улей ради помощи человеку, которого знаешь всего ничего и который не вызывает у тебя даже симпатии. Поначалу я не обращал на это внимания – мне было всё равно; но потом, когда я узнал, что ты меня ищешь, то объяснения твоим поступкам я никак не мог найти. Как Келли мог встретиться с Жаном Ривере, как позволил собой манипулировать? А может, ты выполняешь поручение отца? Я стал анализировать и снова пришёл к выводу, что ошибся. Может, ты, всё-таки, помогаешь Мартину? Опять не то: ты сказал мне на крыше, что всю жизнь его ненавидел. На цыганской территории я намеренно развязал вам руки, но ты только разозлился из-за этого; а после – в баре – я узнал, что вы уже, якобы, меня нашли. Было очень забавно… но недолго. Вы гнались за Техасом, думая, что это Люк Берни, но в то же время ты пытался узнать именно Дина Тёрнера. Зачем? – спрашивал я себя. Вот что не давало мне покоя: моё первое впечатление стало преградой, не дававшей поверить, что ты оказался не моей противоположностью, а таким же, как и я.       Должником Жана Ривере – эта недосказанность повисла в тишине комнаты. Алан знал, что Люк – ребёнок Жана, что тот его в течение двух лет раз в месяц забирал к себе и к чему-то принуждал, усугубляя так психическое здоровье. Должен ли Берни что-то южному преступнику или… – Ривере разыскивает тебя, чтобы убить? – спросил он.       Люк отступил на несколько шагов: – Ах, Келли, ты так далеко зашёл, а до сути не добрался, – после чего схватился за края толстовки и задрал её, обнажая торс. На ребре, прямо под сердцем, была татуировка кинжала длинной с указательный палец. – Я перекрыл этим кинжалом другую татуировку – «cerberus», с латыни переводится как «цербер». Дин Тёрнер – преступник, но и Люк Берни – тоже. Я являюсь цербером Ривере с десяти лет. Церберы – это не просто приближённые Ривере; это люди, которых он сам натренировал, из которых сделал подготовленных убийц. Я принадлежу ему, и Ривере не успокоится, пока не вернёт меня обратно.       Алан не мог оторвать глаз от тату, за которым скрывался пожизненный приговор, от множества шрамов, рассыпанных по подтянутому торсу, полученные в течение долгих жестоких лет. Он очнулся только тогда, когда Берни опустил толстовку, и, не узнав собственного голоса, попросил: – Расскажи мне всё, Люк.

***

      Эта история началась с первого впечатления.       Впечатления, которое навсегда осталось в сознании как смерть прежней, тихой и мирной жизни, знавшей только радости мелочей.       Поло и Роза Берни были влюблены в своего сына. В его светлые волосы, каре-зелёные глаза, маленькие пальчики, вздёрнутый носик. Все соседи были очарованы прекрасным ребёнком, способным вызвать улыбку у каждого прохожего, даже если у того на душе тоска; умеющего зацепить своей любовью к книгами, своим поразительным полётом фантазии; впечатлить необычайно трепетным отношением к мелочам. Люк был сосредоточен на своём маленьком мирке настолько, что не допускал в нём никаких перемен. Ему было важно, чтобы вещи, вызывающие в нём чувство постоянства и неизменности окружающего счастья, оставались всегда на своих местах. Родители всегда стучали, прежде чем зайти к нему в комнату; в доме Жанны Грин посуда всегда была расставлена в одном и том же порядке; кто-то всегда перечитывал после него фрагмент книги так, как это понимал он; первые полевые ромашки всегда стояли в нужное время в вазе соседки. За это местные жители называли Люка Принцем мелочей. Заворожённые и влюблённые они не знали, что за прозвищем скрывалась болезнь, а за внимательностью мальчика – навязчивая идея о том, что счастье зависит от постоянства.       Роза Берни была нежной и понимающей, порой легкомысленной, но оттого по-особенному прекрасной. У неё были длинные золотые волосы, которые она любила собирать в причёски, – мама всегда ассоциировалась у Люка с заколками. Поло Берни – человек улыбчивый и справедливый, тело которого переполнялось энергией и жизненными силами. Поло брал сынишку с собой везде, куда мог, подарил ему первую книжку, чтобы тот имел возможность познать мир во всём его многообразии, учился с детства красоте. Папа – это движение, это запах потёртых страниц.       Жанна Грин – это ромашки. Её улыбка излучала весенние лучи, в её морщинках у глаз гуляли ароматы полей. Люк считал её частью своего надёжного мира, настолько важной частью, что, когда грустила она, то вместе с ней горевал и он. Жанна отличалась от родителей: она совмещала в себе их лёгкость и справедливость, нежность и энергичность; рядышком с ней всегда гуляла тоска по мужу, но зато из каждого следа от ноги тянулись к небу ромашки. Такой её видел Люк.       Роза и Поло были ценителями истории. Они верили в легенду о создании Эрида Таун и замирали перед величественными памятниками архитектуры. Прежде чем Люк засыпал, мама рассказывала ему повести о доблестных защитниках Юга, об их отважных подвигах и том, какой вклад они внесли в культурное наследие города. Мальчик впитывал все её рассказы с упоением, запоминая каждую деталь, чтобы потом рассказывать друзьям в школе. Он засыпал, чувствуя, как мягкие руки матери перебирают его волосы и как после нежного поцелуя в макушку она встаёт, чтобы тихо выйти за дверь.       Люк помнил, как летом поутру выбирался с отцом на рыбалку на озеро за городом. Кто-то ему потом скажет, что об этом месте знают все просвещённые в рыбье дело горожане, но тогда мальчик искренне верил, что его отец – первооткрыватель, и что все люди следуют за ним. Он помнил, как папа любил трепать его по волосам, а мама порой в шутку злилась, что муж так портит внешний вид сына, превращая в проказника, каким тот не являлся. Помнил, как проводил по несколько часов за беседой с Жанной на её веранде, как она заваривала им чай и всегда поправляла, если мальчик оговаривался; а он, хоть и корчил ей рожи, но в следующий раз старался своей ошибки не повторить. Помнил свой дом, помнил лужайку с гномами, помнил, как папа простодушно подшучивал над мамой и как они всей семьёй играли в прятки. Как же потом он будет себя ненавидеть за то, что слишком хорошо всё помнит...       Первое впечатление о Жане Ривере навсегда укрепилось в памяти как чувство страха, никогда прежде не доводившееся испытывать Принцу мелочей.       Роза уже давно ушла, погасив в комнате свет и поцеловав сынишку на ночь. Люк видел прекрасные сны, когда его разбудил непривычный грохот. Он вскочил от испуга и посмотрел на дверь своей комнаты, за которой слышались незнакомые голоса: внизу тонкая светлая линия перебивалась чьими-то шагами. Мальчик затаил дыхание и навострил уши, чтобы разобрать: о чём говорят в гостиной и где среди этих звуков родные голоса родителей.       Кто-то схватился за дверную ручку и потянул её вниз. Кто бы это ни был, но он не постучал. Не постучал, хотя это было обязательно, – такие мелочи создавали собой мир, в котором жил Люк, и никто не должен был ими пренебрегать. Если нарушить привычный порядок, то всё остальное может с такой же лёгкостью кануть в бездну, а Люк этого боялся. Боялся больше всего на свете. На пороге его комнаты появился Жан Ривере, смотревший на ребёнка глазами, наполненными животного голода. На его теле висел длинный чёрный плащ, прикрывающий худобу, в котором он напоминал призрака. Люк зажмурился, думая, что ему только мерещится пугающий силуэт; но цепкая хватка, которой его вытащили из комнаты, оказалась слишком болезненной для миража.       Люка завели в гостиную, где на стульях стояли родители с заведёнными за спину руками. Вокруг каждой шеи была завязана петля, другой конец верёвки крепился на поручне под потолком. Роза, увидев сына, завопила: – Только не Люка! Я молю Вас, не трогайте нашего сына! – Дорогая, если ты сейчас же не закроешь свой прекрасный ротик, то я вышибу твоему очаровательному сынишке мозги у тебя на глазах, – ответил ей Ривере. Его голос звучал сладко, даже приторно, и это только больше наводило ужас на оцепеневшего от страха ребёнка. – Будет он жить или сегодня же обретёт покой, – зависит от вас, супруги Берни. Поставьте ребёнка на стул и наденьте на шею петлю. – Нет! Пощадите! Молю Вас, пощадите! – закричала пронзительно Роза.       Она стала биться в истерике, пытаясь выбраться из плена верёвок, чтобы хоть как-то спасти своё дитя; но тут нечто серебряное, быстрое, как молния, устремилось в её сторону, и женщина взывала от боли. – Мама! Роза! – закричали одновременно Люк и Поло.       Миссис Берни рыдала. Из левый ноги торчал кухонный нож, и кровь густыми струями стекала вниз, пачкая собой стул и пол. Люк не выдержал и тоже заплакал. Было жалко маму. Было очень страшно. Он впервые почувствовал, какого это – умирать. – Ой, промахнулся, – Ривере цыкнул. – Это предназначалось для – как его там? – Люка. Ну, ничего, в следующий раз обязательно попаду. А теперь мы сыграем с вами в игру, она называется «виселица». Люк, ты знаешь, что это за игра? Советую мне отвечать, а не то я продырявлю твоей мамочке вторую ногу. Ну? – Знаю, – еле выдавил сквозь слёзы мальчик. – Тем лучше, не придётся тратить время на объяснение правил, – обрадовался преступник. – Выживет тот, кто отгадает задуманную мной фразу. Подскажу: два слова. У вас, дорогие мои, по четыре попытки. Начнём, пожалуй, с мамочки, а то её вопли меня раздражают. – Я не знаю, – задыхаясь от боли, ответила Роза. – Первая попытка, – огласил Жан, и, после его плавного жеста рукой, один из громил вышиб ногой ножку стула. Женщина вскрикнула, и Ривере спросил у своих подчинённых: – Эта дамочка умеет что-нибудь, кроме как кричать?       Люк смотрел, как после ещё одной ошибки матери отлетела вторая ножка. Его душили страх и бессилие, его охватила паника, и он захлёбывался в собственных слезах. Мама – это заколка, родом из неизменного мира Люка. Она заколка среди золотых волос и наивной доброты. – Я люблю тебя, сыночек, – шепчет знакомый нежный голос.       Последняя ножка. Мама умерла.       Всё тело мальчика содрогалось от безудержных рыданий, пока рядом покачивалось тело Розы, а на её губах застывали последние слова любви. – Теперь папочка, – продолжил Ривере, оставшийся ко всей трагедии крайне равнодушным. – К сожалению, твоя жена тебе никак не помогла, но, возможно, ты не дурак и догадаешься сам.       Первая ножка. Вторая. Люк вздрагивал после каждого удара. Щепки разлетались по всей комнате, некоторые из них оставляли маленькие царапины на лице мальчика. Третья. Папа – это книга, таящая в себе красоту мира. Папа – это постоянное движение вперёд. – Платить! – вскрикнул Поло. – Верно, – похвалил Ривере. – Ты оказался умнее своей вопящей жёнушки.       Следующее слово оказалось неверным. Громила расположил ногу для удара, но Поло успел обратиться к сыну: – Чтобы ни случилось, ты рождён свободным, Люк.       Папа умер. – Ну и, наконец-то, Люк, – проворковал Жан и взял подвернувшуюся под руку биту Поло, чтобы самому выбивать опору из под ног ребёнка. – Одно слово тебе уже известно. – Не надо! – навзрыд попросил Люк. – Почти правильно, но есть лишние буковки, так что не засчитано, – ответил Ривере и выбил ножку.       Сердце бешено колотилось. Боковым зрением Люк видел подвешенных родителей, впереди – лицо, похожее на хищную птицу. Мальчик не знал, что говорить, – он был слишком напуган. Какие лишние буквы? – Ну же! – поторопил Жан. – Терпеть не могу эти сопли. Давай же, поборись за себя! – Надо, – проговорил Берни. – А теперь скажи полностью. – Надо платить. – Умничка, – приторный голос вызывал только ужас. Ривере наклонился, чтобы его лицо оказалось напротив лица мальчика. – Ты не знал, но босс твоего папочки взял деньги у меня в долг. У нас была сделка, но он решил, что я идиот, и забуду к какому дню нужно выплатить полную сумму, поэтому пришлось отдуваться и его бухгалтеру, который обо всём знал, но не приложил должных усилий, чтобы предотвратить всё, что происходит сейчас. Я говорю о твоём папочке. А вместе с ним пришлось заодно отдуваться и твоей мамочке. Не думай, что я жестокий, – я просто справедливый, и я хочу награду за свои услуги, – он прикоснулся тонкими пальцами к мокрой от слёз щеке: – Моя награда – ты. Теперь ты – мой. Я буду следить за тобой, буду знать о тебе всё, буду сниться тебе в ночных кошмарах и скрываться в каждом тёмном углу, чтобы ты не забывал, кому принадлежишь.       Жан Ривере – это страх, это разрушительная сила, забравшая в чёрную дыру весь маленький мир Люка. Жан Ривере – это непрозвучавший стук в дверь, который всё уничтожил.       Следующие два года Люк жил в приюте Антонио Де Капра. В коридорах он слышал звуки шагов Ривере, за окном видел его силуэт. Мальчик проживал каждый день с памятью о том, что за ним наблюдают. Любое действие, слово, взгляд – будут известны Ривере, и это осознание заставляло замыкаться в себе. Люк не мог довериться психологу, ведь он точно знал, что она не желает ему добра, не хочет помочь. Он был уверен, что её подослал Жан, чтобы следить за ним; а потому Люк никогда при ней не говорил. Весь мир теперь состоял из страха, и все мелочи были направлены на подавление его.       Перед сном Люку обязательно нужно было проверить, насколько плотно закрыта дверь: сможет ли Ривере зайти к нему, когда он будет спать. Берни не запирался, но этот ритуал помогал унять тревогу, и без него он не мог заснуть. Другие дети поначалу пытались узнать, зачем Люк постоянно проверяет дверь, – это же бессмысленно и, ко всему прочему, он им мешает, – но мальчик боялся с ними делиться, ведь каждое его слово могло обернуться ошибкой, о которой Жан непременно узнает. Поняв, что с Берни бесполезно разговаривать, дети перестали с ним обращаться, а позже и вовсе избегали и придумывали нелепые истории о чудаковатом Принце мелочей.       Всё усугубилось, когда Ривере начал забирать Люка раз в месяц в своё убежище. Он сказал Берни, что теперь тот его цербер – личная охрана, будущий профессиональный убийца с холодным рассудком, думающий лишь о том, как защитить своего господина. Люк тогда не понял, что его психику собираются полностью разрушить, дабы на руинах горестного прошлого ненавистью создать машину для убийств.       Жан сам обучал его искусству боя, выяснил какие преимущества таит в себе детское тело и какие недостатки. Все семь дней, что он находился под его надзором, Люк тренировался, пока не падал от бессилия на пол. Его грубо ставили на ноги и отводили в комнату, в которой запирали на ключ.       Однажды Жан завёл мальчика в маленькую комнатку, где связанный по рукам и ногам сидел мужчина с мешком на голове. Люк, дрожа от страха, разглядывал незнакомца, пока весь взор не загородил пистолет, протянутый ему Жаном. – Возьми и прострели этому негодяю ногу, – приказал властный, но в тоже время плавный голос.       Берни умоляюще посмотрел на свой ночной кошмар, наивно полагая, что сможет вызвать в нём жалость; но Ривере был непреклонен и, пихнув в ребёнка оружие, достал из-за пазухи ещё одно. – Выбирай: либо его нога, – Жан перезарядил пистолет и приложил дуло к бедру Люка, – либо твоя. У меня медицинское образование, так что я прекрасно знаю, куда нужно стрелять, чтобы ты больше никогда не смог нормально ходить, но… это значит, что тренировки станут для тебя гораздо труднее, и каждый твой болезненный вопль будет напоминанием о совершённой глупости.       По щекам Люка заструились потоки слёз, и Жан с непривычной для него резкостью прикрикнул: – Без соплей – я их ненавижу! Сними предохранитель немедленно.       Руки сильно дрожали, и мальчик не сразу смог выполнить приказ, но, когда ему наконец это удалось, Жан произнёс: – А теперь стреляй. Помни: либо твоя нога, либо его.       Люк, прося прощения, выстрелил, и крик пострадавшего так оглушил его, что он даже выронил пистолет. Мальчик приложил ладони к ушам и протяжно заскулил, не зная, как унять раздирающую изнутри вину. Южный преступник с равнодушием посмотрел на страдания ребёнка и холодно сказал: – Чтобы я больше твоих извинений перед жертвами не слышал.       Но Жану было недостаточно породить семя жестокости в ребёнке, он хотел уничтожить в Люке доверие к окружающим. Всего лишь подтолкнуть, и, не успеешь оглянуться, как механизм уже работает сам по себе. Надо просто знать, куда давить.       Люк сидел в комнате, которую ему выделили в доме Ривере, и смотрел, как за окном медленно плывут облака, когда к нему зашёл сам хозяин особняка. Без стука, – он никогда не стучал. Мужчина закрыл за собой дверь и, сделав два больших шага, сел рядом с мальчиком на жёсткий матрац. Люк весь сжался и невольно отпрянул в сторону, когда Жан засунул руку в один из карманов плаща. – Смотри, что я тебе принёс, мой маленький цербер, – почти ласково проговорил он и показал мальчику заколку и книжку, которые Люк хранил под своей подушкой в приюте. – Знаешь, кто мне это показал? Мистер Лопес – директор твоего приюта.       Люк не знал, что Жан заставил обыскать Лопеса его спальное место, а потому поверил в ложь, выставлявшую такого же запуганного человека в дурном свете. Берни смотрел на дорогие сердцу вещи, через которые родители передавали ему «привет» сквозь время, и с опасением ждал дальнейших слов Ривере. – Как некрасиво он с тобой поступил, Люк. Но, понимаешь, Лопес работает на меня, и, в первую очередь, он слушается меня и готов выполнить любое поручение, лишь бы я продолжал вкладывать деньги в его сиротский дом. А знаешь, что ещё? – он пододвинулся ближе и прошептал на ухо: – Весь Юг ходит под моим ботинком. Мне подчиняются все, кого ты знал и кого тебе предстоит узнать.       После этого Ривере сломал пополам заколку и принялся вырывать страницы из книги. Люк не шевелился, но всё его тело сводило от боли. Это были последние вещи, которые остались из его прежней жизни, из его неизменного мирка. Мама – заколка, папа – книга. Мальчик смотрел, как мужчина, не щадя, рвёт на мелкие кусочки бумагу, чтобы в конце концов всё бросить перед Люком и сказать: – Сегодня тебя предал Лопес, а завтра – кто-нибудь другой. Люк, ты никому, кроме меня, не нужен, поэтому никто не станет за тебя бороться, переживать и пытаться тебе помочь. Все находятся в моей власти, как и ты.       Отдаляющиеся шаги смутно долетали до ушей Берни. Когда всё стихло, он посмотрел на уничтоженные вещи, которые были ему так дороги.       Мама и папа. Он снова их потерял.       По ночам ему снились кошмары. Последние слова родителей, крик матери, отчаянный взгляд отца, их неминуемая смерть, – всё самое ужасное с приходом темноты залезало в голову Люка, заставляя заново переживать потерю. Но днём кошмары не развеивались, а лишь приобретали более разрушительную силу, ведь теперь Люку раскрыли секрет, что все, кого он знал и кого ему предстоит узнать, прислуживают Ривере. Они все – против него одного.       Люк перестал верить даже Жанне. Каждый её приход оборачивался для него пыткой: в сознании боролись любовь к ней и недоверие ко всему, что его окружает. Второе всегда одерживало верх. Люк почти не говорил со своей старушкой, полностью уверенный, что люди Ривере их подслушивают или что потом она передаст южному преступнику каждое слово. Люк молчал, в глубине души понимая, что разрывает соседке сердце, но ничего не мог поделать с более сильным чувством – страхом. Именно он определял Люка, а не тот его. Жанна – ромашка, все лепестки которой разлетелись от губительного урагана. Ривере отобрал всё. Как бы Люк не хотел, противостоять его воле он не мог, потому что страх вынуждал сомневаться во всём, а, значит, каждый в этом новом, жестоком мире становился ему врагом.       Возвращая Люка обратно в приют, Ривере всегда наказывал выполнять определённые задания. Например, оттачивать мелкую моторику, собирая Кубик Рубика. Люк три недели заучивал схему сборки, пока не научился делать её автоматически. Он был готов показать результат южному преступнику, вот только руки сильно задрожали под леденящим кожу взором. Даже не дав Берни закончить, Жан Ривере плавно взмахнул кистью и нетерпеливо произнёс: – Медленно. Ещё раз.       Люк начал всё сначала, но руки задрожали лишь сильнее в боязни ошибиться. Медленно. Ещё раз. Медленно. Ещё раз. Медленно. Пальцы уже сводило от усталости, – Люк старался, а быстрее не получалось. Ещё раз. Из глаз потекли слёзы, и Ривере взбесился окончательно. – Мало того, что лентяй, – ещё и хнычешь! Посиди в карцере, но не советую много думать, – лучше наверстай то, что упустил. Собери мне кубик, чёрт возьми, в три раза быстрее!       Люк не спал всю ночь в карцере, собирая Кубик Рубика. На пальцах лопнули мозоли, слёзы всё никак не хотели останавливаться, а руки предательски дрожали. В непроглядной темноте вокруг ему начали мерещиться силуэты, слышатся голоса. Мальчик забился в угол, и обессиленные пальцы выронили кубик куда-то в чёрную яму. Он стал водить в поисках ногами, боясь подняться, и услышал, как кубик отлетел к противоположной стене. Как будто кто-то сделал шаг, как будто кто-то сказал «не плачь», как будто в комнате пропали стены, дразня свободой. – Медленно. Ещё раз.       Снова карцер, снова темнота. Кто-то бродит неподалёку, кто-то говорит «сделай это». – Медленно. Ещё раз.       Карцер. Темнота. Силуэт уже не бродит, а только шепчет «не дрожи».       Люк сидел перед Жаном Ривере, быстро собирая Кубик Рубика. Он не плакал, не дрожал. Просто сделал и получил в ответ сухой кивок. Потом, сидя взаперти уже в выделенной для него комнате, Люк долго смотрел на свои многочисленные ссадины на руках, на лопнувшие мозоли и осознавал, что с этих пор его огрубевшие пальцы – оружие. Он и сам весь постепенно превращается в острый, смертоносный клинок. Люку от этого понимания сделалось только хуже, – остановить своё же разрушение он не мог.       Одним вечером, когда Берни проверял ручку двери, он услышал разговор двух ребят из своей комнаты: – Слышал легенду о создании Эрида Таун? Как была построена Райская дорога? – Слышал-слышал, чепуха всё это. Только идиоты верят в подобные сказки. – Хочешь сказать, что я идиот? – Ну, раз веришь во всё это. – А как ты тогда объяснишь, откуда произошёл закон Севера и Юга? – Чего? Что это за закон?       Люк закончил дёргать ручку и под пристальным взглядом своих сожителей лёг в кровать, накрывшись одеялом до подбородка. Он закрыл глаза, но продолжил внимательно слушать занимательную беседу: – Закон преступного мира. Разбойники Севера и Юга не ступают на территории друг друга и лезут в дела друг друга. Конечно, были случаи, когда переходили с одного берега на другой, но это удавалось только мелким разбойникам, ещё не получившим имя. Таким шишкам, как… – мальчик почти одними губами прошептал: – Жан Ривере вход точно воспрещён.       Люк затаил дыхание. Северный берег – место, куда Ривере ни за что не сможет попасть. Берни был на другому берегу всего однажды, когда ездил туда с родителями почти два года назад перед их смертью. Они долго гуляли, в основном посещали исторические места, чтобы мальчик знал, как на самом деле богат событиями их город. Когда они дошли до башни Перемирия и приблизились к маленькому магазину с пчёлами, Поло сказал сыну: – Дальше нельзя. Там – Улей – район разбойников.       Конечно, Люк уже не помнил, как идти до этого района, но мысль о том, что существует место, где его не сможет достать Ривере, ещё долго не давала сомкнуть глаз. Он заснул, поглаживая свои светлые пряди, как обычно это делала мама после рассказанной на ночь истории.       Следующие несколько месяцев Люк в глубине души лелеял мечту о побеге, но никак не мог решиться, отыскать глубоко внутри похороненную смелость. Каждый раз, когда его забирал Ривере к себе, заставляя проходить через очередные страдания, боль и многочасовые тренировки, под конец которых он даже собственное имя вспомнить не мог, мечта становилось слишком недостижимой. Берни своими глазами видел, как Ривере наказывал подчинённых за ошибки, как он пытал их, срывая с уст крики мольбы; а реки крови подползали к дрожащему от ужаса мальчику. Люк боялся, что, если ничего не получится, то Жан его убьёт, либо сделает что-то, что будет намного хуже смерти.       Однажды, после того, как Ривере заставил Берни биться с другим цербером, и Люк одержал победу, южный преступник сказал: – В тебе столько жестокости, столько ненависти, – это мне нравится. Так ты очень похож на меня, – в тебе сильное стремление жить.       Люк замер. Он не хочет быть похожим на Жана Ривере, не хочет оставлять страх и ужас на каждом, кого касается. Он не хочет быть разрушительной силой, не хочет быть непрозвучавшим стуком.       После этого момента Люк стал всегда стучать, прежде чем перейти порог. Даже если его видели, даже если не отвечали, – он делал это из раза в раз, выбивая один и тот же ритм, потому что ритуал унимал тревогу и навязчивую мысль о том, что он превращается в свой ночной кошмар.       «Я должен стучать, потому что, если я этого не сделаю, то разрушу чей-нибудь мир так же, как был уничтожен мой»       Мальчик продолжал жить в стенах приюта Антонио Де Капра, ездить один раз в месяц в дом Жана Ривере, а потом выполнять его задания. Если результат оказывался недостаточно хорошим, то за этим всегда следовало наказание, и тело мальчика постепенно стало покрываться следами, не дающими забыть, кто он и кому принадлежит.       «Чтобы не случилось, ты рождён свободным, Люк»       Эти последние слова отца приснились Люку, и весь следующий день он повторял их как мантру. Они придавали ему сил, наполняли тело уверенностью, возвращали к истокам, напоминали простую истину, которую он успел потерять в круговороте насилия. Эти слова стали для него спасением, и одним июльским днём, будучи двенадцатилетним мальчиком, Люк Берни решил, что сбежит на Северный берег, в район разбойников. Он сбежит туда за свободой.       Ночь. Аккуратные, почти невесомые шаги мальчика лишь тихим шорохом отдавались в пустых коридорах. Во тьме он подобрался к окну и открыл ставни, после чего быстро выпрыгнул на улицу. Фонари освещали ему путь, и он уже хотел было бежать, как вдруг из-за угла вышел охранник и смерил его недовольным взглядом. – Что ты тут делаешь, проказник?       Нет. Поворачивать было слишком поздно. Не тогда, когда он уже решился оставить весь пережитый ад позади. Либо его нога, либо твоя. Люк почувствовал, как руку тяжелит вес пистолета. Он готов был стрелять.       Два года жестоких тренировок Ривере обернулись против него же самого. Навыки Люка были отточены до идеала, он без труда уворачивался от больших рук охранника, с лёгкостью считывая его намерения, и, в конце концов, уложил на землю, добив противника ударом по голове, чтобы тот точно не поднялся и не вызвал подкрепление.       Берни ринулся вперёд и ни разу не обернулся, чтобы ничего не заставило сомневаться, чтобы страх вновь не завладел его телом. Он вскарабкался на дерево, перелез через забор и оказался на улице, находившейся за пределами приюта. Мальчик всего на мгновение остановился, ощутив непривычный трепет от отсутствия стен, и двинулся вперёд, стараясь придерживаться одной и той же скорости, чтобы сил хватило на большое расстояние, которое ему предстоит преодолеть.       За спиной раздался топот и мужские голоса. Берни повернул на звуки голову и понял, что за ним гонятся люди Ривере. Их было пять или шесть человек, все рослые мужчины с оружием в руках. Сердце запрыгало в груди, дыхание участилось. Люк чувствовал, как уверенность тает в нём, как страх берёт верх и принуждает остановиться, признать поражение и принять наказание.       «Чтобы не случилось, ты рождён свободным, Люк»       Не плакать, не дрожать – рано ещё сдаваться. Если есть место, где Жан Ривере его не достанет, то Люк добежит, доползёт, но отыщет своё убежище. Мальчик ускорился, рассекая ночной воздух. – Стоять! – крикнул один из преследователей, но Люк не послушался.       В ушах звенело, ноги уже сами несли его вперёд, вдали виднелись дома – бесконечное количество домов! – где же Райская дорога? Раздался оглушительный хлопок, и в нескольких сантиметрах от Люка просвистела пуля. Они собираются его убить? Покалечить? Берни не мог остановиться, – пока он в движении, в него трудно попасть. С этой мыслью он придал своей траектории более витиеватую форму – не такую сильную, чтобы не замедлять бег, но достаточную для того, чтобы не дать себя подстрелить.       Из-за угла дома выехала машина и чуть не сбила мальчика, но тот успел увернуться в последний момент. Огромное лицо выглянуло из темноты салона и хриплый голос сказал: – Представление закончилось, гадёныш, – мужчина достал пистолет, целясь в ноги ребёнка, но Люк, не помня себя от ужаса, сорвался с места и кинулся в узкий переулок, куда машина не способна пролезть. – За ним! Быстро!       В переулке Берни мог скрыться от автомобиля, но зато людям, бежавшим за ним на своих двоих, оказалось только на руку неширокое пространство, и мальчик понял это слишком поздно. Снова послышались хлопки пушек и правую руку Берни задело. Пуля прошлась по поверхности, не поранив кость, но оставила глубокую рану, заставив мальчика вскрикнуть. Он не чувствовал боли, шок притупил её, но силы стали подводить, кофта пропитывалась кровью. Неужели это конец? Неужели он не смог?       Люк выбежал на широкую дорогу, где было совсем немного людей, одетых в лохмотья, на лицах – застывшая печаль. Это был необычный район – тут жили бедняки, большинство из которых ходили под руководством Ривере. Они, увидев погоню за ребёнком, лишь поспешили скрыться с глаз, а мыслей помочь или притормозить преследователей у них не возникало, ведь сами могли попасть под огонь.       Слёзы ужи текли по детским щекам, вся правая рука была в крови, ноги почти не слушались, а в лёгких заканчивался воздух. Улица начала расплываться перед глазами, мальчик отчаянно крутил головой в поисках спасения, но натыкался только на безразличие, и это убивало его больше, чем оружие. Хоть кто-нибудь… кто-нибудь!… все против него одного.       Люк свернул направо – там были густые заросли. Он спрятался в кустах жасмина и затаил дыхание. Топот ног подчинённых Ривере отзывался в голове колокольным, предсмертным звоном. Никогда ещё чужие ботинки не выглядели смертоноснее пистолета. – Дальше, дальше, с такой раной далеко не убежишь!       Постепенно шаги стихли вдали, но мальчик всё равно не мог вдохнуть полной грудью, боясь, что кто-нибудь его услышит. Казалось, будто даже у деревьев появились уши, способные его подслушать, и рты, готовые выдать его укрытие. Люк выжидал, набирался сил. Боль в руке становилась с каждой минутой мучительнее, а Райскую дорогу пока ещё не было видно.       Люк снова устремился к своей желанной, но такой далёкой цели. Он бежал, прислушиваясь к окружающей его тьме, чтобы вовремя заметить, когда будет обнаружен и преследование возобновится. Но тишина так ничем и не нарушилась, и это немного успокоило ребёнка. Он чуть сбавил темп, пока полностью не перешёл на шаг. Люк постоянно оглядывался по сторонам, иногда скрывался в укромных местах, там, куда не проникал свет фонарей, чтобы дать себе время передохнуть. Голова кружилась от потери крови, холодный пот струился по лицу, но Люк продолжал своё аккуратное движение, подгоняемый завыванием ветра. Он шёл долго и уже даже подумал, что заблудился, как вдруг впереди среди домов возвысился мост.       Огромный, величественный мост, показавшийся мальчику действительно райской дорогой.       Берни оставалось всего ничего, когда за спиной послышался рёв мотора. Он обернулся и снова увидел чёрную машину, надвигающуюся на него, точно смертный приговор. Люк посмотрел вперёд: он ведь так близко!       Мальчик сделал над собой последнее усилие и рванул к Райской дороге. Машина его почти настигла, когда в поле зрения появился грузовик с открытым кузовом, в котором лежали бочки и который так же, как и мальчик, направлялся в сторону моста. Берни приблизился к машине как раз в тот момент, когда она замедлилась на повороте, и схватился маленькими ручками за кузов. Из окна преследовавшей машины показался пистолет, и сразу – новые выстрелы. Люк неуклюже подтянулся, в последний момент увернувшись от огнестрельной атаки, и спрятался на самом дне.       Пули отскакивали от железных ободков бочек, а Люк лежал, прикрыв голову руками, и весь содрогался от ужаса. Бандит, поняв, что целиться лучше в колёса, стал палить по земле, пытаясь попасть в шину.       Они въехали на мост. Из салона водителя грузовика доносилась музыка, – он, кажется, совсем не замечал то сражение, что развивалось за спиной, и в котором он сам принимал косвенное участие. Осознание беды пришло только тогда, когда громиле всё-таки удалось попасть в заднее колесо и машину сильно пошатнуло, что Люк влетел в боковую стенку. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и, разглядев пистолет, зашептал молитвы, прибавляя газу. Нужно было быстрее перебраться на Северный берег, пока преступник не успел его убить, – подумал тогда водитель, пытаясь сохранить трезвость рассудка в столь опасной ситуации. Он не мог понять, когда успел нарваться на смерть, но его отчаяние стало спасением для израненного и обессиленного ребёнка, который прятался в грузовике.       Почувствовав толчок снизу, свидетельствующий о конце моста, Люк с опаской выглянул наружу и, не веря своим глазам, обнаружил, что машина преследователя не остановилась. Погоня всё ещё продолжалась, несмотря на то, что южный преступник уже пересёк границу Северного берега. Из окна водителя раздалось громкое «вот же дерьмо!», и Люк в ужасе нырнул на дно кузова.       Мальчик вздрагивал каждый раз, когда машину швыряло из стороны в сторону от выстрелов. У самых крайних бочек продырявились бока, и пиво стало вытекать из них прямо на голову Люка. Он пополз в глубь и свернулся клубочком в тени высоких контейнеров. Новая пуля тряхнула грузовик так сильно, что его начало заносить в бок, – кажется, бандит попал-таки в шину. Люк, задыхаясь от паники, чувствуя приближение конца гонки и собственное поражения в ней, терялся в догадках, почему преступник осмелился нарушить закон и почему никто его до сих пор не остановил. Он ведь был так уверен, что закон Севера и Юга для преступников не прикосновенен. Водитель же грузовика, вдавливая педаль газа в пол, мчал тарахтевшую машину по ночному Эрида Таун в поисках защиты и, кажется, даже несколько раз воскликнул с призывом о помощи. Недалеко раздался длинный, завораживающий вой. Люк вздрогнул.       Вой был очень похож на собачий, но всё же это был не зверь.       Люк, увидев щель в стене кузова, смог рассмотреть в свете фонарей десяток людей. Они стояли прямо посреди дороги, перегораживая путь и, не сводя глаз с машины подчинённого Ривере, сжимали в руках оружие. Берни догадался, – это разбойники Улья вышли, чтобы прогнать чужеземца со своих земель.       Водитель грузовика только сильнее запаниковал от того, что со всех сторон окружён преступниками. Он понёсся дальше – туда, где ни один из бандитов его не достанет, и подчинённый Ривере вместе с толпой разбойников растворились в ночи.       Через несколько минут Берни услышал крики, затем – выстрел, а после – Эрида Таун накрыла тишина.       Мальчик невольно посмотрел в сторону Райской дороги, и внезапно его сердцем завладела грусть от расставания. Он больше никогда не сможет вернуться в родной край. Его дом, даже если он там давно не был, его улица, Жанна – его дорогая ромашка, сам Юг – он ничего из этого больше не увидит.       Люк выбрался из кузова раньше, чем водитель смог обнаружить его присутствие. Потом этот человек ещё долго будет рассказывать, как однажды ночью чуть не погиб в безумной перестрелке, где он, якобы, кричал обзывательства грязному разбойнику, а потом надменно смеялся над его поражением, когда запутал преследователя в улицах Северного берега. Но то, что уже поутру заметил лужу крови на дне своего кузова, этот человек решит сохранить в секрете.       Люк добрался до Улья на рассвете. Он шёл, не разбирая дороги, пытаясь выйти на след тех разбойников, что ненароком спасли ему жизнь, и по счастливой случайности наткнулся на магазин с нелепыми пчёлами. Его силы были на исходе, глаза слипались от усталости, а где прилечь отдохнуть – мальчик не знал. Немного подумав, он постучал в дверь магазина и прошёл внутрь. В помещении оказался всего один стол и несколько давно засохших растений. Мальчик подёргал ручку двери, а затем лёг под единственную мебель, загородив себя со всех сторон мёртвыми цветами. Несмотря не пережитый ужас, неудобное спальное место и пораненную руку, Люк быстро заснул.       Его не убила пуля, он не умер от потери крови. Это был знак, что даже такому несчастному мальчику даровано обрести спасение.       В течение следующих нескольких дней Берни бродил по многолюдным улицам Улья, где глаза прохожих уже давно ослепли от равнодушия и ничего, кроме собственных бед, не видели. Люк стащил из первого же ларька бинты и наспех перемотал себе руку, но так неумело, что повязку приходилось менять каждый час, а бинты постепенно кончались. Люк искал чего-то, но сам не мог объяснить себе чего именно. Ему хотелось безопасности, быть как можно дальше от Ривере, хотелось начать всё заново. Но он никого не знал, никому не доверял, все вызывали у него только отвращение и ужас. Где же убежище, которое он так жаждал обрести?       Такие же ободранные детишки, как и он, измывались; пьяницы тянули в тёмные закоулки; кто-то просто хотел отыграться на таком одиноком за личные неудачи, – только все они не знали, что Люка не один месяц превращали в хладнокровное чудовище. Либо его нога, либо твоя. Каждого, кто пытался в те дни напасть на Люка, он безжалостно избивал, не чувствуя внутри абсолютно никакого сострадания. Если он голодал, то готов был ради еды изрезать человека, потому что продолжал изо дня в день выбирать себя, а не кого-то. Люк ощущал постоянную тревогу среди большого количества незнакомых людей, в особенности взрослых мужчин, и выручала его только собственная жестокость.       Сам не замечая, он стал всё больше и больше походить на того, кого так боялся, кто его полностью сломал. Единственное, что осталось неизменным, – стук перед каждым порогом.       В один дождливый день несколько подростков накинулись на Люка, чтобы отобрать еду, которую мальчик смог украсть из магазина. Он давно не ел, чувствовал, что слабеет, а хулиганам было всё равно, насколько обессиленным себя чувствовала жертва. Они разминали кулаки, щёлкая костяшками, и с каждым шагом сокращали расстояние. Их было пятеро. Берни спрятал паёк за пазухой и достал кинжал, который стащил у одного из пьяниц в недавней схватке. – Не подходите! – прорычал мальчик, нацелив своё оружие на врагов. – Когда пищать так перестанешь, тогда и лезть к тебе не будем! – отозвался один из подростков.       Либо его нога, либо твоя. Люк кинулся на противников с воплями и задел двоих из них холодным лезвием. Разбойники недовольно рыкнули и окружили его со всех сторон. Берни обернулся, пытаясь оценить ситуацию, и успел заметить, как в его сторону направляется кулак. Он отразил удар, но тут же получил по рёбрам с другой стороны. Главное – не дать им повалить себя на землю. Отовсюду прилетали побои. От некоторых Люк защищался, но из-за этого не успевал вовремя среагировать на следующую атаку. Из рук выбили кинжал, и он остался без оружия. Дни в Улье истощили мальчика, постоянные драки и борьба за выживание отнимали слишком много сил, а сейчас он ещё был и очень голодным.       Решающий удар пришёлся в правую руку, прямо в глубокую царапину от пули, и Люк вскрикнул, инстинктивно прикрыв левой ладонью болезненное место. Это стало его роковой ошибкой, потому что хулиганы, уцепившись за возможность, повалили Люка на землю и стали колотить ногами. Единственное, что смог успеть Берни, – это лечь на правый бок и поджать ноги к груди.       Удар по голове. В ушах раздался звон. Перед глазами возникла непроглядная тьма. Кто-то шепчет ему «проиграл».       Люк проснулся и первое, что почувствовал, – тепло. Он лежал на чём-то мягком, кажется, на кровати, а сверху его накрыли одеялом. Мальчик подумал, что он снова в приюте, и эта мысль заставила его распахнуть глаза и подскочить с места. Он оглянулся по сторонам: совсем маленькая каморка с одной кроватью, столом, стулом и комодом без дверцей. Под потолком горела тусклая лампа, но её яркости было достаточно, чтобы осветить небольшое пространство.       Мальчик посмотрел на своё тело: правая рука аккуратно перебинтована, кожа вымыта, а ссадины помазаны зелёнкой. Он прикоснулся ко лбу и почувствовал, что тот тоже залатали. Драка лишь смутными воспоминаниями всплыла из глубин сознания. Где его еда? Где он сам?       Скрипнула дверь, и перед взором ребёнка возник высокий мужчина в ковбойской шляпе, дополняющей весьма специфический наряд – огромные ботинки, потёртый кардиган крупной вязки, кислотно-жёлтая водолазки. Заметив, что мальчик проснулся, он растянул губы в улыбке и сказал: – О, ты проснулся, малыш.       Люк стал отползать дальше от незнакомца, пока не врезался спиной в стенку. Мужчина встревоженно нахмурился и сделал шаг по направлению к Люку, но получил в ответ лишь сорванный крик: – Не подходите! – Успокойся, малыш, я тебя не обижу, – мужчина пристально вгляделся в лицо ребёнка и, увидев, что тому всё ещё страшно, предложил: – Давай попробуем ещё раз.       Он вышел за дверь и прежде, чем зайти в комнату, постучал. Люк застыл, удивлённый этому звуку. Незнакомец снова подошёл к кровати и дружелюбно произнёс: – О, привет, малыш, ты проснулся! Я нашёл тебя избитого на улице и решил помочь. Меня зовут Клык.       Помочь. Ему кто-то решил помочь.       Тогда ещё Люк не знал, что Клык – это ковбойская шляпа. Клык – это ветер перемен.

Продолжение следует…