Уничтожающий

Но всё, конечно, не могло складываться гладко. Может быть, проблема была в том, что Гон расслабился рядом с Хисокой, хотя это было последнее, что стоило делать. А может что-то подобное с самого начала должно было случиться. В любом случае, когда Хисока пришёл к нему жаркой, душной летней ночью через пару месяцев после начала их нэн-тренировок, Гон сразу понял, что что-то было не так. После того раза, когда Хисока показывал ему гостевую спальню, превратившуюся для Гона в подобие личного, безопасного пространства, фокусник больше в комнате Гона не появлялся. Ни разу. Они всегда встречались на нейтральной территории – на кухне, в тренировочном зале или бассейне, в просторной комнате, откуда через панорамные окна открывался вид на город. Может, Хисока таким образом показывал уважение к личному пространству Гона, может это было что-то ещё. Суть была в том, что в спальню Гона Хисока не приходил никогда. До этого момента. Гон проснулся сразу же, только услышав звук открываемой двери. А затем в нос ему ударил резкий запах крови. Он повернулся, шаря взглядом по темноте вокруг, всё ещё не до конца придя в себя после сна. Буквально через секунду он увидел в дверном проёме Хисоку, и сердце его пропустило удар. Одна из рук фокусника была перемазана кровью, красные, казавшиеся чёрными в темноте брызги были на его лице, на одежде, макияж смазался, а выражение лица… Чем ближе он подходил, тем сильнее Гону оно не нравилось. – Что происходит? – спросил Гон хриплым со сна голосом, а затем потянулся к лампе, что стояла на прикроватном столике – он всё ещё плохо видел в темноте. Гону казалось, что свет привнесёт какое-то подобие нормальности, поможет ему разобраться с ситуацией. Поможет Хисоке прийти в себя. Вот только липкая, перепачканная чужой, Гон точно знал, кровью рука его остановила. Хисока мог двигаться молниеносно, когда хотел, – тогда Гон совершенно не успевал реагировать. Вот и сейчас Гон едва успел вздрогнуть, как оказался перевёрнут на живот сильным, неумолимым движением. Одеяло с него сдёрнули, и когда Хисока влез на постель за ним – только тогда Гон смог начать говорить. Потому что молчать сейчас было нельзя. – Прекрати, Хисока, хватит, – сказал он, пытаясь выдернуть руку из крепкой, слишком крепкой хватки, чувствуя остающийся на коже влажный кровавый след. Его передёрнуло от отвращения, но он не стал ничего спрашивать насчёт крови – разговоры об этом лишь сильнее усугубили бы то, что происходило – что бы ни происходило. – Если б ты только мог видеть себя сейчас, – произнёс Хисока, и от тона его голоса по телу Гона прошлась дрожь. Какое-то бархатное, нежное почти чувство угадывалось в его голосе. Гон уже успел понять за всё то время, что они провели вместе, что с такой невыразимой нежностью Хисока относился только к одной вещи – к смерти. К процессу отнятия чужой жизни в тот момент, когда схватка была завершена и жертва полностью находилась в его власти. Опасность, сейчас ему грозила очень большая опасность – это Гон понял не разумом, а каким-то другим, глубоким ощущением, чётко уловил это в голосе Хисоки. Фокусник совершенно себя не контролировал – наверняка что-то случилось, вот только мысль эта исчезла из головы Гона, потому что Хисока задрал ему майку и легко прошёлся кончиками ногтей прямо по его метке. Гон застыл, и да, все мысли тут же улетучились из его головы, оставив лишь неясное ощущение ужаса, медленно расползавшееся по телу. – Такая хрупкая вещь, – протянул Хисока, будто размышляя вслух, – эта метка. Просто маленький рисунок на коже. И всё же обладает такой силой. Гон не знал, что Хисока имел в виду, не знал точно, что он собирался делать, но когда чужие ногти сильнее впились в кожу, понял, что ему срочно нужно было что-то сказать – потому что что-то с Хисокой было сильно не так. А может, сейчас он показывал настоящую свою сущность, которую старался держать под контролем в присутствии Гона – иначе давно бы уже убил его. Убить его – вот, что Хисока собирался сделать, осознал Гон с невероятной чёткостью, а затем начал сбивчиво говорить: – Послушай, Хисока, ты не… – Ах, Гон, – прервал его Хисока тихим, спокойным и оттого ещё более пугающим тоном. Затем он наклонился ближе, утыкаясь носом Гону в затылок, и это простое действие почему-то было страшнее всего, что он когда-либо делал до этого. – Милый мой Гон, почему же именно в твоих руках есть эта сила, эта невероятная способность контролировать меня? Гон всё ещё совершенно не понимал, о чём Хисока вёл речь, но создавалось ощущение, что он был сейчас искренен. Вот только как это могло помочь Гону сейчас, когда он был – он чувствовал это – буквально в шаге от того, чтобы его внутренности вывалились из его собственного аккуратно вспоротого живота. Но Хисока ничего пока что не делал, – только его ногти всё ещё больно впивались в кожу вокруг его метки, будто бы он собирался… Но он бы не стал, правда? Он сам говорил о том, что они связаны, он ведь не стал бы… – Я, знаешь ли, не особенно люблю, когда меня контролируют, и я очень хотел бы убить тебя. Или, может, содрать эту метку, вырвать её с твоего тела. Как думаешь, тогда я освобожусь? – спросил у него Хисока с проскользнувшим в голосе холодным, расчётливым любопытством, и Гон зажмурился, пытаясь придумать что-нибудь, хоть что-то, что фокуснику можно было бы сказать, чтобы тот не убивал его, не сдирал кожу, не делал больно. Гон знал, что его слова – если они будут правильными – могут помочь, могут развернуть ситуацию, но мысли продолжали пугливо разбегаться, твердя на повторе лишь одно: нужно выбираться отсюда, мне нужно выбираться отсюда. – Моя метка на тебе, – продолжал тем временем Хисока задумчиво, а затем потёрся носом о затылок Гона почти ласковым движением, – означает ли она, что тебя стоит оставить в живых? Или же лучше будет убить тебя, пока всё не зашло слишком далеко? Я не привык зависеть от других, дорогой мой. Я по сути своей эгоист, ты знаешь. Ты – большая ответственность. Моя персональная слабость. Ну и что же мне с тобой делать, милый? Хотя Хисока говорил спокойным, собранным голосом и не делал ни единого движения, чтобы причинить ему боль, Гон с абсолютной чёткостью понимал, что с каждым его спокойным словом становился ближе к собственной смерти. Это было страшно, очень страшно, но одновременно с этим Гон вдруг ощутил внутри себя всепоглощающую волю к жизни. Да, он не хотел умирать – не сейчас, не от рук Хисоки в тёмной спальне, слабым, бессильным – нет. Он не был согласен на это, Хисока не мог убить его сейчас, ещё было не время. Гон хотел жить – по крайней мере в эти моменты близости к смерти он прочувствовал это ощущение сполна. – Я не хочу умирать, – вырвалось у него, и Хисока вдруг мягко засмеялся. Ногти исчезли, вместо этого он начал поглаживать метку кончиками пальцев. Каким-то неясным чувством Гон ощутил, что дал правильный ответ, и напряжённая атмосфера вмиг исчезла – хотя, наверное, это аура Хисоки перестала давить на него своим неподъёмным весом. Гон судорожно выдохнул, осознавая, что только что избежал смерти, и постарался выровнять дыхание, успокоиться, прийти в себя. Хисока пришёл в себя. Хисока не собирался больше его убивать. Всё хорошо, теперь всё будет хорошо, твердил Гон самому себе, и это помогало, ужас медленно отпускал, сменяясь облегчением и какой-то даже благодарностью. Ему позволено было пожить ещё. Хисока не собирался отнимать у него жизнь прямо сейчас. – Конечно, ты не хочешь умирать, – согласился Хисока. Следы той безумной восторженности, с которой он говорил об убийстве Гона, полностью исчезли из его голоса. – Ты ведь только начал жить. Больше не чувствуешь себя безразличным к вопросу собственной судьбы? Это хорошо, значит наше совместное времяпрепровождение пошло тебе на пользу. – Хисока, – начал Гон, когда фокусник скользнул рукой ниже, оглаживая его прижатый к покрывалу обнажённый живот. Гон тут же инстинктивно напряг мышцы, хотя знал, что фокусник не собирался больше причинять ему боль. – Ты стал сильнее, – довольно сказал Хисока, легко поглаживая, а затем вжимая руку так, что Гону пришлось сильнее напрячь мышцы. – Тренировки приносят свои плоды, ты так не считаешь? – Отпусти меня уже, – ответил Гон, пытаясь не дать недавнему страху взять верх. Испачканная в чужой крови рука фокусника всё ещё сжимала левую руку Гона так, что та частично потеряла чувствительность. Но она не была сломана, и это был хороший знак. Хисока не собирался больше его убивать, теперь он больше контролировал себя, но это не значило, что его намерения были безопасны, не так ли? – Отпустить? Хм-м, – с показной задумчивостью протянул Хисока, а затем вдруг повёл собственную руку ниже. Гон дёрнулся вверх, пытаясь уйти от прикосновения, но это только облегчило Хисоке доступ, и он вжал руку прямо Гону в промежность. Гон издал какой-то сдавленный, высокий звук и дёрнулся. Двинуться у него не получилось бы, Хисока всё ещё прижимался к нему сверху, сжимая одну его руку своей. – Видишь ли, я не очень хочу отпускать тебя сейчас, – прошептал фокусник ему на ухо, а затем аккуратно помассировал мягкий сейчас член Гона. Гон с трудом сглотнул, слова потерялись, мысли тоже, он всем существом будто сосредоточился на этом прикосновении, слишком интимном, слишком… слишком. – Я ведь вёл себя хорошо, – продолжал фокусник, будто уговаривая его, – я тебя не трогал, я даже не убил тебя сейчас, не вскрыл тебе живот, хотя мне очень, очень хотелось. Разве это не заслуживает награды? Как ты считаешь, Гон? Гон издал тихий вздох, почти перешедший в стон. Прикосновения фокусника были твёрдыми, уверенными и очень приятными, и член его начал твердеть в ответ на них. Это было так стыдно, но после недавнего ужаса было так хорошо ощущать эту мягкость – Хисока больше не сжимал его в тисках, собираясь разделаться с ним. Теперь он сжимал его, чтобы доставить удовольствие, и разница ощущалась так ярко, резко – потому что ещё несколько мгновений назад Гон боялся за свою жизнь. Кажется, подобного всплеска адреналина, перетекающего в удовольствие, он никогда ещё не ощущал. – Какой же ты замечательный, – простонал Хисока, вжимаясь в него так, что Гон почти утратил возможность дышать. – Такой нежный, открытый для меня, ах, как же мне хочется, ты не представляешь, – мурлыкал Хисока ему на ухо, продолжая двигать рукой, и член Гона твердел, наливался кровью от его умелых прикосновений. Было стыдно, и страшно, и одновременно приятно. – Хисока, – выдавил Гон с трудом. Хотелось застонать, но если б он это сделал, то, наверное, провалился бы сквозь землю со стыда. – М-м? – Фокусник наклонил своё лицо к лицу Гона, почти касаясь губами его щеки. – Это с-слишком… – начал Гон, а затем резко вдохнул, мысль прервалась – Хисока трогал его так хорошо. У Гона не оставалось другого выхода, кроме как подчиниться его умелым рукам. – Слишком? Поверь мне, это самое невинное, что я вообще могу с тобой сделать. Или ты имел в виду, что это слишком хорошо? – усмехнулся Хисока, не прекращая двигать рукой. Гон издал тихий, сдавленный стон, поворачивая голову в надежде, что собственная подушка его заглушит. Но Хисока, отпустив его руку, вплёл свою собственную Гону в волосы, заставил развернуться обратно. Затем он дёрнул Гона за волосы, и это было так неожиданно приятно, что Гон застонал снова, и в этот раз его стон уже ничего не заглушало. – Ты молодец, вот так, не сдерживайся, не закрывайся, я хочу, чтобы ты стонал для меня, раскрывался только для меня. Ты принадлежишь мне, Гон, – приговаривал Хисока, всё сильнее двигая рукой. Каким-то образом его слова ещё больше разжигали стыдное, приятное пламя возбуждения, сидевшее у Гона где-то внизу живота. Сейчас, когда Хисока шептал ему на ухо такие откровенно непристойные вещи, когда его рука сжимала член Гона, когда Хисока так замечательно дрочил ему – почему-то сейчас перспектива принадлежать Хисоке выглядела как никогда привлекательной. – Да, вот так, ты ведь хочешь кончить, я знаю, что хочешь, – прошептал Хисока, а затем застонал и потёрся о задницу Гона своим собственным членом. Гон был рад, что между ними были слои ткани, потому что иначе это было бы слишком. Он продолжал тихо стонать, сдавшись, и слегка двигать бёдрами, пытаясь податься навстречу прикосновению. Это было так приятно, так хорошо, весь недавно возникший адреналин, до того курсировавший по телу, будто растворился, перешёл в возбуждение, делая его острее, сильнее, настойчивей. Теперь Гону хотелось сдаться Хисоке – и именно это он и делал. И всё же когда рука Хисоки неожиданно, без предупреждения, без разрешения скользнула за резинку его трусов, чтобы обвить его твёрдый, истекающий смазкой член, Гон дёрнулся, давясь собственным стоном. – Подожди, не… – Всё хорошо, мой маленький, не бойся, – проворковал Хисока ему на ухо, а затем ещё твёрже сжал его член и двинул рукой. Гон издал ещё один стон – прикосновение кожа к коже ощущалось так приятно, что на секунду все его тревожные мысли исчезли. – Вот и всё, так мне будет намного легче, да и тебе приятнее, правда? – Я н-не… – пробормотал Гон бессвязно, не зная, что хочет сказать, а затем попытался податься назад, но этим только сильнее вжался в эрекцию Хисоки, не в силах сдвинуть его с места. – Ну не надо, давай же, отпусти, доверься мне, – снова заговорил фокусник тихим, неожиданно мягким тоном. – Я не причиню тебе вреда, обещаю, мой милый, такой горячий, да, расслабься, я не буду делать тебе больно, ты слишком хорош, моё сокровище, такой сладкий… И почему-то его слова смогли успокоить Гона, он немного расслабился, позволяя Хисоке трогать себя. Он был так уязвим в этот момент, и одновременно с этим он был уже так близко… Хисока слегка поднял ему бёдра второй своей рукой, направляя, освобождая больше места, а затем вновь задвигал рукой – твёрдо, уверенно, неотвратимо ведя Гона к грани. Тот застонал один раз, другой, не в силах себя сдержать, чувствуя постепенно разливающуюся по телу горячую пульсацию, обычно предшествующую оргазму. – Кончи для меня, Гон, давай же, только для меня и от моих рук, – пробормотал Хисока жаждущим, полным глубокого собственнического чувства голосом, и Гон почувствовал, как возбуждение его достигает пика. Хисока быстро задвигал рукой, сжимая член Гона почти до боли, большим пальцем нажимая на головку, и Гон протяжно, беспомощно застонал, кончая. Хисока продолжал двигать рукой, беря всё до капли, всё, что Гон мог дать, и только когда Гон слабо, протестующе застонал, отнял руку от испачканного смазкой и спермой члена Гона. – Какой же молодец, – довольно протянул Хисока, переворачивая его набок, не давая Гону упасть на испачканную собственной спермой постель. Затем он потянулся к рулону бумажным полотенец на прикроватном столике и вытер сначала собственную руку, а затем – ставший чувствительным член Гона. Гон издал недовольный звук, но позволил – сам он точно не смог бы сейчас ничего сделать, тело ощущалось вялым, расслабленным после оргазма. Закончив с этим, Хисока поднялся с кровати и вдруг подхватил Гона на руки, чего тот совершенно не ожидал. – Ты что делаешь? – спросил он, но не сделал ни единого движения, чтобы высвободиться. Сознание было спокойным, мысли медленно плавали в голове, снесённые волной такого сильного оргазма. Кончать от чужих рук ощущалось совершенно не так, как от своих собственных, и даже если Хисока переходил грань в некоторых моментах, Гон мог признать, что ему… понравилось. Хисока только что дрочил ему, и Гону это понравилось. Кажется, сексуальная фиксация Хисоки оказалась заразительной – иначе Гон не мог этого объяснить. О том, что до этого Хисока был очень близок к тому, чтобы его убить, Гон предпочитал не думать. – Ну, ты ведь не хочешь спать на испачканной постели, – сказал Хисока так, будто это было очевидно. – Да и кровь стоит смыть, кто знает, насколько она грязная. Гон глянул на свою руку, где Хисока оставил кровавый, уже высохший след и вздохнул. Он никогда не узнает, что же всё-таки произошло и почему Хисока был так испачкан кровью, почему настолько потерял над собой контроль. Спрашивать у фокусника не было никакого смысла, Гон знал. Тот либо отшутится, либо солжёт – а скорее всего и то, и другое. Хисока принёс его в ванную и только тогда отпустил. Пол в ванной был холодным, а ноги у Гона – ватные. Сильные эмоции, адреналин, возбуждение, а затем оргазм вытянули из него все силы, и хотелось одного – лечь спать. Он начал смывать с руки засохшую кровь, чувствуя, как норовят закрыться глаза и изо всех сил противясь этому. – Не думал, что ты так легко позволишь мне носить тебя на руках, но не то чтобы я против, – хмыкнул Хисока, по-видимому очень довольный собой. Гон его проигнорировал, лишь кинул в его сторону уставший взгляд. После того, как Гон закончил смывать кровь, Хисока наклонился и проделал то же самое со своей собственной рукой, не давая Гону отойти от раковины. Тот слишком устал, чтобы протестовать, и только без слов последовал за Хисокой на выход, когда тот закончил. Гон уже собирался вернуться к себе в комнату, как его схватили за плечо и развернули. – Твоя постель всё ещё испачкана, – напомнил Хисока, ведя его в сторону… собственной спальни? – Не говори только, что у тебя нет запасного белья, – тяжело ворочая языком, ответил Гон, но не стал протестовать направляющей его руке – он и сам не знал почему. – Хм-м, есть, но его обычно меняют по утрам горничные, – ответил Хисока беспечным тоном, а затем открыл перед Гоном дверь, делая приглашающий жест внутрь. Спальня Хисоки была больше, чем комната Гона, это было очевидно даже если свет в ней был сейчас выключен и детали прятались во тьме. Гон глянул внутрь, замечая большую, – нет, гигантскую даже кровать, а затем неуверенно глянул Хисоке в лицо. В нём опять подняло голову ощущение тревожной, неуверенной осторожности. Хисока улыбнулся и сказал: – На сегодня я с тобой уже закончил, не переживай. – Как-то мне сложно тебе поверить, особенно после того, что произошло, – пробурчал Гон, но на самом деле… на самом деле ему хотелось рискнуть и зайти в спальню Хисоки. Переночевать с ним. Узнать, как вообще выглядит его спальня и как выглядит Хисока с утра, только проснувшийся, без макияжа и идеально уложенных волос. Это желание, это неясное, непонятное любопытство проснулось в нём уже давно, но Гон продолжал запихивать его поглубже, не желая признавать очевидного. Очевидное же состояло в том, что его интересовал Хисока, да к тому же в разных… аспектах, если можно было так выразиться. И всё же по собственной воле ночевать в одной постели с Хисокой было рискованно, учитывая, что в плане секса Гон был… не готов к большему. Хисока был прав, когда сказал, что подрочить Гону было самым невинным, что он мог сделать. Существовали и другие вещи, о которых Гону не хотелось сейчас думать. Он вздохнул, чувствуя, как усталость и желание выспаться давит на виски. Почему всё должно быть так сложно? В этот момент Хисока, видимо устав ждать ответа, наклонился к нему, и когда Гон встретился с лукавым взглядом его жёлтых глаз, сказал: – Ну же, иди ко мне, – а затем протянул к нему руки. Гон только моргнул, а уже в следующее мгновенье его подхватили под бёдра и вздёрнули вверх. Он выдохнул недовольное «Хисока!», – но обвил ноги вокруг чужой талии, позволяя занести себя в комнату и донести до кровати. Он и сам не понимал, почему позволяет Хисоке делать это, почему не сопротивляется ни капли. Когда Хисока неожиданно аккуратно опустил его на постель, Гон сказал, глядя в наполовину скрытое тенями лицо: – Я доверюсь тебе, а ты не лезь ко мне больше. По крайней мере сегодня. Хорошо? Фокусник кивнул, широко улыбаясь: – Без проблем, сладенький. Гон кивнул сам себе, а Хисока выпрямился и добавил: – Я пойду в душ, надеюсь, когда вернусь, ты уже будешь видеть чудесные сны обо мне. – Мечтай, – фыркнул Гон, двигаясь дальше на кровати и залезая под одеяло. Ему не потребовалось много времени, чтобы уснуть, и в эту ночь ему ничего не снилось. * С того дня как-то так вышло, что Гон начал иногда приходить ночевать к Хисоке в спальню. Фокусник его обычно не трогал, а Гон обнаружил, что когда он спал не один, кошмары его мучили гораздо реже и высыпался он потому гораздо лучше. Ну и к тому же ему нравилось видеть заспанное лицо Хисоки, не выбеленное гримом, а вполне человеческое. По утрам фокусник выглядел почти досягаемым, близким в каком-то смысле, и может Гон даже наблюдал за ним, пока тот спал, смотрел с интересом и ещё каким-то чувством за тем, как мерно вздымалась и опускалась его грудь, как едва-едва трепетали ресницы, когда ему снился какой-то его собственный, странный как и он сам сон. Да, может Гон и наблюдал за ним, и не раз, – но об этом он не рассказал бы ни одной живой душе. Это был его секрет – Гон был уверен, что имеет право на один секрет, потому что у Хисоки их было не счесть. К тому же фокусник постоянно лгал или был несерьёзным, и узнать у него хоть какую-то достоверную информацию было на самом деле невероятным подвигом. У Гона, кажется, даже получилось пару раз, хотя он не мог сказать наверняка. Они редко покидали Арену, где у Хисоки периодически проходили сражения, – желающих сразиться за титул Мастера Этажа всегда было хоть отбавляй. И всё же иногда Хисока просто исчезал куда-то – без предупреждения, без единого слова в сторону Гона. Гон не говорил с ним об этом – не хотел признавать, что начинал чувствовать себя неуверенно каждый раз, когда Хисока вот так вот куда-нибудь исчезал. Он не был настолько зависим и мог провести несколько дней в одиночестве, правильно? Если исключить эти исчезновения, жизнь их шла своим установленным порядком. Тренировки продолжались, перемежаемые периодическими заплывами в бассейне или длинными пробежками, и чем дольше они длились, тем лучше Гон становился в том, чтобы управляться с Жвачкой. Он даже немного гордился собой, потому что тренироваться с чем-то невидимым, на одних лишь ощущениях, было не так-то легко. Но у Гона имелась смекалка и отличное ощущение себя в пространстве, а также намётанный глаз – он знал, как Хисока двигался, когда намеревался прицепить к Гону Жвачку, а телом он ощущал лёгкие переливы ауры фокусника, отражавшие его намерения. Даже не имея нэн он мог чувствовать это – оставалось лишь расшифровывать сигналы, посылаемые ему телом. Конечно, его прошедшие тренировки и знания о нэн пригодились ему в том, чтобы разобраться. На это ушло время, много времени, но теперь Гон мог сделать хотя бы что-то, когда Хисока начинал играть с ним в свои кошки-мышки. Едва ощутимые вздохи его ауры на коже Гона могли сказать ему, что Хисока намеревался делать со своей аурой. Конечно, угадывал он не всегда, успевал реагировать тоже не всегда – но это был прогресс, и Гон полнился теплом, когда видел довольную улыбку Хисоки или одобряющий блеск жёлтых глаз. Да, наверное, он слишком сильно зависел от одобрения Хисоки. Наверное, он слишком сильно зависел от Хисоки в целом. Если рассуждать логически, то Гон это прекрасно понимал, – понимал, что они слишком уж сблизились, что это сближение часто происходило стремительно и против его воли – но он ничего не мог с этим поделать. Изменить Хисоку было невозможно, а сложившуюся ситуацию не хотел менять сам Гон. Ему нравилось быть с Хисокой. Нынешняя жизнь Гона, хоть её и нельзя было назвать лёгкой, была всё-таки намного лучше, чем его одинокое прозябание на Китовом острове – Хисока со своими тренировками, подколками, со своим острым вниманием и энергией помог ему очень чётко это понять. Гону отчаянно не хотелось это терять – он не смог бы вновь остаться в одиночестве, он не собирался отпускать то, что у него сейчас было. Не в этот раз. Так время и шло, пока в один прекрасный день Гона не ударило осознанием ситуации окончательно и бесповоротно. Произошло это во время тренировки и естественно при непосредственном вмешательстве Хисоки. Создавалось ощущение, что ничего в жизни Гона не обходилось теперь без вмешательства одного рыжеволосого фокусника. В тот день они уже закончили спарринг, и Гон намеревался принять душ и переодеться – его майка была мокрой от пота и неприятно липла к телу. Именно тогда Хисока, к которому Гон без всякой задней мысли развернулся спиной, вдруг сбил его с ног одним слитным, молниеносным движением. Гон коротко вскрикнул, больно приземляясь на локти и колени, а Хисока прижался к нему сверху – весь будто сделанный из тяжёлых, твёрдых мышц, дополнявшихся горячим дыханием и естественно эрекцией. Гон должен был чего-то такого ждать, на самом деле. Он знал, что иногда Хисока просто не желал себя контролировать, – но он просто не ожидал подобного сразу после чёртовой тренировки. – М-м, Гон, – протянул Хисока, пока Гон пытался прийти в себя. – Ты очень хорошо выглядишь после долгой тренировки. Да и спортивный стиль в одежде тебе так идёт, особенно короткие шорты – кто-нибудь это тебе раньше говорил? – Ты что творишь? – прошипел Гон недовольно, упираясь руками в пол и пытаясь скинуть с себя наглеца. Тело отозвалось тяжёлой усталостью, но остатки адреналина помогли ему собрать силы. – Пока что совершенно ничего, – невинным тоном ответил Хисока, а затем вжался в Гона сильнее, отсекая возможность двигаться, придавливая к полу. – Но скоро, наверное, буду. – Не сейчас! Я в душ хочу! – возразил Гон, тщетно пытаясь высвободиться. Рука Хисоки скользнула ему под майку, прошлась по разгоряченной коже, и Гон чуть не зарычал от бессильного гнева. Хисока всегда это делал. Брал что хотел и когда хотел, невзирая на то, готов ли Гон был это ему дать. Гону это, честно говоря, совершенно осточертело. – Ты ничего не понимаешь, да? Ты не понимаешь слова нет?! – воскликнул Гон, чувствуя, как гнев разливается по телу знакомой горячей волной. Сердце забилось быстро, а лицо горело. Чёртов Хисока. – Я думал ты уже понял, что мне на него плевать, – ответил Хисока безразличным голосом, будто констатировал факт. Он специально это делал, Гон знал, и да, это стало последней каплей. Гон зарычал и как-то – он сам не знал как – извернулся, переворачивая их, прижимая Хисоку к полу, оказываясь сверху. Он сжал руку на чужой шее и наклонился ближе к чужому лицу, к этим невыносимым глазам. – Прекрати лезть ко мне, когда я этого не хочу, – зашипел он прямо Хисоке в лицо, сильнее сжимая его шею, чувствуя биение пульса под своей рукой. Хисока выгнул бровь, и одно это действие ещё больше взъярило Гона. – Или что? Что ты сделаешь? – поинтересовался Хисока, не двигаясь, не пытаясь убрать руку Гона с собственной шеи, будто был уверен, что Гон не причинит ему вреда. Гон лично не был в этом уверен – не сейчас, когда он был так зол. Хисоке нечасто удавалось вот так вывести его из себя, но когда это всё-таки происходило, Гон не мог остановиться. Не мог себя контролировать. – Ты ещё и подначиваешь меня? – процедил Гон, прищуриваясь, усиливая хватку на чужой шее. Грёбаный клоун был невыносим. – Как бы мне ни нравилось это выражение ярости на твоём лице и в твоих замечательных, весьма выразительных к слову глазах, – вздохнул Хисока очень, очень раздражающим тоном, – всё же я прекрасно осознаю, что ничего ты мне не сделаешь, Гон. Гон застыл с открытым ртом, на секунду позабыв о гневе. Насколько самоуверенным Хисока мог вообще быть? – И не потому, что у тебя нет нэн, вовсе нет. Я бы мог лежать тут совершенно беззащитный и не двигаться, а ты бы меня и пальцем не тронул, даже если бы злился, как сейчас. – Он выдержал паузу для эффекта, а затем, не дожидаясь ответа от Гона, продолжил: – А знаешь почему? Потому, что я тебе важен, Гон. – Губы Хисоки растянулись в широкой, довольной улыбке, глаза наполнились медовым удовольствием. – И уйти ты тоже не сможешь – не от меня. Я и тут могу подсказать тебе почему. – Тут он понизил голос и закончил: – Потому что я единственный, кому ты по-настоящему нужен. Гон отнял руку от чужой шеи тут же, будто она была ядовитой змеёй. Он глядел на Хисоку широко раскрытыми глазами, не желая верить в то, что только что услышал. Это… это не могло быть правдой. Другим он тоже был нужен. Гон был нужен, нужен, нужен – а Хисока лгал, да, он всегда лгал, и это тоже не могло быть правдой, не могло. Он отказывался в это верить. – Неправда, – сказал Гон, и голос его легко, очень легко дрожал. – Я нужен не только тебе. – Да неужели? – выгнул бровь Хисока. – Кому же ещё? – М-моя семья и друзья... – начал Гон, отчаянно пытаясь убедить самого себя, но Хисока тут же его перебил: – Ты и сам знаешь, что я не имею в виду твою семью. Да, они любят и ждут тебя – но разве тебе этого достаточно? Смог бы ты сейчас вернуться к ним, прожить свою жизнь на том богом забытом острове? Я так не думаю, – усмехнулся он. – А насчёт твоих друзей... Они никогда не поставят тебя в приоритет. Они не согласны жертвовать тем, что имеют, чтобы тебе стало лучше. – Неправда! Ты ничего об этом не знаешь! Не смей даже говорить о них! – снова взъярился Гон, хотя внутри болело и тянуло какое-то ужасное, тоскливое чувство. – Но это ведь очевидно, Гон, – сказал ему Хисока смягчившимся тоном, глядя на него почти сочувствующе, и это усилило закипавшую в Гоне ярость, убирая боль на второй план. – Если ты так хочешь поговорить о приоритетах, – зло выдавил Гон, игнорируя его слова, – то неужели тем, что игнорируешь моё согласие, ты ставишь меня в приоритет? – О, Гон. – Хисока коснулся рукой его щеки, а в глазах его засветилось какое-то холодное, собственническое и вместе с тем обожающее чувство. – Но я ведь тебя не оставлю. Со мной ты всегда будешь ощущать себя нужным, потому что ты нужен мне. Ты самое замечательное создание, которое мне только приходилось встречать. – Ты не прав, я нужен им, – сказал ему Гон дрогнувшим голосом. В груди будто разверзлась гигантская бездна, и ему было больно. – Нужен, конечно, нужен, – успокаивающим тоном сказал Хисока, поглаживая его по щеке. – Вот только не настолько сильно, как нужен мне. Какой-то частью себя Гон осознавал, что Хисока говорит ему правду. Он обожал Гона, любил какой-то своей, странной любовью, – если это вообще можно было так назвать. Нет, наверное Гон бы это так не назвал. Хисока был в определенном смысле помешан на Гоне – да, так звучало лучше и правильней. Но Хисока был прав, Гон ведь тоже был в каком-то плане помешан на Хисоке. Почему бы ещё он стал терпеть фокусника так долго, почему бы согласился жить с ним на Арене, не попытавшись сбежать ни разу? Губы у Гона задрожали, он ощутил себя готовым разрыдаться, потому что Хисока был прав, во всём прав. Он нужен был Гону, необходим стал ему, и Гон... Гон не представлял своей жизни без Хисоки, без его поддерживающей, ведущей вперёд руки. Один лишь Хисока мог утолить тот завывающий голод, ту острую нужду, заглушить тоску, заставить подняться и идти вперёд. – Ну иди сюда, – ласково сказал ему Хисока, и Гон опустился к нему, уткнулся носом куда-то ему в шею и, сдавшись, зарыдал. – Ничего-ничего, я здесь, я никуда не ухожу, – приговаривал Хисока, поглаживая Гона по спине пока тот выплакивал тяжёлые слёзы, копившиеся в нём очень, очень долго. – Ты нужен мне, ты принадлежишь мне, и я позабочусь о тебе, Гон. Я никуда тебя не отпущу. И почему-то эти слова успокаивали. Хисока был его якорем. Хисока не уйдёт. Хисока был здесь. Гон нужен был ему. И это приносило – по крайней мере сейчас – тихое чувство удовлетворения и какого-то странного спокойствия. В тот момент Гон не задумывался о том, действительно ли Хисока будет с ним всегда, не задавался вопросом, что из сказанного фокусником действительно было правдой. В мыслях билось одно лишь облегчение. Он был нужен. Он был важен. Он больше не будет один.