Поймать Люка Берни

      Как бы Клык не старался, он так и не смог вытянуть из Люка ни одного слова. После безуспешных попыток он смирился с тем, что ребёнок не проникнется доверием к незнакомцу, так как слишком напуган, и, оставив еду на столе, вышел из комнаты, давая мальчику отдохнуть.       Конечно, когда Клык промывал тело ребёнка, он заметил татуировку на груди. Жана Ривере знал весь преступный мир, и разговоры о нём заставляли содрогаться даже северных разбойников. Мужчина, повидавший немало за свою жизнь, всё же с трудом мог поверить, что перед ним лежит не простой бездомный мальчишка, не уличный оборванец, которому не повезло в драке, а цербер Ривере. Когда мальчик очнулся, то все истории, что когда-либо слышал Клык о церберах, предстали его взору в виде неопровержимых доказательств правдивости этих рассказов. В глазах ребёнка читался неподдельный ужас, а его тело так и норовилось сжаться в клубок от обманчивого предчувствия скорой боли. Его психика была неустойчивой, разбитой вдребезги, и именно поэтому Клык не стал давить своим присутствием. Он решил сближаться с ним постепенно и дожидаться, когда мальчик сам решит ему довериться.       Каждый день мужчина заходил в каморку, в которой прятал Люка, чтобы принести еды, перебинтовать руку и попробовать выстроить беседу, но постоянно натыкался на всё тот же взгляд, те же боязливые телодвижения. Мальчик не отвечал на простые вопросы о своём самочувствии, не поддерживал безобидные темы, не реагировал, если Клык рассказывал что-нибудь о себе. Разбойник даже не знал его имени.       Через неделю Клык всё же задумался: почему мальчик до сих пор живёт у него, раз так боится? Почему ни разу не попробовал напасть или сбежать, тем более дверь никогда не запиралась? Первое, о чём подумал разбойник: еда и спальное место, которыми сироту обеспечивают. Но вторая мысль оказалась вернее: Клык вызывает у ребёнка страх. Мальчик полагает, что каморка – темница, из которой он, если даже захочет, то не сможет сбежать. Возможно, он видит в Клыке второго Ривере, и мужчину этот факт задевал.       Он зашёл в комнату, чтобы поставить обед на стол, и обратился к Люку: – Малыш, я не хочу, чтобы ты думал, будто тебя держат здесь насильно. Ты можешь уйти, если захочешь, – я не запираю дверь на ключ.       Берни посмотрел на него, затем перевёл взгляд на дверь. Люк не знал, насколько честен с ним мужчина, и не понимал мотивов его поступков. Он так отвык от заботы, что даже доброта без каких-либо злых умыслов вызывала в нём подозрения. Неужели этот мужчина спас его, кормит, так настойчиво и терпеливо приходит к нему каждый день, даёт тёплое спальное место и даже готов отпустить на свободу, ничего взамен не получив? В такое Берни не верилось, поэтому он решил, что сегодня же ночью сбежит. – Смотрю, ты нашёл, чем себя занять, – сказал Клык, заметив наспех спрятанную бумагу в комоде, на которой виднелись неровные линии рисунка. – Я тоже люблю рисовать.       Берни промолчал, и разбойник, вздохнув, вышел из комнаты, оставив дверь слегка приоткрытой.       С наступлением темноты Люк встал с кровати и вышел из каморки в тёмный коридор. Впереди виднелся свет, и мальчик направился к нему, аккуратно ступая, чтобы ни обо что не удариться и не спровоцировать шум. Он оглянулся назад, – никто за ним не следовал, никто не стоял в темноте, выжидая, когда жертва клюнет на заманчивую приманку. Но, возможно, это только пока.       Люк подошёл к проёму, из которого лился свет, и, завидев Клыка, быстро прижался к стене. Он прикрыл рот ладошкой, боясь, как бы его прерывистое дыхание не услышал разбойник. В нависшей тишине Берни казалось, что собственный вздох звучит оглушительнее свиста ветра. Внезапно из комнатки донёсся голос мужчины, что шептал молитву, каждое слово которой пропиталось незнакомой Люку болью: – Господи, услышь меня, помоги мне поступить правильно, нигде не ошибиться. Ты свидетель моих страданий, Ты единственный знаешь, как тяжело я пережил утрату. Я не смог их спасти, не успел, опоздал и… Господи, прости меня за все мои грехи, я взываю к Твоему Великому лику, дабы Ты придал мне сил.       Берни выглянул, чтобы лучше рассмотреть мужчину, который стоял на коленях к нему спиной и низко склонил голову перед иконой. Его торс был оголён, и мальчик увидел большой ожог, тянувшийся от плеч до самой поясницы. Этот шрам вызвал странное ощущение внутри Люка – он почувствовал сострадание. – Я не успел тогда… не помог, не спас; но сейчас мне хочется спасти этого запуганного ребёнка. Господи, дай мне второй шанс: я клянусь, что не подведу Тебя. Что мне сделать, чтобы он перестал меня бояться? – шептал Клык.       Слова мужчины были такими искренними, такими отчаянными, а его ожог – ужасающим; но это был не тот ужас, который привык испытывать Люк. Этот ужас происходил оттого, что прошлое Клыка тоже безрадостно, что он тоже одинок и страдает от этого. Мальчик отошёл от проёма, вновь пряча себя во тьме. Каждый его шаг сопровождался тихим голосом разбойника за спиной. Люк вернулся в свою каморку, проверил ручку и лёг спать.       На следующий день, когда Клык принёс завтрак, мальчик вымолвил: – Меня зовут Люк Энтони Берни.       Разбойник даже замер, подумав, что ему только почудился детский голосок. Он посмотрел на Берни, который разглядывал собственные ноги, очевидно смущаясь, и ответил: – Приятного познакомиться, Люк. Я рад, что ты остался.       Их отношения развивались очень медленно, небольшими шажками друг к другу. Клык был терпелив и всегда понимал, когда стоит оставить ребёнка одного, а Люк старался перебороть в себе страх к мужчине и научиться с ним разговаривать. Разбойник купил мальчику альбом для рисования и цветные карандаши, чтобы тот не скучал в одиночестве; через два дня после этого принёс несколько игрушек. Каждый раз, заходя в каморку, он спрашивал что-нибудь у Люка, который не всегда ему отвечал, а если и делал это, то обходился всего парой слов; но даже это было для разбойника победой.       Из рассказов Клыка Берни узнал, что тот состоит в банде Вольто, но живёт отдельно от своих товарищей, потому что любит личное пространство. Ему нравится дождливая погода, а любимое время года – зима, особенно, когда много снега и близится Рождество. У Клыка не так много друзей, потому что его считают странным и слишком замкнутым в себе; но он признался, что пытается стать ближе к людям, быть кому-то нужным и сделать так, чтобы в нём видели защиту. Этот разбойник отличался от прочих: в нём была несвойственная преступникам доброта и неизвестная грусть, которая пряталась за простодушной улыбкой. Люк всегда внимательно слушал мужчину, ведь голос Клыка отвлекал от навязчивых мыслей и пережитого кошмара. Он два последних года находился в тишине и теперь хватался за каждый звук, лишь бы вновь не запирать себя в ловушку собственных размышлений. Ему редко удавалось показать это Клыку, но Люк каждый раз пытался сделать свою благодарность более явной, а разбойник взамен не скупился на поддержку в неуверенном проявлении чувств.       Под конец третьей недели своего пребывания в доме Клыка, Люк решился спросить, откуда у того ожог на спине. Мужчина поправил ковбойскую шляпу и без злобы поинтересовался: – Когда ты успел увидеть? – Простите, – сразу же пробормотал Берни, пряча лицо в коленях, которые прижимал к груди. – Не извиняйся, Люк. Думаю, будет справедливо, если я тебе тоже откроюсь.       И Клык поделился пережитой несколько лет назад трагедией. Его настоящее имя – Тимоти Янг, он родился и вырос на Северном берегу, в двадцать семь женился на прекрасной женщине, научившей его любить, а через год у них родилась дочка, благодаря которой Тимоти познал заботу. У него было всё: дом, где всегда ждали, работа, которая его не утруждала; он двигался вверх по карьерной лестнице и окружал себя интересными людьми. Единственная беда успешного Янга, – он не знал, когда остановиться; и так однажды переступил дорогому очень опасному человеку. Ради захватывающей статьи Тимоти стал рыть под одного известного коррупционера, которого уже долгие годы не могли поймать за руку, но Янгу путём зверских усилий это сделать удалось. Выставив на всеобщий суд чужие грехи, он получил заслуженное повышение и отправился с коллегами в бар отмечать радостное событие. Когда же Тимоти вернулся на свою улицу, то увидел, что весь его дом охвачен пожаром. Мужчина сорвался с места и бросился внутрь, чтобы вытащить семью, но обнаружил лишь два тела, прижатых друг к другу. Тимоти вынес задохнувшихся в дыму жену и дочку на улицу и положил на лужайку рядом с домом. На их лицах застыл ужас от приближающейся смерти, а на спине Янга – ожог, который стал вечным напоминанием, что это он виноват в их испуганных чертах. Это он не успел их спасти. – Моя доброта неблагородна, – признался Клык. – В каждом спасении встреченного на пути незнакомца спрятаны извинения за то, что я тогда не успел спасти свою жену и дочь. Это – моё искупление.       Люк посмотрел в печальные глаза разбойника и с болью выдавил: – У меня тоже никого нет. – Значит, мы оба – сироты, которых свела судьба, чтобы избавить друг друга от одиночества.       Люк решил, что запомнит эти слова.       На следующий день он показал мужчине свои рисунки. Берни захотел поделиться неумело выведенными зверушками и цветами, потому что подумал, что Клыку такой жест будет приятен. Разбойник действительно обрадовался и взамен показал, какую книгу сейчас пытается осилить. Люк, смущаясь, признался, что тоже любит читать, на что Клык со смехом воскликнул: – Так чего же ты раньше не сказал?       И в комнате мальчика появились книги. Он не просил Клыка читать фрагменты после него, потому что этот ритуал остался в прошлом мирке; а если сделать новый мир похожим на старый, то он опять может разрушиться. Люк стал замечать, что страх, какой его одолевал в первые дни, – прошёл: он больше не шугался, услышав приближающиеся шаги, не изнывал от желания прижаться к стенке или спрятаться под кровать, не заламывал пальцы, гадая, когда же наступит время расплаты, ведь он точно знал, что за всё нужно платить. Клык гордился заметными – и не очень – переменами в Берни; чувствовал, как расколотое сердце собирается по новой, стоило ему только увидеть в дверях белобрысого мальчишку, который застенчиво собирался с духом, чтобы чем-нибудь поделиться. Клык не мог оставить незамеченной странную привычку Люка стучать перед каждым порогом, но он так ни разу не поинтересовался, зачем тот это делает. Если малышу так комфортно, значит, пусть так оно и будет, – решил Клык для себя.       В один вечер, когда Клык приделывал дверцы у комода, Берни спросил: – Почему ты не спрашиваешь, откуда я? – Потому что не хочу вынуждать тебя рассказывать то, что ты не хочешь.       Люк задумался. После того, как Клык нашёл его, он обработал все раны и вымыл тело, а, значит, не мог не заметить тату на груди. Может, разбойник не знает, что значит эта метка? Мальчик снова обратился к нему: – Ты видел моё тату? – Да, малыш, видел, – в голосе послышалось сочувствие, поэтому Люк тихо сказал, будто слова могли причинить увечья: – Значит, ты знаешь.       Клык отложил в сторону инструменты и присел на кровать рядом с ребёнком. – Я знаю только то, что ты был цербером. – Был? – Да, был.       Недолгая заминка, минутное колебание, и Люк рассказал Клыку обо всём, что с ним случилось и как он попал в Улей. На лице разбойника читалась горечь, ему больно было слушать о том, что пришлось перенести ребёнку в таком юном возрасте. Когда остальные дети наслаждались беспечным детством, Люк Берни хоронил себя во всём том, что потерял. Дослушав историю, Клык заявил: – Люк, я знаю, как трудно начинать всё сначала, забыть о потерях и кошмарах, через которые пришлось пройти, но мне бы очень хотелось, чтобы ты оставил всё это позади. – Я не знаю как. – Мы что-нибудь придумаем.       Мы. Клык – это ветер перемен.       Через два дня Клык зашёл в каморку к Люку с подарком, который прятал за спиной. Мальчик, не скрывая любопытства, вытянул шею, но разбойник не позволил ему увидеть раньше времени подготовленный сюрприз. – Малыш, я тебе тут кое-что принёс, – он взял стул и поставил его напротив Люка, затем сел, на ходу говоря: – Это касается нашего недавнего разговора.       Мальчик склонил голову на бок, и Клык вытащил руку из-за спины. Между его пальцев была зажата чёрная шапочка. – Эта вещь, которая никак не относится к твоей прошлой жизни. Она станет началом новой. Вот, смотри, – мужчина снял свою ковбойскую шляпу, – я Тимоти Янг, – надел шляпу, – а теперь я – Клык. И ты так давай. Придумай себе какое-нибудь имя. – Имя? – уточнил Люк, беря подарок в руки. – Да, мы придумаем тебе новое имя, которым ты будешь представляться другим людям, – Клык запнулся ненадолго и уже без бодрости в голосе, а скорее с виной, пояснил: – К сожалению, в Улье есть разбойники, которые хотят попасть на Юг, но, чтобы сделать это, они должны получить разрешение Ривере. Если кто-нибудь узнает, что ты цербер, то на тебя объявят охоту, дабы ублажить главного преступника противоположного берега. Тебе недостаточно иметь псевдоним чтобы защититься; нужно придумать тебе новое имя и новую историю, – тогда ты ни у кого не будешь вызывать интерес. Понимаешь? – Получается, что здесь я тоже не в безопасности, – с ужасом прошептал Люк.       Клык с грустью посмотрел на него и придвинул шапку к груди ребёнка: – Пусть этот головной убор станет твоим самым надёжным укрытием. Без шляпы я Тимоти Янг, но под ней – Клык. С тобой так же. Давай, какое имя тебе нравится? Только что-то непохожее на Люк и Энтони.       Мальчик немного подумал и сказал: – Дин. – Отлично, а теперь надень шапочку и назовись, как это сделал я. – Сейчас я Люк Берни, – проговорил неуверенно Люк и надел шапочку на светлые волосы: – А теперь я – Дин. – Как думаешь, что нравится Дину? – спросил Клык. – Читать, – тут же выпалил Люк. – Может, что-нибудь ещё? – Ну… рисовать. – Так уж и быть, – вздохнул разбойник. – А что не нравится Дину? – видя, что мальчик затрудняется ответить, он предложил: – Может, он не любит насекомых? – Да, не любит, – согласился Берни. – А ещё он не любит тишину. – Хм, значит, он много разговаривает? – Ему нравится, когда кто-то говорит с ним: так он не думает о том, что его беспокоит. – Очень хорошо, мне нравится Дин, – признался Клык. – Я думаю, он очень необычный мальчик.       Они долго беседовали, продумывая нового человека, которым предстоит стать Люку. Чего он боится, о чём мечтает, какие игры ему нравятся, чем он занимается в свободное время, какой его любимый цвет, возможные привычки. Дин – это шапочка, это сплетение мелочей. Кажется, Люку тоже нравится Дин. Этот мальчик, в отличие от него, заговаривает свои раны.       Клык – это ковбойская шляпа.       Одним августовским вечером скончался босс Вольто, и общим голосованием разбойники банды решили, что теперь этот пост займёт всеми известный добряк Клык. Мужчина согласился возглавить Вольто, ведь это его мечта – стать полезным для тех, кого счастье обошло стороной; он объявил Люку, что им пора переезжать, так как теперь он не может находиться в стороне от банды. Берни эта новость не обрадовала.       Теперь у Дина появилась фамилия – Тёрнер. Дин Тёрнер – сын Макса Тёрнера, которого недавно посадили в тюрьму. Его принадлежность к банде перешла по наследству.       Первую неделю в логове Вольто Люк провёл, прячась от устрашающих лиц в каморке, которая ему нравилась намного меньше, чем предыдущая. Там не было комода с плохо приделанными дверцами, а свет от лампы был слишком ярок. Клык, несмотря на свои новые обязанности, пытался проводить с мальчиком как можно больше времени, чтобы тот не чувствовал себя одиноким среди множества незнакомцев. Они каждый день повторяли придуманную ими историю Дина, и Клык даже стал обращаться к мальчику только этим именем. Люку было непривычно. Его имя хоть и пропиталось горем, но он всё равно не мог так просто от него отказаться.       Первый раз Берни предстал перед своей бандой вместе с Клыком, прижимаясь к мужчине, как к защитному барьеру. Босс Вольто познакомил мальчика с несколькими разбойниками и объявил, что этот ребёнок – сын Макса Тёрнера. В толпе пронёсся возбуждённый шёпот, который побудил Люка вжаться в Клыка сильнее. Тот ласково поправил его шапочку на голове и предложил поиграть с другими детьми, но Берни отказался и поспешил вернуться в своё убежище.       Через неделю какие-то разбойники провели расследование и выяснили, что старший Тёрнер имел близкие связи с одной проституткой, которую местные жители называли Цаплей за длинные и притягательные ноги. Она скончалась от гриппа в прошлом месяце. Клык, узнав об этом, понурил плечи, но не опроверг их догадки. Ему не хотелось усложняться жизнь Люку, но только так он мог его защитить.       Следующие несколько месяцев обернулись для Берни непрерывным сражением. Он боялся говорить с людьми, а потому постоянно молчал. Разбойники же не проявляли сочувствия к сироте, а лишь подшучивали над ним, некоторые даже позволяли себе открыто приставать. После подобных инцидентов Люк обычно плакал и бежал либо к себе комнату, либо к Клыку, но ничего ему рассказывал, только тихо пристраивался рядом и унимал этой близостью дрожь. Но вскоре босс сам стал свидетелем домогательств к ребёнку, и тогда мальчик впервые увидел его в гневе. Клык схватил за локоть негодяя, пытавшегося затащить Люка в тёмный угол, и прорычал: – Ещё раз увижу – отрежу твою похотливую руку.       Когда разбойник скрылся с глаз грозного босса, Клык отвёл дрожащего мальчика в сторону и, встав на одно колено, обнял детское тельце. Берни на мгновение замер от непривычных ощущений, ведь его так давно никто не обнимал, и затем чуть неуклюже обвил свои маленькие ручки вокруг шеи мужчины и прижался к нему сильнее. – Малыш, теперь у меня много дел, я не смогу быть постоянно рядом, – ты должен научиться сам себя защищать, – прошептал Клык ему на ухо: – Ты же Дин Тёрнер, помнишь? Ты очень смелый и необычный мальчик. Ты не любишь тишину, поэтому либо говоришь сам, либо побуждаешь других это делать. – Помню.       Люк учился быть Дином Тёрнером. Он пытался разговаривать с разбойниками, познавал воровской жаргон, порой даже сам воровал, когда заканчивались деньги на еду или ему хотелось приобрести какой-нибудь журнал. Воровство ему удавалось хорошо, так как он превосходно владел своими пальцами; и вскоре многие признали, что мальчишка быстр и ловок, – им такие нужны. Первое время он забывал, что его имя больше не Люк, и часто не откликался, когда кто-нибудь его звал. Разбойники злились, считая это игнорирование дерзостью, и порой могли схватить за ухо или сильно пихнуть, говоря: – Я к тебе обращаюсь, коротышка. Ты что, оглох?       Берни извинялся, оправдываясь тем, что задумался, а потому не расслышал; но в один день ему понравилась мысль о том, что Дин – дерзкий мальчик. Да, дерзить, – это хорошо подходило характеру Тёрнера.       С Клыком ему доводилось проводить всё меньше времени, и это расстраивало Люка, потому что раньше они спасали друг друга от одиночества, помогали залатать душевные раны; а теперь Клык был нужен всем, в то время как Люк всё так же никому. Берни не обижался, понимая, что он не единственный, о ком боссу Вольто стоит беспокоиться, тем более такому доброму и заботливому боссу, как Клык, но чувствовал, что ревнует мужчину к его подчинённым.       Однажды, сидя во дворе дома, который служил Вольто логовом, к Люку подошёл подросток лет восемнадцати, курящий сигарету. Он смирил мальчика взглядом полного отвращения и сказал: – Слушай, а ты также хорошо работаешь ртом, как твоя мамочка, м? Может, продемонстрируешь? Хочется сравнить: передаётся ли опыт шлюхи по наследству. – Как ты назвал мою маму? – злобно переспросил Люк, доставая из заднего кармана штанов свой кинжал. – Шлюха. Что, не знаешь этого слова, бестолочь?       Берни, не помня себя от злости, накинулся на юношу. Он давно не дрался, но отточенные движения закрепились под кожей настолько, что тело двигалось само, нежели мальчик им не руководил. Люк сразу проанализировал стиль противника и его слабые стороны, а потому быстро смог сразить, повалив на землю и оставив глубокие порезы на животе. Молодой разбойник закричал, прося его пощадить, но Берни не останавливался, продолжая наносить удар за ударом. – Что, уже не так весело? – спросил Люк. Ему показалось, что это прозвучало достаточно дерзко. Так бы сказал Дин.       Кто-то стащил его с парня и откинул в сторону. Берни смотрел, как подбежавший разбойник помог подняться хулигану, а потом его взор обратился на Люка. В глазах не было насмешки или неприкрытого издевательства. Мальчик увидел в них страх, точно мужчина лицезрел самого дьявола, запечатанного в детском теле.       Вечером он сидел, скрестив руки, в кабинете Клыка, который объяснял ему, что не стоит вот так калечить людей, потому что это неправильно и таким образом друзья у него не появятся. – Зачем мне такие друзья? – воскликнул мальчик. – Он назвал мою маму… он обозвал её очень некрасивым словом. Моя мама была хорошей, она не заслуживает того, чтобы о ней такое говорили! – Малыш, он говорил не о твоей маме, а о маме Дина. – Какая разница? Он разговаривал со мной как с ничтожеством, хотел, чтобы я ему… не нужны мне никакие друзья! Мне тебя достаточно! – Дин, – тон Клыка был мягок, но в то же время в нём ощущалась твёрдость, – я не заставляю тебя дружить с такими ребятами, но ты его чуть не убил. – А нужно было. – Дин! – глаза Клыка округлились. – Не говори так. Ты же помнишь, кто ты. Ты не цербер, ты не убиваешь людей, понятно? – Но тогда все будут и дальше издеваться над Дином! – Надо мной же никто не издевается, хотя людей я не убиваю, – заметил Клык. – Ты был отшельником, и все тебя считали странным, пока ты не стал боссом Вольто! – выпалил Люк и выбежал из кабинета, хлопнув дверью.       Клык дал ему уйти, он понимал, что ребёнку нужно побыть одному, выпустить пар. Люк взобрался на крышу логова и сидел там, пока на небе не появились звёзды и тело не окоченело от холода. Он глядел вдаль, туда, где виднелась Райская дорога, а за ней – Юг. Под кофту забрался ветер, точно примчался к нему по первому зову из родных краёв. Прежде Люк никогда об этом не задумывался, но каково это – возвращаться домой?       Каморку, в которой первые месяцы прятался мальчик, у него отобрали, чтобы превратить в склад вещей Вольто. Клык принёс свои извинения Люку, но объяснил, что это необходимо, тем более, ему нужно отучиться от затворнического образа жизни. Берни ощутил страх, когда понял, что не сможет проверить ручку двери, потому что её не было – вход был обычной аркой в стене, – и то, что лежит в окружении людей, видящих в нём только сына проститутки. Он не мог заснуть всю ночь, его тело было сильно напряжено. Потом он привыкнет, но напряжение так и не сможет пройти, а потому он всегда будет спать, почти не двигаясь, словно даже во сне чувство опасности преследует его.       В четырнадцать лет Люка впервые взяли в группу для ограбления домика, расположенного недалеко от Улья, так как у подростка было маленькое телосложение и ловкость, превосходящая даже самых опытных воров Вольто. Всё обернулось новой неудачей для Берни, потому что, подобравшись к окну, он постучал – банду мгновенно обнаружили, и им еле удалось сбежать. – Твой сынишка всё испортил! – орал один из разбойников, обращаясь к Клыку. – Это каким тупицей надо быть, чтобы во время ограбления постучать?!       Люк стоял в сторонке, следя за разговором и заламывая пальцы. Ему было так стыдно, и он чувствовал вину перед Клыком. Босс Вольто посмотрел на подростка, но в его глазах не было злости – там читалось непонимание. Он постарался успокоить собеседника, но разбойник, размахивая руками, продолжал кричать. Женщина, которая тоже принимала участие в ограбление, сказала: – Этого бажбана больше брать с собой не будем, пусть чистит карманы на улице. Сегодня мы успели улизнуть, а в следующий раз кого-то загребут копы, и это будет его вина, – она презрительно фыркнула и изобразила, как нажимает на дверной звонок: – Тоже мне, динь-дон нашёлся! – Тут скорее динь-динь, – отозвался её напарник.       Люк хотел заплакать от обиды. Он знал, что болен, что просто не может перестать стучать, иначе тревога его проглотит; но сейчас плакать было нельзя – Люк Берни бы заплакал. Напасть на них тоже нельзя – это бы сделал цербер. А что бы сделал Дин? Подросток улыбнулся, это заметила женщина и гневно спросила: – Чё ты лыбишься, Динь-Динь? – Мне просто показалось это прозвище забавным.       Потому что Дин – это фальшивая улыбка.       После этого случая Клык узнал о диагнозе Люка. Он предложил, чтобы тот начал принимать аппараты, даже сам был готов их покупать; но Берни отказался. Его задевала мысль, что так он будет выглядеть как больной, как псих, как неуравновешенный, что у разбойников появится новый повод для подстреканий. Люк договорился со своим крёстным о том, что просто станет избегать мест и ситуаций, которые вызывают у него тревогу, чтобы болезнь и дальше продолжала оставаться в тайне. Клык хотел взять с него слово, но и тут мальчик оказался принципиален: никаких обещаний, если не уверен, что сможешь их сдержать. Он знал, что за всё это придётся дорого заплатить в случае ошибки. Клык, как человек понимающий, решил, что малыш Берни в конце концов сам поймёт необходимость лечения, и отпустил его.       И вот Люк нашёл Луну. Это была не просто бродячая собака, а единственное живое существо, способное глушить тревогу Берни. Луна всегда чувствовала, когда хозяину становилось плохо, и клала свою лохматую голову на Люка, успокаивая таким способом, и именно поэтому мальчик так к ней привязался. Эта собака стала его спасением, его лекарством. В Вольто разбойники не хотели видеть животное, – у кого-то была аллергия, а кто-то просто ворчал, что собака будет гадить и мешать своим лаем. Клык, в целом, был не против; ему даже нравилось, что у Люка появился друг, потому что ни с кем из разбойников подростку так и не удалось сблизиться, но, как босс Вольто, он не мог идти против неприязни большинства. Так однажды Берни просто тихо ушёл из логова вместе со своей собакой. Они вдвоём были там никому не нужны. Одни – против всех.       Когда Луна заразилась бешенством и Люку пришлось её застрелить, для подростка это стало не просто потерей друга, не просто возвращением обратно в логово, где все над ним издевались, не чувством вечного одиночества, – это означало, что Берни никогда не сможет вылечиться, избавиться от своих страхов. Он навсегда останется маленьким странным мальчиком, стучащим в каждую дверь.       Берни вместе с Клыком похоронили собаку в парке Святой веры. Тогда, закапывая тело, Люк думал о том, как ему быть дальше: как выстоять против мира, в котором он такой чужой, где никогда не будет чувствовать себя в безопасности. Ночью он забрался на крышу логова и долго смотрел вдаль на Юг. Был конец весны – на полях цвели ромашки.       Со временем Люк всё больше становился Дином Тёрнером и всё меньше оставался Люком Берни. Он даже проколол ухо, чтобы выглядеть как хулиган. Ему не с кем было говорить, поэтому он делал это сам, лишь бы неприятные мысли и воспоминания не ранили покалеченную душу. Он становился язвительнее, чаще насмехался над своими обидчиками, потому что в этом заключалась его защита. Люк Берни бы промолчал или заплакал. Цербер бы напал и избил до полусмерти. Дин же – это разговоры ни о чём, это внимательность в поисках уязвимых мест, ведь слова порой причиняют большую боль, нежели лезвие ножа.       В одну сентябрьскую ночь, когда Люк возвращался в логово после прогулки, на него напали, выпрыгнув с оружием из-за угла. Мужчина повалил подростка на землю и всадил нож в руку, вызывая у Берни крик. – Привет от Жана Ривере, цербер, – прошипел мужчина.       Это был южный преступник, сумевший пробраться на территорию Улья. Подчинённый Жана Ривере, намеревающийся вернуть Люка обратно своему господину. Осознание этого вызвало ужас внутри подростка и активировало инстинкт самосохранения. Он вынул лезвие из своей руки и ловко вылез из под мужчины. Сила, с которой Люк отражал удары, с которой сам наносил увечья, происходила не от гнева, а от страха. Эта эмоция всё ещё брала над ним вверх, определяла его.       Подросток оставил преступника истекать кровью, зная, что тот не встанет и под утро умрёт либо от кровоизлияния, либо от встречи с другими северными разбойниками. Сам же Люк спрятался в тени дома, тяжело дыша. За ним началась охота, – Жан Ривере спустя два года начал посылать людей на противоположный берег, чтобы достать своего сбежавшего цербера.       «Что, если уже кто-то узнал, кем я являюсь на самом деле? – подумал Люк, вглядываясь в прохожих. – Что, если сейчас все, кто хочет на Юг, будут пытаться меня поймать? Ведь я Люк Берни. Я цербер, – подросток прикоснулся к своей шапочке, чтобы проверить, на месте ли та. – Нет, я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер», – он повторял это, пока не успокоился, поправляя из раза в раз свой головной убор. Свою самую надёжную защиту.       Клык промыл и перебинтовал рану. Его лицо было напряжено: брови сведены к переносице, глаза пристально смотрели на глубокую кровавую дыру в предплечье. За своим занятием он не произнёс ни одного слова, внимательно слушая, что рассказывает Люк, а потом всё-таки сказал: – Мне жаль, Дин. Не думал, что Ривере примет подобные меры. Теперь тебе нужно смотреть в оба и ничем себя не выдавать. – Прости меня, Клык, – тихо выдавил подросток. – За что? – Я избил его до полусмерти, думаю, он умер. Я снова был цербером.       Мужчина отложил в сторону бинт и притянул к себе маленькое тельце, крепко сжимая в своих больших руках: – Не проси за это прощение, малыш. Главное, что с тобой всё хорошо, что ты в порядке.       Но Люк не был в порядке. Он никогда не чувствовал, что в порядке.       Мартовским вечером три разбойника взяли Люка с собой в бар. Тогда он впервые попробовал пиво и почувствовал, какого это – пребывать в пьяном угаре. По дороге в логово они наткнулись на рослого мужчину, транспорт которого сломался по пути. Ему не повезло, что беда случилась на улицах Улья, потому что четверым разбойникам очень хотелось позабавиться в эту звёздную ночь. Они, хитро улыбаясь, приблизились к машине, и завязалась потасовка. Люк, ощущая прилив адреналина, а также действие выпитого им алкоголя, с лёгкостью вытащил у одного из мужчины пистолет. Когда же подросток распахнул дверцу машины, чтобы залезть внутрь, то обнаружил связанного юношу с кляпом во рту. – Почему нас не предупредили о сюрпризе? – весело поинтересовался он. Тут свет фонаря открыл вид на лицо незнакомца, и подросток присвистнул: – Да он же слепой!       Оказалось, что юношу звали Чарли Диас. Его похитили из собственной спальни, чтобы убить, – Люку показалось это интересным. Интересным оттого, что подросток увидел нечто болезненно знакомое в перепуганных чертах. – Тогда можно я вернусь домой? – спросил Чарли. – Конечно можно, – ответил ему Цитрус. – Но стоит ли? – Что это значит? – Что тебя снова попытаются убить, – серьёзным тоном произнёс Берни. Он как будто разговаривал с собой, – Дин ведёт беседу с Люком, у которого изменилась внешность, – и его это чувство озадачивало.       Чарли остался в логове и его положили с Люком в одну кровать. Берни долго не мог заснуть, внимательно разглядывая лицо напротив. Эти тонкие аристократические черты, тёмные, аккуратно подстриженные волосы, бледную кожу и дорогую пижаму. На лице застыл страх, и Люк невесело прикоснулся кончиками пальцев к волосам Диаса, чтобы поправить спавшую на лоб прядь. Берни заснул, и ему приснились родители, родной дом и Жанна; а рядом дремал Чарли, который в грёзах возвращался в свои просторные коридоры особняка и к отцу.       Чарли стал новым членом банды Вольто, над которым все смеялись из-за слепоты, а тот даже не прикладывал усилий, чтобы стать сильнее. Люк чувствовал, что привязывается к нему, к той схожести, что их объединяла; но слабость Чарли его отталкивала. Люк уже перешагнул через это, пережил издевательства и возвращаться к ним не хотел. Диасу тоже стоило прекратить жалеть себя. Они оба застряли в Улье без возможности вернуться в родной дом, и, если Берни смог выстоять в жестоком мире, то и Чарли обязан. – Не говори ему, Боб, пусть не пытается увидеть то, что может услышать, – приказал Люк, став свидетелем очередной просьбы Диаса кого-то подсказать, сколько людей в комнате. – Это невозможно. Они разговаривают одновременно, – возразил новый разбойник. – Ты даже не стараешься.       После этого Люк узнал, что Чарли заходил к Клыку, дабы тот наконец-то начал учить его задуманной идее обернуть слепоту в оружие. Босс Вольто взялся за развитие слуха и обоняния у Диаса, которого, в скором времени, все стали именовать Джентльменом из-за шутки Клыка. Одним вечером мужчина признался Люку, что Джентльмен напоминает ему его, что порой он будто возвращается в ту каморку, в которой прятался перепуганный ребёнок, и заново собирает разрушенный дух. – Он слабый, – отозвался Берни. – Ты не прав, в этом юноше спрятана великая сила, но он слишком ненавидит себя, поэтому не может полностью раскрыть свой потенциал. Ты же сам это знаешь, почему тогда делаешь вид, будто тебе всё равно на него? – В этом-то вся и проблема, Клык, – мне не всё равно.       Беда ненадолго оставила Люка в покое, и через какое-то время он узнал, что в Улье появился новый южный преступник, который, ко всему прочему, стал Соловьём. Люк знал, что это только прикрытие и что в действительности неизвестный разбойник перебрался на другой берег, дабы поймать его. Ему нужно убрать опасность быстрее, чем та настигнет его или пустит свои корни, обличая настоящую сущность Дина Тёрнера.       Люк выследил Соловья, когда тот в одиночестве сидел на крыше магазина, и напал. Парень оказался плохим бойцом, особенно в сравнении с цербером, и, вместо того, чтобы наносить удары, пытался выйти на разговор: – Что ты делаешь? Остановись!       Но Люк не собирался останавливаться, он провёл остриём кинжала по торсу, разорвав одежду, и по рукам, по которым заструилась реками кровь. Берни уже хотел сделать свой последний удар, когда Соловей выкрикнул: – Да кто ты, чёрт возьми, такой?       Я Дин Тёрнер. – Хороший притворщик, – сухо подметил Люк. – А если действительно не понял, то могу только посочувствовать, что тебе досталось весьма умное личико, но никаких мозгов в придачу. – А ты, как я вижу, умеешь только драться без повода и хамить, – отразил Соловей, задетый словами. – Ой, нет, кажется, не совсем дурачок.       В этот раз юноша сам накинулся на Люка, но тот без труда увернулся и повалил противника на крышу, прижав кинжал к шее: – Давай-ка, сними маску перед смертью. Плохо умирать, притворяясь, ты так не считаешь? – и надавил лезвием сильнее. – Зачем пришёл в Улей? – Меня зовут Янки Рид. Я не знаю, кто ты такой, мне вообще всё равно на тебя, я пришёл в Улей за правдой, которая никому не нужна там, откуда я родом.       Люк застыл, точно услышанные слова подействовали на него как клей, приковавший к одному месту. Он понял, что ошибся, но что страшнее – своим нападением он сам себя выдал. Недалеко от них раздались игривые свисты, и подросток, испугавшись товарищей Соловья, быстро поднялся и спрыгнул с крыши. Без промедлений, со всей присущей ему ловкостью, Люк избежал наказания за безрассудную выходку, пока в спину долетал вопрос Янки: – А ты кто?       Проходили месяцы, Люк с каждый днём всё больше привязывался к Чарли, к его тоске и обречённости. Он всегда был рядом, но не всегда давал об этом знать. Чарли превращался в Джентльмена, всё меньше оставаясь Чарли Диасом: ожесточённее, окаменевшее и ядовитее. Люк не мог не заметить, как юноша к нему тянется, что только его он никогда не трогал, чтобы тот не вытворял; не травил, даже если Берни вёл себя грубо, и всегда старался делить спальное место именно с ним. Люк не понимал, что это за незнакомое чувство в нём зарождалось. Почему при виде Чарли внутренности заполняла обида от несправедливости; почему ради него Люк готов становиться жестоким, быть цербером только затем, чтобы защитить слепого разбойника? Люк не понимал, но продолжал с ним сближаться. Ненависть Чарли к тому, что он не в силах изменить, была знакомой, очень болезненно-знакомой. И, всё же, почему он не способен осознать, как, даже будучи таким, сумел оставить неизгладимый след на сердце Люка Берни? На мальчике, знающем, как уживаться только с одиночеством.       Чарли попросил стать его глазами. Как должен отреагировать Дин? А Люк? А есть ли разница между этими людьми, когда рядом Диас? Ему кажется, что с ним он может быть любым, может быть тем, кто нужен Джентльмену. – Когда мы только вдвоём, можешь называть меня Чарли Диасом? Не хочу забыть своё имя. – Могу. – Тебе в этом плане повезло: ты своё никогда не забудешь. – К сожалению.       Дин – это неизвестное сожаление, это загадочные слова, суть которых никому не понять.       Берни стал раз в два месяца выбираться из Улья, чтобы ездить в особняк Диаса и рассказывать Чарли о состоянии его отца. Каждая такая вылазка оборачивалась для Люка настоящим испытанием: в Улей южным преступникам без череды трудностей не пробраться, а среди горожан скрыться значительно легче. Обычно подросток часто останавливался, оглядывался по сторонам, поправлял шапочку, пока в конце концов не достигал цели. Он продолжал делать это ради Чарли. И только ради него.       Потому что одним вечером его друг был по-особенному тихим и после вопроса, что с ним происходит, ответил: – Сегодня день рождения у моей няни Манон. Она никогда не любила отмечать его, но мы всё равно каждый год вместе с отцом и слугами скромно её поздравляли и дарили небольшие сувениры. До сих пор помню выражение её лица… знаешь, я сегодня целый день их всех вспоминаю. Когда я потерял зрение у нас больше не было таких моментов, чтобы мы собирались все вместе и пили чай, разговаривали… всё из-за меня. Я постоянно на них срывался, проклинал, ругался, хотя никто этого не заслуживал. Меня гложет вина за своё поведение, и я даже не успел извиниться. И сегодня я целый день представляю, как сделаю это: войду через главные двери, услышу их голоса, радостные вопли, быстрый топот ног, бегущих ко мне на встречу, почувствую, как руки обнимают меня со всех сторон. Я бы сказал им: «Простите, никогда не думал, что мне будет так больно вас потерять», – Чарли притих. Они сидели на крыше небольшого здания и любовались закатом. Вдали по поверхности воды бегали солнечные зайчики, а Райская дорога величественно стояла на своём законном месте, соединяя берега. – Но, знаешь, что ещё меня волнует? – Что же? – спросил Люк, не отрывая взгляда от Юга. – Глупо, наверное, но сегодня я часто задаю себе этот вопрос: что чувствуешь, когда возвращаешься домой после долгой разлуки?       Сердце Берни сжалось. Его родной Юг был необычно прекрасен под лучами уходящего солнца, заставляя все внутренности скручиваться от нестерпимой боли, от тоски по родным краям, от осознания, что никогда ему туда не вернуться. С его побега прошло почти четыре года, но Юг до сих пор не был забыт, до сих пор манил к себе своими далёкими детскими воспоминаниями, когда всё ещё было хорошо. – Не знаю, – в итоге отозвался Люк. – Расскажи мне потом, каково это.       Люк снова встретил Янки Рида совершенно случайно. Он зашёл в книжный магазин за учебниками для Чарли и наткнулся на разбойника, когда тот расплачивался на кассе. Янки заметно возмужал, взгляд его потвердел и преисполнился большей уверенностью, а на шее виднелось тату соловья. Когда он глазами поймал невысокую фигурки среди стеллажей, то чуть ли не прорычал: – Ты. Хам. – Ой, да не мороси ты, – отмахнулся от него Люк. – Немного повеселились и забыли. – Это, по-твоему, весело?       Люк изобразил, что глубоко задумался, хотя чувствовал лишь страх оттого, что этот человек может его разоблачить: – Ну да, вполне.       Янки вышел из магазина, громко хлопнув дверью и заставив колокольчики пронзительно зазвенеть. Берни облегчённо вздохнул и продолжил поиски нужного учебника. Покончив со всем, он направился в сторону логова, преследуемый странным чувством, будто за ним наблюдают. Люк остановился и оглянулся по сторонам, затем положил пакет с покупкой на землю и, прикоснувшись к шапочке, поправил её. «Я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер. Я Дин Тёрнер». Кто-то вытянул его из ритуала и с силой прижал к стене дома. Люк не сразу смог понять, что это Янки, но было слишком поздно, когда он принялся отталкивать его, потому что руки юноши уже скользнули вниз и задрали толстовку Берни до подбородка. – Так я и думал, – протянул Янки, разглядывая тату на груди.       Люк остолбенел. Ужас душил его, не давая пошевелиться, пока Рид продолжал: – Я всё-таки был южным разбойником и слышал, что одному церберу удалось сбежать на Север. Ты выдал себя тем, что напал на меня, – он отпустил края толстовки, позволяя той скрыть торс, покрытый шрамами. – Ну что, я всё ещё дурак? – Таких, как ты, поискать надо, – огрызнулся Люк, потянувшись к кинжалу в заднем кармане, но Янки перехватил его руку. – Я не собираюсь тебя трогать, понятно? Я уже тебе сказал, что прибыл в Улей не ради тебя. Я здесь по собственным причинам, так что хватит пытаться меня убить, – он выждал какое-то время и отпустил подростка, отойдя от него на приличное расстояние. – Если ты и дальше будешь себя так вести, то Соловьи тоже объявят на тебя охоту, а тебе этого не надо. Давай просто разойдёмся, как будто никогда не встречались.       Люк кивнул, посчитав это разумным и безопасным, но, когда Янки стал отходить, то неожиданно для себя самого спросил: – Подожди, о какой правде ты тогда говорил?       И Янки открыл подростку истину, о которой тот никогда не задумывался. Этот взгляд на жизнь был незнаком Берни, а Янки теперь казался ему праведником, которого миру ещё предстоит узнать. Они долго бродили среди оборванной толпы, пока Рид делился с новым знакомым своими размышлениями; а Люк их впитывал и потом, встречаясь на улицах с тем, о чём они говорили, задавал себе вопросы, чтобы стать таким же рассудительным, как этот Соловей. Янки был старше на пять лет и весь его образ был окружён для Берни мудростью, каждое его слово пропитано глубиной, а прошлое рассматривалось как необходимая ступень, дабы сделать из него того, кем он является сейчас. Янки принёс свою семью в жертву, потому что не мог допустить гибель собственной мечты.       Янки – это важная мысль, это шрам на брови; это Юг, запах родных краёв, – всё лучшее, что можно в них отыскать. Пожалуй, Дин тоже мог бы стать таким.       Через несколько месяцев после этого дня Люк сидел в кабинете Клыка, слушая его рассказ о вчерашней потасовке во втором баре Вольто «Утиные шутки», и лениво вырисовывал пальцем круги на не совсем чистом столе. Порой он вставлял свои комментарии касаемо поведения наиболее бестолковых разбойников, а Клык либо посмеивался от его остроумия, либо просил подбирать выражения после особенно грубых высказываний. Босс Вольто мог закрыть глаза на грязные языки всех остальных членов банды, но своему мальчишке ругаться не позволял. После завершения рассказа, Клык добавил: – Недавно говорил с одним из боссов Соловьёв. Он в восхищении от тебя, наблюдал, как ты тренируешься с Янки. Говорит, что хочет видеть тебя в своих рядах. – Действительно? – без энтузиазма отозвался юноша и поглядел на крёстного отца, подперев щёку рукой. – Да, они берут к себе только лучших, – гордо произнёс Клык, но, заметив, что Люка предложение не заинтересовало, нахмурился: – Эй, малыш, что не так? Они же элита, никакой дурак, захотевший перебраться на Юг, не осмелится напасть на Соловья. – Клык, не называй меня так, мне уже скоро семнадцать.       Мужчина ласково улыбнулся и потрепал юношу за щёку: – Ты для меня всегда будешь малышом, Дин, – он хрипло рассмеялся, когда Берни состроил гримасу на его прикосновение. – Скажи, почему не хочешь к Соловьям? Об этом мечтают все не пропившиеся разбойники Улья, а тебя самого пригласили, разглядев потенциал. – Там нет тебя и Джентльмена. – Но там есть Янки, вы же дружите, и ты разделяешь его идеи, разве нет? – Так и есть. – А мы с Джентльменом никуда не денемся, зато ты будешь в полной безопасности. – Ничего не выйдет, Клык, – Люк облокотился на спинку стула и запрокинул голову назад. – Они совершают крупные ограбления с продуманными планами, а я… я всё ещё стучу в каждую дверь, – он невольно прикоснулся к груди, где была татуировка. – Я гожусь только для чистки карманов у зевак.       Клык понурил голову – вылечить Люка ему было не под силу.       Берни много думал о том разговоре и в итоге на своё семнадцатилетие перебил тату цербера кинжалом, но к Соловьям так и не присоединился. Бил ему Янки – неумело, но зато втайне. Несколько следующих дней юноша часто подходил к зеркалу, чтобы рассмотреть новую метку на груди и привыкнуть к осознанию, что он уничтожил пожизненный след Ривере с тела. Если бы был способ избавиться от такого же следа в голове, то Люк бы, не раздумывая, им воспользовался. Клык в честь этого отвёл его в бар «Маска самозванца», и они впервые выпили вместе. Люк звал с ними и Чарли, но тот вежливо отказался, сославшись на слишком большое количество неприятных ему запахов в подобных заведениях.       О гениальности Джентльмена в изготовлении ядов знал весь Улей. В кабаках, магазинах, на улицах можно было услышать, как разбойники шепчутся о неком слепом разбойнике Вольто, появившимся из ниоткуда и разбирающемся в отравах. Через Янки Люк и Клык смогли договориться, чтобы Джентльмен работал вместе с Соловьями. Это была выгодная сделка, укрепляющая союз между бандами и обеспечивающая Диаса денежными средствами. Возможно, где-то глубоко внутри Берни испытывал чувство зависти из-за того, что сам не смог стать частью элитный банды из-за своего недуга, но внешне никогда копившиеся переживания не отображал. Ведь он же Дин Тёрнер, и быть Соловьём для него чересчур ответственно, – не настолько его волнует несправедливость.       Однажды Берни вернулся в «белоснежную» церковь и не обнаружил в кабинете Джентльмена Чарли. Юноша стал искать его среди прочих разбойников, но Диас будто испарился. Он почти никогда не покидал стены логова без Люка, тем более, сегодня они собирались начать читать новую книгу. Его беспокойство возрастало, тело начала бить дрожь, мысли путаться в своём тревожном урагане. – Где Клык? – спросил низенький разбойник, возникший на пороге могучих дверей. – Чего тебе? – отозвался Люк, подходя ближе. – Ему послание от Последышей. – Какое? – Мне поручили переговорить с боссом Вольто лично. – Мне до лампочки на твои поручения; Клыка нет – за главного я. – А, ну раз так… Джентльмен у Последышей. Они требуют выкуп в размере… – он не успел договорить, – его со всей силы ударили по лицу, заставив встать на колени. Разбойник поднял непонимающий взгляд на возвышающегося над ним светловолосого юношу в чёрной шапочке. Все рядом стоявшие люди замерли: они не могли узнать весельчака Дина в этом напряжённом силуэте. – Либо ты мне сейчас же говоришь, где его прячут, либо я буду тебя резать, пока не сдохнешь, – ледяным тоном проговорил Люк. Нет, это был не Люк, – эти слова произнёс цербер.       Последыш быстро залепетал адрес подвала, в котором держали Джентльмена, и после ещё нескольких ударов от Берни упал без сознания на холодные плиты. Люк развернулся к членам своей банды, которые невольно отпрянули в сторону, боясь нарваться на его гнев, и без привычных эмоций в голосе приказал: – Позовите Клыка, скажите собрать ему самых отпетых головорезов. Немедленно.       Его воля была тотчас же исполнена.       Люк уже смутно помнил, как они ворвались в подвал, как Клык пытался его угомонить, как он напал на главаря шайки и бил, пока чужое лицо не превратилось в кровавое месиво. Он помнил только руку Чарли на своём плече и его тихий голос: – Дин.       «Дин. Дин – это я. Я Дин Тёрнер. Не Люк Берни и не цербер. Я заговариваю свои раны, а не усугубляю их»       Люк почувствовал, как Чарли опустился на колени, а затем обвил свои руки вокруг тела Берни, прижимаясь к нему так сильно, как только мог, зарываясь носом в его светлые волосы, выглядывающие из под шапки. Люк тяжело дышал, но объятие Диаса успокаивало его. Кто-то сделал шаг в их сторону, но Чарли резко произнёс: – Нет. Не трогаете нас.       Нас. Люк никогда не чувствовал, что он в порядке, но сейчас ему впервые удалось ощутить нечто подобное, потому что он знал, что с Чарли всё хорошо. Он уже не разбирал, где заканчивается он – Дин – и где начинается Джентльмен. Эта граница стала слишком размытой. Когда Люк узнал, что Чарли похитили, он будто на какое-то время стал Диасом и ощутил весь его страх, ведь юноша не мог знать, чьи руки тащат в темноте: Последышей или подчинённых Ричарда Диаса. Так же как и Люк никогда не знает, кто нападёт из-за угла: разбойники Улья или бандиты Ривере, чтобы забрать его обратно на Юг.       Несмотря на их внешнюю силу и равнодушие в глубине души они оставались всё теми же детьми, выброшенными в жестокий мир и не имеющими возможности вернуться домой. Их всегда было двое. Их судьба одна, мечта – одна, страхи одни и те же, и жизнь они стали проживать одну на двоих*. Каждый раз, впадая в отчаяние, Люку достаточно было посмотреть на Чарли: «Я не одинок. Я часть единого целого, и с моей второй половиной всё в порядке». Спокойствие Чарли успокаивало и Люка, а когда он спокоен, то способен становиться в нужный момент глазами Диаса.       Привычно считать, что симбиоз – это паразитические отношения, в которых каждый из партнёров теряет себя. Но для Дина и Чарли, что неполноценны по своей природе из-за слепоты и разбитой вдребезги психики, их крепкая связь стала спасением. Нет, они не считали, что между ними происходит нечто неправильное; и, всё же, случись беда с одним, второй начинает сходить с ума. И в этот замкнутый круг они осознанно себя поместили. Ради силы, которую так долго искали.       Чарли – это часть Люка Берни, Дина Тёрнера, цербера. Чарли – это часть одного целого, это спокойствие, унимающее тревогу, это хранитель мелочей. Это человек, ради которого Люк готов умереть, которого готов защищать до своего последнего вздоха, рядом с которым у Люка появляется надежда, что все кошмары однажды останутся позади.       Клык был молчаливым свидетелем этой нерушимой, необычной связи, возникшей между двумя поломанными юношами. Он видел, как они учатся понимать друг друга, как смиряются с привычками и мирятся с недочётами. Берни был единственным человеком, способным вызвать у Чарли искреннюю улыбку, а Чарли – единственным, кому позволено знать, кто скрывается за этим приятным обманчиво-знакомым голосом. Ведь, на самом деле, Люк не умеет по-настоящему смеяться, не умеет насмешливо разговаривать, не знает, каково это – беспечность и безрассудство. Эти все вещи знакомы Дину Тёрнеру, но за каждой из них стоит страх Люка Берни, что однажды его обнаружат и вернут Ривере, – Клык это знал лучше других.       Порой он задерживал взгляд на светловолосом юноше в чёрной шапочке и чёрной олимпийке, что становился старше с каждым годом и набирался опыта в притворстве. Он любил смотреть, как этот юноша плавно двигает руками, как с насмешкой в глазах отражает любые высказывания, как любит убирать руки в карманы и склонять голову набок, если тема ему действительно интересна. Клык часто заслушивался, как этот юноша разговаривал или как побуждал к этому действию других, что порой даже сам босс Вольто невольно попадал в его ловушку и не мог замолчать, пока не замечал два пристальных карих глаза, следящих за каждым его движением. Тогда он оборачивался на этого юношу, запрокинувшего ноги на стол и покачивающегося на задних ножках стула, и вспоминал, что когда-то юноша был перепуганным ребёнком, прижимавшимся к стене от страха и боявшимся произнести в присутствии взрослого человека слово. Из-за таких разговоров Клык вспоминал, что этот юноша не Дин Тёрнер, – это его малыш Люк Берни, который создал себя из мелочей.

***

– Я бы хотел родиться Дином, – признался Люк. – Оказаться на дне изначально лучше, чем попасть потом, зная о существовании другой жизни. Я сталкивался с голодом, холодом, болезнями и колотыми ранами, но по-настоящему убивали меня воспоминания.       Алан слушал весь рассказ, затаив дыхание, точно сам проживал вместе с Люком события, о которых тот ему говорил. Это страшно. Страшно перенести подобное и не потерять себя в бесконечном сражении, в океане горечи и боли. Они лежали на кровати Келли, погрузив себя в темноту, пока за окном продолжал лить дождь. Алан повернул голову, чтобы разглядеть профиль Люка, глаза которого были закрыты. Он очень сильно устал и, вероятно, готов был заснуть прямо здесь. – Ди... Люк, – позвал Алан, дабы проверить спит тот или нет. Ему было непривычно называть его не Дином, к которому уже привык.       Люк открыл глаза и посмотрел на юношу затуманенным взором, затем тихо сказал: – Мне пора возвращаться. – Останься, – попросил Алан. Он просто не мог позволить Берни уйти в таком состоянии, когда всё тело взвывает к отдыху и не способно быстро реагировать на опасность. Келли бы хотел признаться, что волнуется за Люка, но знал, что тот хочет услышать вовсе не эти слова, поэтому произнёс: – Здесь безопасно. Я закрою дверь на замок и открою окно, так что ты сможешь в любой момент встать и уйти, если захочешь. – Хорошо, – немного подумав, отозвался разбойник.       Алан поднялся и выполнил всё, что сказал, после чего вернулся обратно к юноше, который привстал на локтях и стянул с головы шапку. Алан, как зачарованный, глядел на золотые локоны, упавшие на подушку. Сейчас разбойник осознанно позволил Келли увидеть себя таким уязвимым, таким настоящим и разрушенным, – он показал ему Люка Берни. У Алана почти руки чесались от желания обнять его и прижать к себе поближе, чтобы тот ощутил его присутствие, но он подавил в себе эти порывы и намеренно сохранил дистанцию между собой и юношей. Больше всего ему не хотелось, чтобы Люк воспринял его предложение остаться не как жест помощи и беспокойства, а как попытку сблизиться с ним, пренебречь личным пространством. – Люк, я обещаю, что придумаю, как спасти тебя, – прошептал Келли и заснул, чувствуя, как чужие пальцы невесомо касаются его растрёпанных волос.       Он проснулся от шороха, но не поспешил открыть глаза. Место рядом пустовало, но Люк всё ещё находился где-то поблизости. Алан незаметно приоткрыл один глаз и увидел, как Берни стоит в олимпийке посреди комнаты, обласканный утренними лучами, и непрерывно прикасается к шапочке. Разбойник был повёрнут спиной к Алану, который облегчённо вздохнул оттого, что не может видеть пустой взгляд, направленный глубоко в свои переживания. Спустя какое-то время руки Берни наконец опустились и он залез на подоконник, после чего сразу же спрыгнул на улицу, с которой в нос ударял запах дождя, а до ушей долетал шум листвы и пение птиц.       Алан посмотрел на место рядом: на откинутое в сторону одеяло, совсем немного помятую простынь и вмятину на подушке. Он знал, что Люку сейчас нужен Чарли. Теперь он многое знал и понимал. Груз чужих откровений хоть и нелёгок, но Келли сможет его вынести. Он пообещал, что спасёт Люка Берни, и от своих слов не откажется.