Поймать Люка Берни

      С каждым новым унылым часом в суде желание Алана повеситься от скуки усиливалось в геометрической прогрессии. Ко всему прочему, его не покидало навязчивое беспокойство, будто за ним наблюдают – если не сам Ривере, то кто-то из его подчинённых. Мысль теснилась в голове, била и гремела, побуждая крутиться, нервно дергать ногой, кусать губы. Мала вероятность, но все же есть, – что южный преступник каким-то образом узнал об их намерениях упрятать его до конца жизни за решётку. Нужно было отвлечься. Отвлечься. Жаль, что никого не было рядом, кто мог бы скрасить скверное времяпровождение. Мартин хотел поехать с ним, чтобы поддержать, но ему не разрешили в целях безопасности. Да, Алану определённо было бы веселее в его компании.       Мартин… из-за событий, так интенсивно сменяющихся друг другом, Алан не успевал найти время, чтобы просто поговорить с Хейзом. А он ощущал потребность в этом, хотел сказать что-то важное, но нужных слов всё никак не возникало. За последние две недели многое из привычного ощущалось как чужое, и их общение не стало исключением – перевернулось с ног на голову и осталось неразрешённым висеть. Сложно сказать, чего Алану хотелось; легче сказать, с чем он боялся оказаться в конце: Мартин навсегда останется в его памяти как неудачник из школы, а после – как товарищ по несчастью. Но ведь Хейз заслуживал гораздо большего. Да, он был странным, и Алан, наверное, никогда не свыкнется со всеми его причудами, но он постарается! Он примет его таким, какой он есть, – задумчивым, наивным, мечтательным, а порой и вспыльчивым, злым, раздражительным. Он примирится с его верой и глупостями, даже со странным стилем в одежде. Он сделает всё, что потребуется, лишь бы Мартин не ушёл. Вот только Алан не знал, как ему об этом сказать.       Он вернулся домой ближе к одиннадцати, ощутимо уставший и измотанный. Как назло они простояли битый час в пробках, словно потраченного времени в суде оказалось недостаточно, дабы выжить из него все соки. Еле передвигая ноги, Алан решил-таки перед сном проведать Люка и Чарли. Разбойники сидели в своей комнате и, будучи гораздо бодрее Келли, разговаривали, вот только Алану никак не удавалось вникнуть в суть их беседы. Его глаза предательски слипались, а голова ходила ходуном, поэтому он в конце концов не выдержал и поднялся, сбивчиво объясняя, что чертовски хочется спать. Люк пронаблюдал за его неуклюжими движениями и с ухмылкой сказал: – Здесь тоже удобно, и мы не кусаемся. Верно ведь, Чарли?       Алан замер, подумав, что ослышался: Люк сейчас действительно намекал, чтобы он остался? – Я сама любезность, – с сарказмом отозвался Диас.       Алан подумал, что ослышался во второй раз: Чарли что – отшутился? Зная Диаса, – а Алан мог утверждать, что знает, особенно все его неприятные черты, – то, будь он против присутствия Келли в комнате, давно бы уже известил об этом всех и каждого, но вместо этого он лишь уклонился от ответа. Возможно, пребывание в доме, где не кишат грубые и пьяные разбойники, благоприятно сказывалось на его недружелюбном характере. – Ну, раз вы так настаиваете, – деланно смутился Алан, возвращаясь на кровать. – Особенно ты, Диас, тебе-то, королева, я отказать точно не посмею. – Не раскидывался бы так словами, – лишь сухо ответил Чарли. – Если будешь храпеть, я тебя чем-нибудь стукну. – Не раскидывался бы ты так угрозами, а то ведь и в Люка можешь попасть. – Звучит отнюдь не весело, – рассмеялся Берни. – В таком случае, ты, Кудряшка, ляжешь с краю. – Согласен, так значительно веселей, – стрельнул в него глазами Алан. – Ну всё, хватит, я хочу спать, – нервно прервал Чарли.       Люк потрепал Диаса по волосам и перебрался на противоположную постель. Алан тоже задерживаться не стал и пошёл выключать свет. Он намеренно задержался у выключателя, чтобы увидеть Чарли без очков, но тот не торопился их снимать, видимо, зная, как одной любопытной персоне хочется его разглядеть. Келли решил не упорствовать.       Однако, располагаясь на кровати, Алан услышал, как Диас положил очки на тумбочку, и незамедлительно повернул голову на этот шум. Белый свет луны не давал погрузиться миру в непроглядную тьму и очерчивал слабым контуром силуэт Чарли. Келли сумел лишь мельком увидеть его прикрытые глаза, переносицу, на которой не сидели очки, а потом юноша отвернулся к стене. Он как будто чувствовал на себе чужой взгляд. Алан нахмурился: встречаясь с Диасом лишь по делам на территории Улья, он не обращал внимания на его трепетное отношение к собственному образу, но, живя с ним под одной крышей, кроме его озабоченности больше ничего заметить не мог.       Алан повернулся к Люку, который лежал на спине, убрав руки под голову и прикрыв глаза. Его профиль выглядел почти умиротворённым, если не обращать внимание на чуть заметную складку между бровей. Он услышал или же почувствовал, как Келли развернулся, и шёпотом, слегка сонно, произнёс: – Тебе удобно? – Да, – Алан придвинулся чуть ближе, чтобы точно не свалиться с кровати.       Ему сделалось некомфортно, казалось, что они почти вдвоём и можно наконец-то откровенно говорить; вот только Алан пообещал себе не давить, не допытываться, насильно ничего не вынимать. Он растерялся и, не найдя иной темы, спросил: – Не скучаешь по Улью? – По таким местам не скучают. – Ну да, – тупо поддакнул Алан. – Как в суде всё прошло? – Дали ордер. – Слежки не заметил? – Если не считать мою разыгравшуюся фантазию, то всем было всё равно. – Знакомо, – шёпотом протянул Люк.       Алан посмотрел на него. Берни всё также лежал с закрытыми глазами, словно ничего не могло его потревожить, а пальцы невесомо гладили плечо Келли – спокойно, самозабвенно, непрерывисто. – Щекотно, – улыбнулся Алан, аккуратно взяв Люка за кисть. – Где твоя бравая «профессиональная подготовка»? – Это не входит в список моей выдержки. – Выдержки…– Люк тихо рассмеялся. – Что смешного? – колко вопросил Келли. – Думаешь, у меня выдержки нет? – Сдуйся, солнце, сейчас лопнешь. – Откуда знаешь? Ты даже на меня не смотришь. – Я давно за тобой смотрю, сейчас необязательно. – С Чарли у тебя тоже так работает? – не подумав, выпалил Келли.       Люк распахнул глаза и внимательно посмотрел на Алана: – Ты что, ревнуешь?       Келли поблагодарил темноту за то, что она скрывала его покрасневшее от смущение лицо, и со всей возможной небрежностью обронил: – Нет. – Тогда не сравнивай, – Люк пристально изучил черты Келли, после чего прикрыл веки и вновь стал поглаживать плечо Алана: – У тебя были отношения? – Да, – по привычке Алан произнёс это таким тоном, как если бы сказал: «Ну конечно, что за вопрос? Ты меня видел?».       Считав эту интонацию, Люк улыбнулся: – Дурачок я, раз забыл, что ты у нас звёздочка. И кто это был? Только парни? – Нет, и девушки, но они… я встречался с ними только, чтобы позлить Марти. – Засранец, – наигранно возмутился Берни. – А с парнями, получается, дела были посерьёзнее? – Не было ничего серьёзного. Я их тщательно скрывал, поэтому мы быстро расставались. – Разве все не знают, что ты гей? – Нет, только мои родители и лучший друг – Томас. – М-м-м, – промычал Люк, обдумывая услышанное. – Ну, в принципе, это более ожидаемо, нежели твоё публичное признание. – И что значит это твоё «более ожидаемо»? – насупился Алан.       Люк посмотрел на него и тихо рассмеялся: – Я имел в виду, что ты, – господи, Алан, только не воспринимай близко к сердцу мои слова – что ты любимец толпы. Логично предположить, что ты будешь стараться соответствовать их ожиданиям о себе. Я не прав? – Какой я предсказуемый, – кисло отозвался Алан, не найдя ответа получше на такое безукоризненное высказывание о себе. – Больше не хочешь спать? – ласково поинтересовался Люк, ложась так, чтобы быть полностью повёрнутым к Келли. – Или ты и во сне болтать умеешь? – Хочешь, могу и во сне, только нужно, чтобы ты отвечал. – Нет уж, лучше спи.       Алан на одном чутье, без лишних сомнений и раздумий, обнял Люка за талию и притянул к себе, зарываясь носом в светлые пряди. Вор всего на мгновение замер, скорее от непривычки, нежели от протеста, а после – поудобнее разместил голову, расслабил плечи и, кажется, сразу заснул.       А на соседней кровати Чарли Диас и не думал засыпать. В голове всё ещё крутился недавний разговор со Спенсером, что даже голоса за спиной не долетали до ушей. Он прислушивался лишь к своим воспоминаниям, наложившим в его душе сомнения словам Рида: – Чарли, чего ты хочешь добиться смертью дяди? – его голос звучит устало и сурово. Другой бы подумал, что его отчитывают, услышав подобный тон, но Диас знал, что Спенсер всегда так разговаривает.       Они остались наедине друг с другом в комнате для гостей. Чарли изначально понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. – А ты чего – этим разговором? – холодно ответил он. – Чёрт, отговорить тебя хочу. – Не стоит тратить на это своё и моё время. Я уже давно принял решение и разговор с тобой ничего не изменит, так что оставь своё мнение при себе.       Спенсер – необычный человек. Его голос низкий и строгий, он не утруждает себя подбором мягких выражений, но в то же время постоянно за кого-то переживает, словно это его пожизненный приговор – быть обеспокоенным чьей-то судьбой. И что больше всего удивляло – Рид не стесняется таким быть. Диас смутно представлял, как Спенсер выглядит. – Чарли, может, ты не знаешь, но мой брат Янки попал в тюрьму, потому что его подставили, – без привычной резкости в голосе начал Спенсер. – Это был один из Соловьёв под номером двадцать четыре. Его настоящее имя – Тед Хёрхе. Он завидовал Янки, прикрывая свою зависть желанием уберечь банду, но это не так важно; важно то, что он на свободе, а Янки – в тюрьме. Я уже сбился со счёта, сколько раз думал, что бы сейчас со мной было, какую бы жизнь я вёл, если бы брат до сих пор был рядом. Именно это и кормит месть. Я хотел убить Хёрхе. Я почти это сделал. Видеть одну его гадкую рожу для меня было невыносимо; а знание, что он, в отличие от Янки, на свободе – доводило до бешенства. И всё же моя месть была эгоистична – я жалел себя, своё одиночество. Я не думал о том, чем пожертвовал Янки, чтобы мне не пришлось становиться преступником. Никто о таких вещах не думает – легче злиться. Правда в том, что смерть Теда не вернёт мне Янки, как и тебе не вернёт все эти пять лет смерть Ричарда. Ты лишь разрушаешь себя своей ненавистью и в конечном итоге попадёшь в тюрьму, потому что совершил преступление, а всем остальным будет до лампочки, что твой дядя до этого пытался убить тебя. Ричард умрёт в тот момент, когда узнает, что ты жив, также как и Тед умер, потеряв своё место в банде и став изгоем. Чарли, твоя фамилия – Диас. Эта фамилия значит, что ты гордость города. Не омрачай свой авторитет. Стань для всех примером для подражания, а не очередным преступником – их в Эрида Таун достаточно.       Они долго молчали, отчего слова Спенсера сильнее давили, заполняли пустоту комнаты. Чарли глухо, не узнав собственного голоса, спросил: – Зачем ты так стараешься переубедить меня? – Причин помочь тебе больше, чем причин остаться в стороне.       Чарли лежал и думал, и один навязчивый вопрос из раза в раз повторялся в голове: «Кто сильнее: я или моя ненависть?»       До возвращения домой остался месяц. День 13       Когда Чарли проснулся, то сразу поспешил отвернуться к стене: Алан где-то рядом. Диас стал прислушиваться к шуму за спиной. Тихо. Лишь щебет птиц, да порыв ветра, несущий с собой шорох листьев. Но вот кто-то перевернулся, скрипнула кровать, после чего Алан что-то неразборчиво промычал во сне. Диас почувствовал облегчение: Алан спит.       Он тоже попробовал снова уснуть, но ничего не вышло. Голос Спенсера не отпускал, звучал в голове громче собственного. Чарли поневоле вернулся в ночь своего похищения, к той обиде и злобе, что испытал, проснувшись в логове Вольто. Какой длинный путь он прошёл. Чарли хотел справедливости, но, кажется, только к себе. Он так погрузился в это открытие, что не заметил, как Алан проснулся и выскользнул за дверь. Из паутины мыслей его смог вытащить только вопрос Люка: – Не спишь? – Нет. – Алан уже ушёл. – Я даже не услышал. – Расслабился, дружок, – хрипло рассмеялся Берни. – Я ещё посплю. – Он на меня смотрел? – Нет, не переживай.       У Чарли затекли конечности, и он решил, что пора вставать.       Джон Келли уехал на работу, а потому на кухне сидели только Алан и Мария, которые обсуждали наказание Алана из-за проигрыша в каком-то конкурсе. Чарли чувствовал, что находится в прострации – он смутно слышал, плохо понимал, медленно реагировал. Расслабился из-за комфорта. Позволил проникнуть внутрь тому, от чего воздерживался много лет. Краем уха он зацепился, как Мария прозрачно намекнула, что осведомлена о том, где ночевал Алан, и вложила в свой намёк явный подтекст неодобрения такому поведению. Алан только укоризненно заметил: – Могла бы и не заходить в мою комнату, она всё-таки моя. – Мне, видимо, уже никуда скоро заходить нельзя будет, – в тон ему ответила миссис Келли.       Проснувшись, Люк поставил Чарли и Алана в известность, что хочет съездить в Улей и навестить Клыка. Келли вызвался составить ему компанию, а Чарли, во избежание неприятностей, остался дома, в безопасности. К часам наедине с самим собой он уже привык – ему нередко приходилось проводить подобным образом время в церкви, пока Люк веселился в неприятных для Диаса местах.       Чарли вернулся в гостиную и аккуратно заговорил с Марией о её работе. Пока Чарли был далеко от дома, он всё равно наблюдал за компанией отца, узнавал, что с ней сделал Ричард, и, по правде говоря, дядя вёл дела с обещанным прессе трудолюбием. Фирма Диасов до сих пор являлась лидером и поддерживала свой авторитет на рынке, но вот любовь Генри к антиквариату и произведениям культурного достояния была забыта новым начальником. Та картина, о которой упоминала миссис Келли за ужином позавчера, принадлежала Генри Диасу, а не какому-нибудь мистеру Нельсону, что выставил полотно на аукцион. Чарли было обидно, что никто не присматривает за настоящим богатством его отца и даёт Ричарду спокойно его продавать, дабы продолжать пополнять свой и так донельзя набитый кошелёк. Потому он решил разузнать от Марии больше подробностей и взамен на предоставленную информацию рассказал о том, что так будоражило её воображение последние дни: как он учился развивать слух и обоняние. Чарли даже показал, как учится писать, – пока криво, неразборчиво, но учится. Он знал, что никто не воспримет его всерьёз, если он даже не сможет поставить свою подпись в нужном месте.       Раздался звонок в дверь, а вместе с ним и неугомонный лай Шерлока. Чарли нахмурился: для возвращения Алана и Люка слишком рано. Мария тем временем уже подскочила со своего места и поспешила открыть дверь неожиданному гостю, которым оказался Мартин. Хейз смутился отсутствию Алана и постарался негрубо отругать при миссис Келли её сына, что свалил в неизвестном направлении, даже не предупредив его, хотя знал, что он придёт. – Ты всё равно проходи, Марти, – примирительно сказала Мария, одновременно отгоняя собаку, которая ещё не завершила своего приветствия. – Вот Чарли Диас ещё дома остался. Можете посидеть здесь в гостиной – тут удобно, – а я к себе уйду, так что ничего слышать не буду, если вы из-за этого переживаете. – Спасибо, миссис Келли, но мы лучше поднимемся наверх, – ответил Чарли, вставая. – Если нужно будет что-нибудь – зовите.       Пока они поднимались по лестнице, Мартин поинтересовался: – Не знаешь, куда Алан и Люк смотались? – В Улей – к Клыку. – А, о, и Алан решил не говорить об этом матери? – Полагаю это из-за того, что она не в восторге от их… кхм, ты меня понял. – А ты как к этому относишься? – с подозрением спросил Мартин.       Зайдя в комнату, Чарли сел в кресло у окна и с прохладой в голосе отозвался, надеясь таким образом отбить желание продолжать бесполезный разговор: – Мы что, школьницы, чтобы сплетничать? – Мы не сплетничаем, просто обсуждаем. – Одно и то же. – Перестань вредничать, – насупился Хейз. – Ты можешь поделиться со мной, если тебя это волнует. Нет ничего ужасного в том, чтобы говорить с людьми о своих переживаниях, – он замолчал всего ненадолго, обдумывая надобность того, что вертелось на языке, но всё же сказал: – Это не делает тебя слабым в глазах других.       Чарли не знал, что раздражает больше: сама проникновенность Мартина или то, что он способен влиять на него. Закрыть бы разговор, но что-то просилось наружу, что-то подтолкнуло его резко сказать: – Если хочешь знать, что я думаю, то слушай, только потом не возмущайся, что я такой злой. Нет, мне не нравится то, что происходит между Аланом и Люком, и я считаю, что Келли Люку не подходит. Алан – ребёнок, который любит получать новые впечатления и внимание к себе. Он только недавно понял, что разбойники не исчадия ада, а потому ему сейчас просто-напросто интересно пообщаться с одним из них, который, ко всему прочему, проявляет к нему тот же интерес. – Чарли, ты.. – Нет, не перебивай меня, ты же сам хотел от меня откровений, вот и получай. У Люка психическое расстройство, которое не пройдёт тогда, когда Алану этого захочется; Люк восемь лет был разбойником и не изменится в считанные секунды; плюс ко всему, у него зависимость от алкоголя, так что можно даже не рассчитывать на мирные посиделки дома в обнимку. Сейчас Алану всё это кажется мелочами, которые он в силах изменить, если очень сильно захочет или же попросит, но я могу с уверенностью сказать, что пройдёт немного времени и ему это надоест. – Чарли, ты просто ревнуешь. – Это не ревность! – Нет, ревность, – Мартин осторожно взял руку Диаса и положил его ладонь поверх своего лица. – Чарли, симбиозные отношения – паразитные. Нельзя всю жизнь быть только бок о бок друг с другом. – У нас всё до этого было в порядке, – Чарли не смог сдержать тоски в голосе и убрал свою руку от лица Мартина.       Его другое волновало, он за другим поднялся наверх, подальше от ушей Марии, почему же тогда разговор коснулся больного? Потому что это Мартин. Потому что он, хоть и способен видеть, но смотрит по-другому, копает глубже, глядит внутрь. – Ты думал когда-нибудь о том, чтобы стать разбойником? – спросил Диас. – Предательски часто, – ответил Хейз. Он смолк, и Чарли услышал быстрые движения его пальцев, мнущие рукав кофты: – Соблазн всегда чертовски велик, но я не имею права ему поддаться. Я… у меня есть мечта. – Какая? – Стать гордостью для своих родителей.       Гордостью родителей… – Ты рассказывал мне, что поднял руку на отца из-за обиды на него, – вспомнил Чарли. – Да, но это было время, когда я был уверен, что ненависть – моё самое сильное оружие. Эти времена я оставил позади, как и свои обиды, потому что есть в мире что-то гораздо важнее этого. Что-то, что может сделать тебя человеком, которым ты бы сам смог гордиться. Ненавидеть всегда проще, а вот научиться любить – значительно трудней. Я мог бы стать разбойником, но я не уверен, что это то, чего я хочу, – это то, что мне легче сделать. А стать хорошим человеком – путь долгий, тяжёлый. Наверное, есть что-то в том, чтобы поступать не так, как все от тебя ждут.       Чарли задумался: «Мартин сильнее своей ненависти. Спенсер сильнее своей ненависти. А я…» – Слушай, я хотел спросить, – неуверенно начал Мартин. – Спрашивай. – Почему ты просишь людей целовать тебе руку?       Вопрос хоть и не был задан прямо об убийстве дяди, но близко с ним граничил и мог легко в него перелиться. Этого ли хотел Мартин или же он снова взялся копать? – Мои руки заменяют мне глаза. Я не могу увидеть страх людей, но могу его почувствовать. Они целуют мне руку, потому что признают мою силу и больше никогда не посмеют перейти мне дорогу. – Не вижу ничего хорошего в том, чтобы чувствовать каждого, кому причиняешь боль. – Есть вещи, которые необходимы, и не всегда эти вещи подразумевают под собой что-то хорошее, но без них нельзя.       Чарли вспомнил первый поцелуй, запечатлённый на его руке. Ему тогда было семнадцать, это случилось после отравления Щётки и предупреждения для Нарцисс. Тот человек даже не был из Вольто. Обычный пьяница, который встретился лицом к лицу с Джентльменом, что был тогда не настолько известен в Улье и ещё не получил свою репутацию ядовитой змеи. Он толкнул Чарли в грудь, громко смеясь и постоянно икая. Диас до сих пор помнит, что тот вечно икал, а потому его вопросы и грубость постоянно прерывались, – это раздражало. Чарли перехватил его руку и попросил Люка обездвижить разбойника, чтобы он смог проучить его. Люк сделал то, что велели. Он никогда не спорил, никогда не отговаривал, давая Чарли возможность самому решать, где граница справедливости и жестокости. Он всегда позволял ему познавать свою силу через страх других.       Диас без колебаний залил отраву в рот пьяницы и сделал шаг назад, прислушиваясь к изменившемуся дыханию, к нарастающим стонам. Он знал, что испытывал разбойник. И речь даже не о малоприятных судорогах, а о обездвиживающих мыслях. «Я сейчас умру» – вот о чём думал неизвестный Диасу человек. Эта мысль повторялась из раза в раз в голове, побуждая отчаянно цепляться за жизнь и молить о помощи. Чарли никогда не опаздывал – успевал влить противоядие вовремя. Как бы его не злили разбойники, а убивать их он не собирался. Его ненависть предназначалась другому человеку.       Тогда им впервые завладел интерес: как выглядит лицо, прошедшее через кошмар скорой смерти и получившее спасение. Он присел на корточки рядом с пьяницей и протянул к нему свою руку со словами «целуй, благодари за то, что не позволил тебе умереть». Его кожи коснулись дрожащие губы, бестолково шепчущие «спасибо, спасибо, спасибо», а затем – холодные слёзы. Чарли невольно вздрогнул. Он тоже тогда плакал, когда был уверен, что умрёт. С тех событий прошло полтора года, он стал сильнее и опаснее и теперь сам способен заставить других себя бояться. От капризного, избалованного ребёнка больше ничего не осталось. – Запомни этот страх, – посоветовал Чарли, убирая руку. – Он спасёт тебя от дальнейших ошибок.       Нет, Чарли Диас больше не ошибётся.

***

      Что-то тёплое, немного приятное, но в большинстве своём отталкивающее почувствовал Алан, вернувшись в логово Вольто. Внутри церкви ничего не изменилось: всё тот же приглушённый свет, ропот, запах алкоголя и слоняющиеся по углам разбойники. Пока они пробирались через знакомый лабиринт кроватей, с разных сторон доносилось: – О, Динь-Динь! Надо же, и где пропадал? – Чёрт, Динь-Динь вернулся, а я уже понадеялся, что кровать освободилась. – Динь-Динь здесь, а где же Джентльмен? Слышь, Динь, где свою половинку потерял?       Люк некоторых оставлял без внимания, на других смотрел, но ничего им не отвечал, а кому-то с хитрой улыбкой говорил: – Всё тебе расскажи, да покажи; а если замечу, что кто-то спал на нашей кровати, то моё лицо ещё долго придётся лицезреть здесь и в довольно-таки нерадужной перспективе. – Какая жалость, что ты не навсегда свалил, – решил поразить общественность многообразием своих выражений Техас, который лежал на кровати, подперев щёку рукой. – Какая жалость, что ты до сих пор не свалил, а, впрочем, я не сильно удивлён, – парировал Берни.       Но Техас, вместо того, чтобы по традиции выкрикнуть «закрой рот, ничтожество», перевёл всё своё внимание на Алана и с неприкрытой угрозой проговорил: – Кажется, я сказал тебе здесь больше не появляться. – Да, припоминаю, было такое, – почесал голову Келли. – Только знаешь, у меня очень дерьмовый характер – я всегда поступаю по-своему. – Я почти сочувствую, что у тебя такие беды с башкой, должно быть, на этом основании ты и спелся с Динь-Динь.       У Алана кровь в жилах закипела, и он дёрнулся вперёд. Наконец-то появился веский повод прописать по физиономии, что так долго выводила одним своим видом. Он уже в красках представил, как этот выскочка у него считать перед глазами грёбанных соловьёв будет, но тут сбоку раздался серьёзный голос Люка: – Не валяй дурака.       Алан посмотрел на вора, поза которого выражала почти мировое спокойствие, а руки были убраны по привычке в карманы. Весь его вид так и говорил: мне всё равно. – Пойдём.       В его спину долетело предупреждение Техаса: – Клык сегодня же узнает о Занозе. – Даже раньше, чем ты думаешь, – не оборачиваясь, заверил его Люк.       Злость продолжала бурлить в Алане даже при знакомстве с Клыком, и всё то время, что он помогал Люку собирать вещи Чарли; и даже по дороге домой он сидел, насупившись, как будто обидели именно его и обидели самым унизительный и подлым образом. Когда Алан поздоровался с матерью, он всё ещё чувствовал злобу, и каждая ступень на лестнице сопровождалась его громким, злым топотом. Дверь он открыл резко, ведомый всё той же эмоцией, и злобным взглядом наткнулся на Мартина. – Дай угадаю: забыл мой номер телефона? – укоризненно спросил Хейз.       Злость испарилась, сменившись отголосками совести. Пока Алан принялся скомкано объяснять Мартину ситуацию и даже извиняться за свою несерьёзность, Люк зашёл с торжественным заявлением, что вся одежда Диаса доставлена в надлежащем виде, и люди в комнате стали свидетелями редкой улыбки на лице слепого разбойника. Он с благодарностью принял пакеты и спросил у Берни: «Взял?», – на что тот коротко ответил: «Ага». Алан понял, что речь идёт о таблетках, но сделал вид, будто не обратил внимание на шифровку.       Они могли бы, воспользовавшись случаем, обсудить грядущий день, могли бы обменяться честностью, искренним волнением, но никому не хотелось себя заранее мучить. Единственное, чем они могли себе помочь – это забыться. Люк заманчиво помахал бутылкой виски, которую успел стащить из логова, а Алан сбегал на кухню за стаканами.       Чарли отказался от алкоголя, Мартин долго заверял, что не пьёт высокоградусное, но Алан всё равно продолжал ему подливать, отчего Хейз быстро захмелел. Надоев сидеть без дела, они навеселе решили сыграть в Alias*. Мартин выбрал себе в команду Чарли, а Алан объединился с Люком.       Диас, как самый трезвый в компании, вёл игру сосредоточенно и благодаря врождённой сообразительности быстро угадывал слова, но из-за приобретённой молчаливости довольно плохо объяснял их Мартину. Хейз так и вовсе еле разбирался в происходящем, постоянно переспрашивал, уточнял незамысловатые правила, а, когда подходила его очередь объяснять, то зачастую забывал слово. Один из таких раз он долго и нудно объяснял, что такое «арифметика», когда в карточке было написано «антисептик». После этого он ушёл в ванную трезветь и заявил, что больше никогда пить не будет.       Люк больше дурачился, а потому специально говорил медленнее, чем обычно, или же намеренно притворялся, что не понимает Келли, потешаясь над его попытками объяснить иначе. Однако, заметив, как близко к сердцу Алан воспринял игру, стал относиться чуть серьёзнее и догадывался гораздо быстрее.       Келли же и Хейз выкрикивали слова с такой яростью, словно от этого зависел весь итог схватки, и торопили своих союзников так интенсивно, будто тех настигнет самое большое несчастье, если они сейчас же не перестанут тормозить. В один момент лицо Келли приобрело действительно страшное выражение, что Люк приготовился к какой-нибудь пакости от него.       Джон и Мария, которые сидели на кухне как на иголках, и еле сдерживали себя, чтобы не подняться наверх и не убедиться, что там всё в порядке. Они были лучше кого бы то ни было осведомлены, чем обычно оборачиваются соревнования у их сына и Мартина. Но вот раздался смех, и старики облегчённо вздохнули, признав, что что-то безвозвратно изменилось.       Мартин и Алан, шатаясь, возникли у подножия лестницы, и Алан объяснил: – Я Марти до остановки провожу. – Аккуратнее, – попросила Мария.       Алан отвесил шуточный реверанс и, потащив за собой Мартина, скрылся за входной дверью. Как только они оказались вне поле зрения родителей, Алан в чувствах возмутился: – Просто поверить не могу! Чарли из себя слова еле-еле вытягивал, как вы вообще могли победить! И ты – тоже кадр.       Они двинулись по ночному городу с его неяркими фонарями и пробирающим ветром, с притихшей средой, с рассыпанными на небе звёздами и сверчками в траве. – Это называется слаженная работа, – меланхолично ответил Мартин, разглядывающий аккуратные дома вдоль дороги. На каких-то верандах сидели люди, дружелюбно махавшие Алану, где-то горел свет, и за шторами виднелись силуэты, ведущие беседу перед сном, а где-то уже наступил отбой, и весь участок был поглощён чарами ночи. – Слаженная работа! – передразнил Келли, – Бросаю тебе реванш. – Принимаю твой вызов, – не колеблясь, согласился Хейз. – Только поменяемся партнёрами, и я буду в команде с Люком, чтобы показать тебе, в чём заключается настоящий успех. – Жду не дождусь, – они пожали руки и чуть усмехнулись от своего неисчерпаемого духа соперничества, огонь которого никогда в них не погаснет. Алан закурил сигарету и решил сменить тему: – Как там дела у Спенсера? – Пока на испытательном сроке. Я уверен, у него всё будет хорошо. – Что-что, а добиваться своего он умеет, – подхватил Алан.       Хейз ответил улыбкой с робким кивком, вспомнив, как Рид заставил Келли поехать в район разбойников, и чуть сжался от порыва ветра. – Не хочешь немного посидеть на площадке? – предложил Келли. Он ведь так и ничего не успел сказать из запланированного. – Или ты торопишься? – Нет-нет, пойдём, мне бы ещё протрезветь. – Девятнадцать лет, а не умеешь пить, – стал подстрекать Алан. – Никогда не питал любви к алкоголю.       Они перешли дорогу, чтобы зайти на старую детскую площадку, повидавшую за последние дни столько новых для неё лиц. Качели заскрипели под ними, и Келли, опустив глаза, неловко сказал: – Мы могли бы все сходить куда-нибудь послезавтра, отметить конец этой ужасной истории. – Я с завтрашнего дня выхожу на работу – буду помогать маме в столовой, пока палец не заживёт. Не знаю, когда смогу выкроить для себя выходной. – Дождался бы, пока окончательно подлечишься. – Я и так долго ничего не делал, а деньги нужны, – он посмотрел на свой гипс, о чём-то задумавшись, и вымолвил: – Всё возвращается на круги своя.       Алан только передёрнул плечами, не зная, что ответить. Мартину тоже стало неловко от недосказанности, которая чувствовалась так же сильно, как и запах минувшего дождя. – Мне бы не хотелось, чтобы всё вернулось, – наконец-то нарушил тишину Алан. – Есть нечто, что хотелось бы удержать. – Что?       Алан чувствовал себя глупо от того, с каким трудом ему даётся искренность. Внутри было столько всего, но только обрывки фраз, которые ничего собой дельного не представляли. Не умеет он красиво выражаться, им всегда двигали эмоции, что говорили вместо него. Быть может, и сейчас привычная порывистость не будет лишней. Он поглядел вдаль и, не задумываясь над гордостью и достоинством, сказал: – Я всегда был трусом, Марти. Моя репутация, мой статус, моя самооценка – всегда были важнее человечности во мне. Я следовал за толпой, которая меня любила, старался всем угодить, и в этом круговороте популярности не заметил, как превратился в «ничто». Меня страшила мысль рассказать кому-то о своей ориентации, потому что не знал, останусь ли я любимцем после такого признания. Когда от мальчика, отца которого посадили за воровство, отвернулась вся в школа, я поступил так же, как и все, хотя понимал, что не испытываю ненависти к нему. Как бы страшно или противно мне не было, какое бы внутри я не питал чувство справедливости, – я всё равно молчу, потому что хочу сохранить свою, так называемую, корону, а на самом деле молчу, потому что трус, – он горько усмехнулся, сделав короткую затяжку. – Даже не верится, что мне пришлось столкнуться со смертью, чтобы осознать все свои ошибки, переосмыслить принципы, в которых я всю жизнь был так уверен. Последнюю неделю мне было страшно, потому что я всё больше убеждался в том, что неправ. Меня пугало, что весь мой привычный мир рушится, но… это, конечно, так глупо. Мои разрушенные идеалы не идут ни в какое сравнение с тем, с чем пришлось расстаться вам со Спенсером или Чарли, или Люку. Господи, да это даже не разрушение, я просто повзрослел! – Алан практически это выкрикнул. – Я вырос! Не мог сделать это за девятнадцать лет, но сделал за две недели. Я вырос и сейчас впервые чувствую, что поступаю правильно не только по отношению к себе, но и к другим. Наверное, недели две назад я бы рассмеялся, если бы мне сказали, что в будущем я захочу спасти преступника, хотя, нет… я неправильно сказал. Я захочу спасти от беды человека. В начале всего стоит человек. Это то, к чему я пришёл. И, если отнять должность отца, то пусть останется от меня это признание. Я понял, что настоящий герой – это тот, кто на стороне человечности, а не общественного положения; тот, кто сильнее своих недостатков, тот, кто способен верить в людей, – и этому меня научил ты, Мартин Хейз.       Мартин слушал его, затаив дыхание. Не в силах что-либо произнести он только смотрел на своего давнего школьного соперника и слабо улыбался. Но вот, голос к нему вернулся, сердце успокоилось, и он тихо ответил: – Ты тоже стал для меня открытием, Алан.